Текст книги "Самозванец (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Глава 7

– ТРА-ТА-ТА-ТА!!! БААХ! БААХ!!!

Стекло брызнуло в лицо колючим крошевом. Из опущенного окна поравнявшегося с моим такси джипа ударили автоматные очереди. Вспышки. Грохот. Дикая, рвущая плоть боль.

Вынырнул из кошмара рывком, жадно хватая ртом воздух.

Твою мать. Опять этот сон. Что за нахрен? Всё, отстаньте от меня уже, я граф, пошли все в жопу! Переворачиваюсь на другой бок и снова проваливаюсь в спасительную темноту.

………

Пномпень. Киллер в черном мотошлеме поднимает ствол. Пистолет с глушителем, длинная черная трубка смотрит прямо мне в лицо. Плевок огня…

И снова – БАБАХ!!! Грохот такой, что внутренности скручиваются в узел.

Да ептвоюмать, какого черта? У него же навинчен глушитель! Почему гремит, будто он шмаляет по мне из гаубицы⁈ Ну, решил ты меня убить, ну убей, как человек, а будить-то, сука, зачем?

Лежу, хлопаю глазами, пытаясь вынырнуть из кошмара в реальность. Мозг еще плавает где-то между Кронштадтом, Пном, мать его, Пенем и Москвой.

БААААББАААХХХ!!!!!!

Тут рвануло так, что мир перевернулся. Мое тело тут же сработало на старых инстинктах: панически подскочил, пытаясь уйти с линии огня… и со всего маху впечатался лбом во что-то твердое, деревянное и шершавое. Искры из глаз посыпались такие, что можно было прикуривать. Вслед за искрами на волосы посыпался какой-то мусор и щепки.

Прямо у моей ушибленной макушки, сквозь тонкие доски палубы, громовой бас рявкнул:

– Пробанить ствол! Живо, олухи!

Раздался топот босых ног и глухой, шаркающий скрежет.

– Картуз закладывай! – снова надсаживался голос сбоку. Заскрипели снасти, кто-то вновь тяжело протопал босыми пятками, кажется, прямо в моей «каюте». – Протравляй! Товсь!

Только теперь до моего звенящего, контуженного мозга наконец дошло. Это стреляют корабельные пушки! Причем одна из них лупит, судя по звуковым эффектами, буквально рядом со мной.

Когда звон в ушах прошел, я услышал свист ветра в снастях и ощутил мерную качку. Не портовая болтанка, настоящая, морская. Мы идём. Пока я дрых, «Надежда» начала с якоря, вышла из гавани и ушла в море. Отличное начало трёхлетнего путешествия: проспал отплытие

Ну а поскольку войны никакой нет, как давеча любезно сообщил дядюшка Петр Александрович, все происходящее – это салют, мать его, в честь отплытия. Прощальный аккорд для провожающих!

Немного придя в себя, я осознал, что лежу в гамаке в своей каюте и тупо смотрю в близкий, очень близкий потолок. Почерневшие доски, из швов неопрятно торчит просмолённая пакля. Сквозь щели сочится тусклый свет, сыплется труха и доносятся звуки команд, топот босых ног, сквозь которые пробиваются кудахтанье, меланхоличное мычание коровы и отборный, многоэтажный русский мат.

Надо мной – палуба. Подо мной – трюм. А рядом со мной…

Скосив глаза, уставился на соседа. Сосед был отлит из чугуна, весил пудов сто и недобро смотрел на меня чёрным жерлом, заткнутым деревянной пробкой.

Пушка. Прямо посреди каюты стояла, мать её, пушка! На деревянном лафете с маленькими колёсиками, намертво принайтованная толстыми тросами к палубе. Тупорылая, короткая, похожая на спящего английского бульдога, который в любую секунду готов проснуться и откусить тебе ногу. От неё густо несло пушечным салом и пороховой гарью – запах, от которого хотелось одновременно чихнуть и составить завещание.

БААХХ! Снова грохнуло. Да что вы никак не уйметесь-то?

Сел в гамаке, едва не свернув себе шею, и огляделся. Слово «каюта» на этом судне следовало произносить исключительно в извиняющихся кавычках. Клетушка два на три шага, отгороженная от соседей тонкими дощатыми переборками. Причём доски даже не доходили до потолка – над ними зияла сквозная темнота орудийной палубы. Вместо двери – подвешенный к потолку кусок парусины. Звукоизоляция отсутствовала как класс: справа – богатырский храп, слева – пьяное бормотание, впереди – перебранка по-немецки, сзади кто-то остервенело скрёб ложкой по пустой миске. На соседнем сундуке валялись свёрнутые карты, секстант в потёртом футляре и треуголка. Имущество Левенштерна. Мой сосед, собутыльник и личный генератор ночного землетрясения сейчас нёс вахту.

Плавучая коммуналка. Только вместо глухой бабки Зинаиды, ворующей лампочки – двенадцатифунтовое орудие.

Кусок парусины, изображающий дверь, вдруг задрался, и в узкую щель протиснулся Архипыч.

Я думал, мне хреново. Как я ошибался… У верного слуги всё было много хуже.

Лицо старика приобрело изысканный зелёно-серый оттенок, идеальный для маскировки в болоте. Глаза – красные, как у вампира на диете. В трясущихся руках он сжимал медный кувшин, вода из которого ритмично выплёскивалась на пол в такт его крупной дрожи.

– В трюме. С матросами… – произнёс он тоном человека, который сходил на экскурсию в ад, и ему там категорически не понравилось. – Там, батюшка… Темно. Воняет так, что глаза режет. Крысы бегают – во! С добрую кошку размером! Нахальные, твари, пешком по ногам ходят. Сорок мужиков храпят, как медведи. И качает… Ох, Матерь Божья, как качает!

– Понял. Можешь не продолжать, – я поднял руку. Лицо Архипыча было красноречивее слов. Такое выражение я видел у коммерсантов в девяностых после одновременного визита РУБОПа, налоговой и бандитов.

Плеснул воду из кувшина себе в лицо. Жидкость оказалась с отчётливым привкусом дубовой бочки, в которой до воды явно хранили тухлую солонину. Или хуже. Вспомнил тропический душ в пномпеньском отеле – три режима напора, подогрев, гель с ароматом лемонграсса. Тихо застонал. Через месяц я буду вспоминать этот лемонграсс как первую любовь.

– Барин, – Архипыч воровато оглянулся и понизил голос до заговорщицкого шёпота. – А нужник-то где? Я у матросиков пытал – смеются, ироды. Говорят, на корме, «штульц» какой-то. Это что за зверь?

Хороший, экзистенциальный вопрос. Главное-актуальный.

– Пойду, поищу! – обнадежил его я и отправился на поиски.

Так называемые штульцы обнаружились на корме. Деревянная дверца, за ней – крошечный дощатый пенал, эргономично нависающий над бушующим морем.

Зашел осторожненько внутрь, и моя жизнь окончательно разделилась на «до» и «после». Вдоль стенки – деревянная скамья с вырезанной дыркой. А под дыркой – свободное падение в открытый океан. Рёв воды, белая пена, брызги. Всё это бушевало прямо под тем местом, которое в приличном обществе стараются не упоминать.

Сел. Из дыры мгновенно ударил ледяной балтийский сквозняк. Природное биде с температурой плюс пять градусов по Цельсию. Суровая полярная экспедиция для мягкого места. вцепился в край скамьи и задал себе вопрос, который не возникал ни разу за всю предыдущую жизнь: а если сильно качнёт, и я вывалюсь? Утону в толчке… Нет. Стоп. Не задумывайся.

Короче, выбравшись из штульца на палубу, я чувствовал себя ветераном, пережившим боевое крещение. Посмотрел вверх….И тут меня накрыло. Вот это да!

Огромные белые паруса, туго надутые ветром, уходили в свинцовое небо ярусами. Они хлопали, гудели, тянули тяжёлый корпус вперёд с упрямством ломовой лошади. А такелаж… Сотни канатов, переплетённых в безумную паутину. Выглядело это как серверная после землетрясения. И при этом каждый канат – на своём месте. Идеальный порядок, замаскированный под абсолютный хаос.

Босые матросы порхали по вантам, как профессиональные акробаты. Один висел на самом конце длинной реи на высоте пятого этажа и деловито вязал узел. Ветер рвал на нём рубаху. Одно неверное движение – и пятнадцать метров свободного падения с гарантированным летальным исходом. Никакой страховки.

Я машинально огляделся по сторонам, ища взглядом спасательные круги, пробковые жилеты, верёвки с поплавками. Хрен там плавал. Из спасательных средств на шкафуте сиротливо громоздился один-единственный баркас. Одна крупная лодка на семьдесят человек!

Смешно. В прошлой жизни мне приходилось бывать на яхтах – не моих, бизнес-партнеров или крупных инвесторов -и прекрасно знал: у парусника нет педали тормоза. Чтобы подобрать упавшего, нужно убрать паруса, развернуться, лечь в дрейф. Это займёт добрых полчаса. В ледяной штормовой воде человек столько может и не протянуть. Упал – считай, покойник.

Вернувшись в каюту, увидел, что слуга готовит бритвенные принадлежности. Неловко балансируя на шатающейся палубе, Архипыч извлёк из баула опасную бритву, помазок и мыло. Горячей воды на камбузе он, по его словам, добился «чудом и лестью» – выпросил у кока половину жестяного чайника.

– Задерите подбородочек-с, – привычно прошамкал он, пристраивая лезвие к моему кадыку.

Это действие и в спокойной обстановке вызывало у меня оторопь. А корабль-то качает!

Бритва чиркнула вправо. Я дёрнулся влево. Архипыч, хватаясь за переборку, плюхнулся мне на колени. Мыльная пена полетела на пушку.

– Архипыч, ёпт! Ты мне ухо чуть не срезал!

– Виноват-с, барин! Волна, окаянная!

Второй заход. Лезвие коснулось щеки – и палуба ушла из-под ног в другую сторону. Бритва поехала вниз, оставив на скуле тонкую алую полоску.

– Ай!

– Не шевелитесь-с! – взвыл Архипыч, вцепившись в мой подбородок, как утопающий в бревно. Глаза его были зажмурены. Он брил меня вслепую, неожиданно, полностью верив в результат Провидения.

– Ты хоть глаза открой!

– Не могу-с! Как открою – всё кругом плывёт, и мутит-с!

Корабль издевательски подкинул нас, как злая нянька – колыбель с нелюбимым младенцем. Архипыч елозил бритвой по моей физиономии, зажмурившись и шёпотом читая «Отче наш». Я сидел, вцепившись в край сундука, и тоже молился. Только молча и матом.

К завершению процедуры на моем лице было три пореза, на полу – лужа мыльной воды, а на лафете пушки – отпечаток Архипычевой пятерни. Зато выбрит. Почти.

– Готово-с, – Архипыч отступил, утирая пот и крестясь. – Ежели завтра опять бриться, – упреждайте загодя. Я хоть помолюсь вечером за ваше здравие!

Наш милый разговор вдруг прервал звон корабельного колокола: Бамм! Бамм! Бамм!

Это отбивали склянки. Восемь ударов. Систему склянок я пока не вкурил. Ещё один пункт в список «что надо выучить, чтобы не выглядеть идиотом». Вышел на палубу, окинул ее взглядом, как доброй знакомой, кивнул корове.

– Граф! – окликнул меня мичман из вчерашних собутыльников, кажется Ромберг. – Извольте завтракать! Господа офицеры уже за столом-с!

Я бросил взгляд на матроса на рее. Пацан беззаботно болтал ногами над бездной. Ему не было страшно, он в этом вырос. Опасная, смертельная, но привычная среда обитания. Привыкну ли я, до того как меня смоет волна или зарежет изверг с бритвой?

Оптимизм, Федя. Оптимизм.

На этой мысли я пошёл завтракать.

* * *

Кают-компания располагалась на корме, под шканцами. Я спустился по трапу и тут же приложился лбом о притолоку. Звук получился сочный, гулкий – как удар в корабельный колокол. Только колокол отбил склянки, а мой лоб отбил количество раз, которое я за два дня на этом корабле врезался головой во что-нибудь твёрдое.

Потолки здесь проектировались для людей ростом метр шестьдесят. Или для гномов. Федькины примерно метр семьдесят пять – уже негабарит. А ведь я ещё не самый высокий на борту. Как тут Крузенштерн ходит – загадка. Вероятно, за тридцать лет на флоте вырабатывается рефлекс пригибаться на уровне спинного мозга.

Длинный стол, лавки по бокам, качающиеся лампы. Свет сочился через кормовые окна – мутный, желтоватый, как процеженный сквозь бутылочное стекло. За столом – офицеры. Крузенштерн во главе, прямой, как грот-мачта. По бокам – мои вчерашние собутыльники: рыжий здоровяк Ратманов, юные братья Коцебу, однокашник Фаддей Беллинсгаузен ещё несколько лиц, которые вчера сливались в ромовом тумане, а сегодня обрели резкость и индивидуальность.

Стоило войти, и разговоры стихли. На меня уставились. Не враждебно – оценивающе. Как на чужака, забредшего не в тот район.

– Граф Толстой? – Крузенштерн приподнял бровь на миллиметр.– Вы, кажется, ошиблись столом. Ваше место – у посланника.

– Понятно. И где же его превосходительство? – поинтересовался я.

– У себя в каюте. Отсыпаются с дороги, – ответил старший лейтенант Ратманов.

– Так точно, – усмехнувшись, подтвердил Левенштерн, намазывая масло на хлеб. – Прибыли-с глубокой ночью. Вы как раз в это время изволили весьма крепко почивать.

Ага, значит, пока мы тут глушили ром и клялись друг другу в вечной дружбе, на борт тихо загрузился руководитель всей этой туристической поездки. Скоро придется показаться ему на глаза. И молиться, чтобы он не задался вопросом, почему его живописец обучался в Морском корпусе.

– Раз так, присаживайтесь, граф – смилостивился капитан. – Но на будущее – извольте обедать с посланником. Кают-компания, как видите, едва вмещает штатных офицеров! Вы по бумагам приписаны к посольской свите, так что трапезничать изволите с начальством.

Ну надо же! Оказывается тут тоже есть разделение на топ-менеджмент и производственный отдел. И мне, получается, придется хлебать суп и грызть солонину в компании душных чиновников и ботаников, выслушивая разглагольствования Резанова о высоких материях, вместо того чтобы травить байки с нормальными флотскими мужиками. Скукотища. С другой стороны – у посланника наверняка и вино получше, и пайка пожирнее. Ладно, разберемся по ходу пьесы.

Завтрак в кают-компании оказался совсем не таким, как я себе нафантазировал. Наслушавшись вчера баек про суровый морской быт, я уже морально готовился ломать зубы о каменные сухари и жевать просмоленную солонину, что при матушке Екатерине гавкала.

Ничего подобного. На столе дымилась здоровенная сковорода с яичницей на сале, лежали пышные ломти свежего хлеба и нарезанный окорок. Затем подали кофе и чай. Плавучая зооферма на верхней палубе, через которую я вчера пробирался, исправно давала свои плоды. Офицеры Императорского флота питались вполне прилично – по крайней мере, пока мы не ушли далеко от берегов, а куры нестись еще не передумали.

– Послушайте, граф, – Ратманов отложил вилку и уставился на меня своим тяжелым, немигающим взглядом матерого волкодава. – Раз уж мы с вами за одним столом сидим, запомните главное корабельное правило. На борту Бог, царь и воинский начальник – это капитан Крузенштерн. Его приказы не обсуждаются, не обдумываются и выполняются беспрекословно. Вы, хоть и «свитский», – тоже подчиняетесь капитану. Кем бы вы там по бумагам ни числились – хоть матросом, хоть художником, хоть личным посланником императора. Ясно?

– Предельно, – кивнул я. Субординация – дело святое, плавали, знаем.

– Вот и славно. И мой вам добрый совет сухопутному человеку: когда начнется настоящий шторм, сидите в своей каюте в обнимку с пушкой и молитесь. На верхнюю палубу – не суйтесь ни под каким видом. Волна ударит – слижет за борт так, что пискнуть не успеете.

Я понимающе хмыкнул, вспомнив свою утреннюю ревизию корабля.

– Кстати, о грустном. Прогулявшись по палубе, я как-то не заметил ни спасательных кругов, ни верёвок с поплавками. На шкафуте торчит одна-единственная лодка на весь экипаж. Случись что – как вытаскивать-то будете?

Офицеры за столом как-то разом помрачнели и переглянулись. Звякнула о тарелку чья-то ложка.

– Никак, граф, – Левенштерн криво усмехнулся и потянулся за бутылкой мадеры. – Нет у нас никаких спасательных кругов. Инерция у груженого корабля колоссальная, тормозов не предусмотрено. Против ветра корабль ходить не умеет-с. Пока вахтенный доложит, пока рифы возьмут, пока судно в дрейф ляжет и шлюпку на талях спустят… Пройдет полчаса. В ледяной штормовой воде человек столько не живет. Судовая статистика-с.

– У нас на флоте закон суровый, – веско добавил Ратманов. – Кто за борт упал – того Нептун забрал. Поэтому держитесь за ванты крепче, ваше сиятельство.

Ндааа… Оптимистичненько. Но что поделать – придется приспосабливаться.

После плотного завтрака я вновь поднялся на палубу. Внезапно тут обнаружилось несколько новых персонажей!

Выглядели эти господа на палубе военного шлюпа абсолютно чужеродно. Разодетые по последней петербургской моде, в щегольских сюртуках и тонких плащах, они лениво рассматривали грубые снасти в золотые лорнеты, громко и беззаботно щебеча по-французски. Один из них самозабвенно играл с кудрявым пуделем, лаявшим на всех и путавшимся под ногами матросов.

Заметив мою одинокую фигуру у фальшборта, пестрая компания решительно направилась знакомиться. Оказалось, это «кавалеры посольства» – сопровождающие Резанова лица. Посыпались представления, зазвучали аристкратические фамилии: князь Ухтомский, барон Ливен, Тургенев, Козицкий, Соймонов. Молодые люди тут же наперебой бросились жаловаться мне на тяжкую судьбину.

– Представляете, граф Федор Иванович, – капризно скривился Козицкий, брезгливо обмахиваясь надушенным платком. – На этом деревянном корыте ни одна сволочь не желает налить нам кофею! Камергер Резанов еще изволят почивать, слуги не смеют будить, а мы вынуждены терпеть утренний голод!

– Говорят, вы уже откушали с морскими офицерами? – завистливо вздохнул Ухтомский, опуская пуделя на палубу. – Счастливец!

– А вот я бы с этими неотесанными мужланами за один стол ни в жизнь не сел, – презрительно процедил сквозь зубы надменный барон Ливен. – От них несет дегтем и кислой капустой! Они всего лишь обслуга, нанятая государством везти нас в Америку, а гонору – словно у принцев крови!

Не успел он закончить свою снобскую тираду, как пудель Ухтомского, звонко тявкнув, бросился прямо под ноги пробегавшему мимо матросу с тяжелой бухтой каната. Матрос, пытаясь не отдавить дорогой псине лапы, неловко шарахнулся в сторону и с грохотом рухнул на доски, чудом не сломав ногу.

– Это что за цирк на шкафуте⁈ – ударил с мостика громовой голос.

По трапу, сжимая кулаки так, что побелели костяшки, стремительно спускался капитан Крузенштерн. Лицо его по цвету соперничало с вареным крабом.

– Господа! Вы находитесь на военном корабле Его Императорского Величества, а не на гулянье в Летнем саду! Ваши животные и ваше праздное шатание мешают команде работать с парусами! Извольте убрать собаку и не путаться под ногами!

– Осторожнее на поворотах, господин капитан! – вскинулся Ливен, нагло разглядывая багровеющего Крузенштерна через лорнет. – Мы состоим в личной свите посланника, а не в вашей матросской команде. И приказывать нам вы не имеете никакого права!

Крузенштерн нахмурился и отвернулся, бормоча себе под нос что-то по-немецки. Видимо, наглый Ливен в чем-то был прав: капитан действительно не имел права нам приказывать.

Наблюдая за этой сценой, я мысленно присвистнул. Классика жанра. Золотые мальчики искренне верили в свою безнаказанность, совершенно не отдупляя, что в океане связи высокопоставленных папиков не работают.

Словно подтверждая мои мысли, Балтика решила показать свой стервозный характер. Ветер заметно посвежел, небо налилось тяжелым свинцом, а волны стали выше и злее. Корабль кренился так, что мокрая палуба то и дело уходила из-под ног.

Сверху, в хитросплетении снастей, копошились матросы, беря рифы – уменьшая площадь парусов. Задрав голову, я наблюдал за одним из них. Тот самый пацан, лет семнадцати, не больше. Сейчас он висел на рее грот-мачты, на безумной высоте, отчаянно борясь с непокорным парусиновым полотном.

И тут корабль резко, с тошнотворным провалом, рухнул в очередную волну. Нога мальчишки соскользнула с мокрого каната.

Время замедлилось. Как всегда в моменты, когда замедление ему совсем не нравится. Руки раскинуты, хватают пустоту. Рот открыт, но крика не слышно за ветром. Пять метров. Десять. Пятнадцать. Глухой удар о воду. Всплеск. Белая пена. И – тишина.

Секунда. Потом – крики:

– Человек за бортом!

Суета, беготня. Кто-то тычет пальцем в воду.

– Где он⁈

– Вон, голова!

– Шлюпку!

– Какую шлюпку, дурак, вон волнение какое!

Матросы застыли в растерянности. Тут вот какая штука: парусник задний ход дать не может. Пока то да се – парень скроется из виду. А то и хуже – прихватит его мышечный спазм, и все, привет, владычица морская. Поэтому-то часть упавших за борт даже не пытаются спасти.

Вдруг слева раздался легкомысленный смех. Оглянувшись, вижу, что это барон Ливен с Козицким и компанией насмехались над бедолагой, разглядывая его в лорнеты.

– Одним ртом меньше на казенном довольствии. Право слово, хоть запасы пресной воды сохраним. Может, Анатолю на его пуделя теперь хватит! – криво ухмыляясь, произнес он.

– Истинно так-с, – лениво поддержал его Козицкий, брезгливо отряхивая рукав от долетевших соленых брызг. – Эти флотские мужланы – сплошь тупорылые. Даже за веревку держаться толком не умеют, куда уж им до Америки плыть!

– Не извольте расстраиваться, господа, бабы новых мужиков нарожают, – философски заметил князь Ухтомский, поглаживая жмущегося к его ногам пуделя. – Главное, чтобы этакие пустяки нас не задержали.

Короче, никто парню не поможет: вот что я понял из этого гнилого базара.

Мгновение – и тело уже действовало. Пальцы рвали пуговицы мундира, плечи стряхивали ткань, ноги несли на борт. Реакция графа Толстого оказалось быстрее мыслей бизнесмена Поплавского.

Вторая секунда – проснулось чувство самосохранения. Ледяная вода. Судороги. Без шлюпки. Без страховки. «Упал – Нептун забрал». Это верная смерть, идиот. Стой. Стой!

Третья секунда – я уже стоял на планшире. Ветер в лицо. Серая вода внизу. И где-то там, в этой серости, – пацан. Молодой совсем. Захлёбывается.

Мозг заорал: «Стой, идиот! Ледяная вода, судороги, без шлюпки – верная смерть!» А тело Федьки уже рвалось вперёд, как бешеный конь, которому дали шенкеля. Внутри меня снова щёлкнуло – легко, дерзко, почти радостно. Прежний «я» никогда бы не прыгнул. Но молодой отморозок внутри уже кричал: «Погнали! Похеру мороз. Хочешь спасти – спасай!» Я не успел себя остановить. Просто не стал.

Кто-то из мажоров крикнул:

– Граф, стойте! Куда вы, сударь?

Толчок. Шаг в пустоту. Ветер рванул рубаху, серая вода – ближе, ближе, ближе.

И одна дурацкая мысль, лезет, сука в голову: «А Федька-то вообще плавать умеет?»