Текст книги "Самозванец (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Глава 8

Удар о воду – будто в бетонную стену. Ледяная вода сковала грудь, перед глазами померк свет, сменившись зеленовато-серой, мутной мглой. В уши ударил тяжелый, утробный гул штормового моря.

Взрослый разумный мозг заорал матом: «Слышь, дебил малолетний, какого хрена ты прыгнул⁈» Попытался вынырнуть и понял, что не получится: сапоги из отличной кожи напитались водой, чугуном тянули на дно. Усилием воли подавляю приступ паники. Секунда возни с разбухшими голенищами – один сапог соскользнул и пошел ко дну. Еще рывок – прощай, второй! Минус десять полновесных имперских рублей. Зато ноги мгновенно ощутили невероятную легкость.

Мощно оттолкнувшись ногами, я рванул наверх. К воздуху, к свету.

Пробив поверхность воды, судорожно, я с хрипом глотнул воздух и в ту же секунду получил наотмашь по лицу тяжелой, свинцовой волной. Соленые брызги ослепили, во рту разлилась мерзкая горечь, но я упрямо замотал головой, смахивая воду с глаз.

Где он⁈

Поднявшись на гребне очередной волны, я зацепился взглядом за черную точку метрах в пятидесяти от себя. Барахтается. Живой.

Ну, теперь у него есть все шансы. Начал плыть и тут же понял – Федя плавать умеет, но по-дурацки, неуклюжими саженками. Тут же включил память из своей прошлой жизни и выдал техничный спортивный кроль. Впервые я вел тело Федьки в экстремальной ситуации, и оно прекрасно подчинялось. Руки работали как лопасти, сокращая дистанцию.

Хорошо быть молодым!

Еще несколько гребков, и – вот он, утопленник. Подплываю к нему сбоку. Пацан совсем плох. Упав с такой высоты, он явно ударился о воду, наглотался, и теперь паниковал. Волосы облепили голову, глаза белые от ужаса, рот хватает воду пополам с воздухом. Увидев меня, парень издал булькающий хрип и инстинктивно вскинул руки, пытаясь мертвой хваткой вцепиться в шею своего спасителя.

Нет, чувак, так не пойдет. Повиснешь на мне – утонем оба. Утащит на дно, как гиря.

Только увидав его безумные глаза, я не стал миндальничать и вести светские беседы. Сходу выдал короткий, жесткий хук с правой прямо в мокрое, перекошенное от ужаса лицо. Хлестко. От души. Уж не помню кто меня этому обучал – инструктор по серфингу в Мексике или кино про спасателей Малибу. Не важно – работает же!

Парень дернулся, захлебнулся и на секунду обмяк, оглушенный неожиданной плюхой. Мне этой секунды хватило. Загреб со спины, намертво вцепился в торчащую на затылке косичку-тупей, рывком запрокинул его голову так, чтобы лицо оставалось над водой.

– Держу! – рявкнул я ему в ухо, отплевываясь от соленой пены.

Краем глаза оценил обстановку. Хреновая была обстановка. «Надежда» ушла вперед на добрых пару кабельтов. Сейчас корабль тяжело дрейфовал, полотна парусов с хлопаньем спускали на реи. На шкафуте копошились крошечные фигурки – матросы отчаянно возились с талями, пытаясь спустить тяжелый баркас. Это надолго. А ледяная вода уже начала впиваться в мышцы тысячами иголок.

Мальчишка снова забился в моих руках, пытаясь вывернуться. Надо было срочно гасить истерику, иначе мы тут оба ко дна пойдем.

– Эй! – я изо всех сил встряхнул его за тупей.

– Как звать⁈

– Е-е-ефимка… – выстучал он зубами, пуская пузыри.

– Слушай сюда, Ефимка. Дыши ровно. Руками не сучи, ногами не бей. Дернешься еще раз – сам тебя сам на дно пущу, понял меня⁈

– П-понял, б-барин… – проскулил он.

– Какой я тебе барин здесь, в луже? Мы сейчас с тобой два поплавка. Ты откуда родом, поплавок?

– С-под Р… Рязани…

– Вооот! Вспоминай рязанские пироги, Ефим! Жратву хорошую вспоминай! Держись за воду, мать твою! Сейчас нас вытащат, и я тебе лично стакан водки налью, слышишь⁈ Водку-то любишь?

– Н… нет!

– Вот дурак ты, Ефимка! Ну, тогда спирта. Чистейшего, неразбавленного. А как в Копенгаген придем – самую грудастую девку портовую тебе подгоню, понял меня⁈

Тут парень, отплевывая ледяную воду, извернулся и вновь попытался меня обхватить. Пришлось врезать снова – на этот раз локтем в подбородок. Тот лязгнул зубами, и я снова ухватил его за тупей.

– Фима, нет! Ты попутал! Я не баба, меня лапать не надо!

– Простить… Ваше благо… тфу…

– Воот. Думай о сиськах, Ефим! Думай о спирте! Не сметь отключаться!

Моя психотерапия (и, конечно, пиз… удары), наконец, сработала. Пацан продолжал мелко трястись от пробирающего до костей холода, губы посинели, но паниковать и вырываться перестал. Мы качались на высоких серых волнах Балтики, поддерживаемые моей руганью и… надеждой на прибытие лодки. С другой Надежды.

Спустя вечность на гребень соседней волны наконец-то взлетел острый нос баркаса.

– Гребите, черти! Навались! – донесся до нас надрывный крик офицера. Это оказался Головачев, стоявший, несмотря на волну, в полный рост на носу шлюпки.

Кажется, выжили. Спасение близко. Крузенштерн не решился потерять графа. Понятное дело – потом писанины не оберешься!

Крепкие, мозолистые руки ухватили меня за воротник мокрого сюртука и втащили в баркас следом за полумертвым Ефимкой.

Перевалившись через борт, я рухнул на дощатое дно лодки, тяжело дыша и выплевывая горькую балтийскую воду. Суконный сюртук, напитавшись влагой, казался тяжеленным. Зубы выбивали барабанную дробь. Сапоги – тю-тю. Матросы на веслах смотрели на меня с каким-то благоговейным ужасом. В их картине мира барин, сигающий в ледяной шторм ради простого мужика, был сродни второму пришествию.

– Жив, Сергунов? – загалдели гребцы, когда Ефимка тоже оказался на борту. – Это как же тебя угораздило?

– Сам… не знаю… Сомлел, видно! – оправдывался марсовый, такой же мокрый и заледенелый как и я.

– Навались, братцы! – гаркнул лейтенант Головачев. – Левый греби, правый табань! К борту!

Пока мы плыли к «Надежде», я окончательно заледенел. Август месяц, мать его! Вот есть же дураки, кто ездит отдыхать на Балтику! Ее и пить-то не стоит, не то что купаться.

Вот, наконец, и борт. Подъем по штормтрапу – болтающейся веревочной лестнице – оказался тем еще квестом. Меня швыряло вместе с лодкой, борт «Надежды» то взмывал вверх, то обрушивался вниз, но на адреналине я всё-таки вскарабкался наверх и перевалился через фальшборт на твердую палубу.

Вокруг меня тут же образовалась внушительная лужа. Офицеры – Ромберг, Беллинсгаузен, Левенштерн – смотрели молча, но в их взглядах читалось такое густое, неразбавленное уважение, которое ни в каком веке за деньги не купишь.

Только Ратманов смотрел иначе. Он стоял чуть в стороне, скрестив на груди тяжёлые ручки, и в его рыжих глазах не было ни капли восхищения.

– Был бы я капитаном, – негромко произнёс он, – вы бы оба остались за кормой. Корабль не ложится в дрейф ради одной матроса. И тем более – ради штатского дурака, который за ним сиганул. Благодарите Ивана Фёдоровича за его доброту, – Ратманов повернулся в сторону шканцев, где уже появился Крузенштерн. – Другой капитан не стал бы останавливаться.

И отошёл.

– Вот именно. Лейтенант прав! – внезапно поддержал его князь Ухтомцев. – Нечего эту челядь жалеть.

– Помер Ефим – да и хрен с ним! – весело хохотнул изящный Ливен, поправляя поднятый воротник непромокаемого плаща. – Одним ртом меньше на казенном довольствии. Право слово, хоть пресной воды меньше бы потратили.

Толпу раздвинул Крузенштерн. Бледное лицо капитана не выражало никакой симпатии ни ко мне, ни к моему поступку, челюсти сжаты, желваки ходили ходуном.

– Граф, вы в своем уме⁈ – его голос звенел от напряжения, пробиваясь сквозь шум ветра. – Какого дьявола вы прыгнули⁈ Ведь вы могли погибнуть. Вы – член посольской свиты, а не спасательный буй!

Не зная, что делать с таким неожиданным обвинением, я «включил дурака».

– Он с грот-мачты рухнул, господин капитан. С такой высоты об воду приложился – оглушило наверняка. Сам бы он не выплыл, пошел бы ко дну топором. А я плаваю хорошо. Чего казенному добру пропадать?

Крузенштерн осекся.

– Однако, граф, – уже мягче произнес он, – прошу вас не своевольничать. Вы – пассажир. Вам не положено. Все, что надо, сделают офицеры и команда корабля!

– Что за шум, господа? Почему спустили паруса и стоим?

За разговорами мы и не заметили, как из дверей кормовой надстройки вышел Николай Петрович Резанов. Главный босс нашей туристической поездки был закутан в богатый плащ на собольем меху поверх домашнего халата, лицо заспанное, но надменное.

«Халат, меха, заспанная морда. Пока мы тут тонули, камергер почивать изволили, – пришла мне в голову мысль. – Классика жанра: прораб спит, узбеки пашут».

Увидев меня, стекающего водой на палубу, и полуживого матроса, которого как раз уносили в лазарет, Резанов сразу все понял и лицо его расплылось в снисходительно-торжествующей улыбке. Он не мог упустить шанса уколоть Крузенштерна, с которым они уже начали делить власть.

– Ах, граф! Ай да молодец! – Резанов громко, чтобы слышала вся палуба, всплеснул руками. – Вот извольте видеть, Иван Федорович, какие отчаянные люди служат в моей посольской свите! Уж на что штатский человек, художник, а даст фору любому вашему хваленому морскому волку!

Крузенштерн скрипнул зубами и демонстративно отвернулся. Очки в этом раунде Резанов забрал себе.

– Кстати, граф, – камергер сделал шаг в сторону, открывая прятавшуюся за его спиной щуплую фигуру. – Познакомьтесь. Ваш коллега, академик живописи Степан Курляндцев.

Худой, носатый господин с жидкими волосиками окинул меня восхищенным взглядом.

– Поразительная экспрессия, ваше сиятельство! – затараторил настоящий художник. – Эта борьба человека со стихией! Нам непременно нужно будет на досуге обсудить, как выстраивать перспективу бушующего моря в традициях голландской школы!

Твою мать. Вот только разговоров об искусстве мне сейчас не хватало. Я в живописи разбирался исключительно на уровне цены за квадратный сантиметр холста. Ну и еще голых баб Рембранта. Или Рубенса?

– Обязательно, Степан… эээ… Батькович, – простучал я зубами. – Выстроим всё. В лучших традициях. Как только воду из ушей вытряхну, так сразу!

Мое спасение явилось в лице Архипыча. Старик, выскочив на палубу, оттолкнул академика живописи. Всё еще зеленоватого цвета от морской болезни, слуга увидев мокрого барина, мгновенно забыл о собственной тошноте.

– Батюшка, Фёдор Иваныч! Да что ж это делается-то⁈ – взвыл Архипыч на всю палубу. – Я ж ему только с утра чистое белье выдал! Сюртук аглицкого сукна, сторублевой цены! А он в ем – шлеп! – как легавая собака за уткой в болото!

– Архипыч, не ори… – поморщился я.

– И ладно б за уткой! – не унимался старик, хватая меня под локоть и утаскивая в сторону кают. – А то за каким-то чумазым охламоном! Батюшка, Федор Иванович, ну вы ж граф, а не рыбак какой! У вас в деревне своих Гришек да Петек пруд пруди, хоть каждый день в реке топи! Идемте в тепло, Христа ради, пока вас чахотка не прибрала! А сапоги-то что, утопли?

Мы пошли было к каюте, но путь нам преградил Карл Эспенберг – судовой лекарь. Бесцеремонно отстранив причитающего слугу, он цепко заглянул мне в глаза, оттянул веко и быстро прощупал пульс на моем ледяном запястье.

– Воду в легкие брали, граф? Дышать больно? – по-деловому, без всяких сословных расшаркиваний осведомился доктор.

– Нет, – я с трудом разжал стучащие зубы, стараясь изо всех сил не прикусить язык. – Только глотнул немного…

– Жить будете. Но переохлаждение сильнейшее. – Эспенберг обернулся к моему слуге и сунул ему в руки пузатую бутыль темного стекла. – Раздеть догола и растереть камфорой. А затем – вот это, внутрь и снаружи. Чистейший спиритус вини. Спирт, проще говоря. Если до утра начнется жар – немедленно зовите меня.

Через пять минут в моей тесной каюте, прямо под жерлом молчаливой пушки, Архипыч сорвал с меня мокрое сукно. Он откупорил выданную доктором бутыль с «шпиртус вини» и, не тратя времени на рюмки, щедро плеснул пахучую жидкость себе на жесткие, мозолистые ладони.

– Терпите, батюшка! – крякнул он и принялся с остервенением натирать мне грудь и спину, сдирая кожу едва ли не до мяса.

Я терпел ровно полминуты, потом перехватил его руку.

– Вот ты вроде старый человек, Архипыч. А все учить тебя надо! – ласково пожурил я старика, забирая бутылку и делая хороший глоток прямо из горла. Архипыч охнул. То ли от возмущения, то ли от зависти.

По пищеводу прокатился жидкий огонь, взрываясь в желудке теплом. Я с шумом выдохнул, чувствуя, как уходит дрожь, а на смену ей приходит приятная, тяжелая усталость.

– Вот как надо. Чего добропереводить.

Приятное тепло от выпитого спирта еще только начало расходиться по жилам. Тут я вспомнил про своего «крестника». Пацан сказал – пацан сделал. Торопливо накинул сухой сюртук, прихватил бутыль с остатками спирта и вышел из каюты.

Ефимку я нашел в матросском кубрике на нижней палубе. Он сидел на рундуке, завернутый в два колючих шерстяных одеяла, и мелко трясся, стуча зубами так, что казалось, они сейчас они раскрошатся. Только тут я осмотрел спасенного. Молод, худощав, простодушное курносое лицо. Увидев меня, он попытался было вскочить, но я жестом усадил его обратно.

– Ладно, сиди, утопленник. Я ж тебе обещал лекарство, – я достал металлическую кружку и плеснул на донышко прозрачной огненной жидкости. Ефимка недоверчиво понюхал кружку и отшатнулся.

– Ваше сиятельство… дык это ж чистый огонь! Он же мне всю нутрю сожжет! – Не сожжет, если пить по науке, – усмехнулся я, включая опытного наставника.

– Смотри сюда и запоминай, пока я добрый. Значит так: сначала делаешь полный, глубокий выдох. Выдохнул? Теперь залпом вливаешь это в себя. Глотаешь. И сразу же делаешь медленный глубокий вдох носом, а выдыхаешь через рот. Понял? Именно так. Иначе все легкие себе выкашляешь!

Матрос неуверенно кивнул.

– Ну, давай. За твое второе рождение.

Ефимка зажмурился, с шумом выдохнул весь воздух из легких и мужественно опрокинул кружку. Его кадык дернулся. Он послушно втянул воздух носом, шумно выдохнул ртом… и его глаза полезли на лоб. Но кашля не было. Вместо этого бледное лицо парня стремительно начало розоветь, а крупная дрожь стала униматься.

– Итить-колотить… – благоговейно просипел он. – И правда… Как солнышко внутрях взошло. И горло не дерет! Спаси Бог вашсясьво, Фёдор Иваныч! Век не забуду науки вашей!

Я только хмыкнул, забирая кружку.

– Тут, братец, главное дело – тренировка. Как и в плавании.

Ночью меня накрыло.

Сначала – мелкая, противная дрожь, которая не унимала ни спирта, ни два одеяла, ни тулуп, которым Архипыч укутал меня всего на поверхности, как младенца. Потом – жар. Лоб горел, во рту пересохло, а в черепе раскачивался чугунный маятник. Пушка в вентиляции каюты двоилась и троилась, и в Бреду мне казалось, что все три целятся мне в голову.

Архипыч, забывший про собственную морскую, сидел рядом на сундуке и менял мокрые тряпки от болезни на лбу. Бормотал молитвы. Крестился. Привычная программа.

Под утро жар отпустил, сменившись тяжёлой, ватной слабостью и чудовищным насморком. Я лежал в гамаке, гнусаво дышал ртом, и чувствовал себя так, словно меня пропустили через мясорубку, а потом неаккуратно собрали обратно. Балтика выставила счёт – и счётчик оказался нехилый. Как же хорошо, что я молод и силен. В прежнем теле не обошлось ыб без какой-нибудь гадости типа простатита.

Эспенберг заглянул в утро, пощупал пульс, взглянул в горло и вынес заключение:

– Горячка миновала. Крепкий организм, граф. Но сутки надо полежать. Без разговоров.

Сутки. Целые сутки в деревянном гробу под пушечным стволом. С потолка капало, у переборкой храпел Левенштерн, а из-под «двери» тянуло сквозняком и курятником. Курорт.

Ближе к полудню парусина, заменявшая дверь, зашевелилась, и в каюту бочком протиснулась Ефимка. Чисто умытый, с повязкой на лбу, в сухой матросской тужурке – живой и здоровый. В руках он бережно нес дымящуюся жестяную кружку.

– Вашество, Фёдор Иваныч… Вот, с камбуза принёс. Сбитень-с. Кок для вас заварил с мёдом и лимоном. Сказал – от простуды первейшее средство.

Я приподнялся на локте и взял чашку.

– Спасибо, Ефим. Живой, стало быть?

– Живой, вашесяс-во! Благодаря вам, – парень шмыгнул носом и потупился. – Я тут это… Ежели чего надо будет – вы только скажите. Я мигом. Воды принесут, или чаю, или там… Чего прикажут.

– Пока – ничего. И, Ефимка… – я отхлебнул обжигающий, сладкий, пряный глоток. – Больше не падай.

– Никак нет, вашесяс-во! – он вытянулся, как на просмотру, хлопнув босыми пятками. – Разрешите идти?

– Иди.

Ефимка исчез за парусиной. А я откинулся в гамаке, грея руки о кружку и размышляя: вот, значит, как это работает в девятнадцатом веке. Спас человека – получил человека. Должника. На всю жизнь. Такие связи здесь крепче контрактов, надежней расписок, вернее нотариальных печатей. Ефимка теперь мой. Не по праву – по совести.

А свой человек в матросском кубрике – это глаза, уши и ноги там, куда графу соваться не пристало.

На следующий день, почувствовав себя заметно лучше, я решил прогуляться по палубе.

Но не успел я выйти из кубрика, и тут сквозь доски переборок до меня донесся новый, тревожный звук. Ритмичный, тяжелый лязг металла о металл. Скрип дерева. Плеск воды. И отборный, многоэтажный мат, в котором угадывались командные интонации Ратманова. Оглянулся и увидел, что на шкафуте – пространстве между фок и грот-мачтами – происходит нечто странное.

Чертовски странное!

Глава 9

Под удивленными взглядами коровы и квохтанье кур матросы с перекошенными от натуги лицами остервенело налегали на рычаги двух трюмных помп. С хрипом раскачивались вверх-вниз здоровые коромысла. Из патрубков хлестала чёрная вонючая жижа и с шумом летела за борт.

Не успел я спросить, что за фигня творится, как и главного трюмного люка показались Крузенштерн и Ратманов. Нарядные мундиры перепачканы в какой-то слизи, Крузенштерн всклокоченный, красный и злой, Ратманов – просто злой.

– … И Лисянский имеет наглость утверждать, что этому корыту три года⁈ – бушевал старший лейтенант, брезгливо отряхивая рукав. – Да у нее пазы расходятся от балтийской зыби! Я пальцем ковырнул шпангоут – труха! А что в океане будет?

Крузенштерн болезненно поморщился, глядя на потоки воды, изрыгаемые помпами.

– Оставьте, Макар Иванович. По документам судно свежей постройки…

– К черту документы! – не унимался Ратманов. – Тонуть не документы будут, а мы с вами. Я вам Иван Федорович прямо скажу: господин капитан-лейтенант Лисянский нам знатно удружил. Себе, небось, купил что получше, а нам подсунул барахло. Бьюсь об заклад, сейчас на его «Неве» в льялах* и дюйма воды нет! А нам это решето, б$@ь, плавучее, подсуропил! Как мы на этой лохани кругом света пойдем?

– Довольно, лейтенант! – жестко оборвал его Крузенштерн, хоть в глазах его читалось то же самое грызущее сомнение. – Лисянский мой друг и честный офицер. Прикажите усилить вахту на помпах.

Ратманов мрачно козырнул. В глазах – тяжелая, свинцовая злость.

Я перехватил пробегающего мимо лейтенанта Левенштерна.

– Господа, стесняюсь спросить, – я кивнул на изрыгающие воду помпы. – Вроде только из дома вышли, Кронштадт едва за горизонтом скрылся, а мы уже тонем?

Левенштерн сморщился (отчего еще больше стал похож на сенбернара, разве что бочонка с коньяком на шее не хватает), нервно оглянулся на капитана.

– В трюме вода, граф. И прибывает. Даже на этой легкой балтийской волне корабль течет, как старое корыто! А если в океане задует настоящий шторм? Доски расшатает, придется качать воду круглосуточно, чтобы не пойти на дно. Иван Федорович в ярости!

– И что может быть причиной?

Лейтенант потупил глаза долу.

– Не могу знать, граф. Некачественная конопатка. Сырой лес – в военное время, при спешке, такое бывает. А может, сухая гниль. Точно неизвестно-с.

Офицер убежал по своим делам, а я задумчиво прислонился к фальшборту. Дела-а-а.

Пока черная, зловонная жижа с хлюпаньем извергалась из трюма, заливая шпигаты, на шканцах нарисовались «кавалеры посольства». Князь Ухтомский, господа Козицкий и Соймонов изволили выйти подышать свежим воздухом.

Вовремя, ничего не скажешь.

Один из уставших матросов, поскользнувшись на склизкой палубе, неловко взмахнул ведром, и грязные брызги долетели до белоснежных панталон Ухтомского, заляпав заодно и его драгоценного пуделя.

– Каналья! Ослеп, мужичье⁈ – взвизгнул князь, со всего маху огрев матроса тростью по спине. Матрос сжался, но промолчал – отвечать благородному не по чину.

На шум мгновенно подскочил Ратманов.

– Извольте убрать руки от моей команды, сударь! – рявкнул старпом, загораживая матроса широкой грудью. – Люди на помпах стоят, корабль спасают!

– Ваше судно смердит, как выгребная яма, лейтенант! – капризно скривился Козицкий, обмахиваясь треуголкой. – И люди ваши смердят. Прикажите немедленно выдать нам три ведра пресной воды! Наши слуги должны вымыть собаку князя и отстирать панталоны!

Ратманов застыл, словно громом пораженный.

– Пресной воды⁈ На собаку⁈ Господа, мы ее по мерке выдаем, бережем до Копенгагена!

– Не дерзите, лейтенант, – вдруг раздался ледяной голос Резанова. Камергер, прямо в халате, выглянул из своей каюты. – Выделите господам воду. Эти юноши – цвет Империи, они не привыкли терпеть лишения из-за недосмотра флотских офицеров, купивших дырявое судно.

Как Ратманов сдержался – я вообще не понял. Я думал он сейчас лопнет от злости. Блин, если этих клоунов не убрать с корабля, однажды флотские просто перережут им глотки и выкинут за борт. И, честно говоря, я бы не стал их осуждать.

Не желая наблюдать за скандалом, я отошел к другому борту и тут встретил еще одного, еще незнакомого мне пассажира. Выглядел он необычно: вроде бы в сюртуке хорошего сукна, но фасон какой-то не дворянский, мешковатый. Наполовину барин, наполовину купец. Ко всем прочему, этот кент носил широкую русую бороду лопатой и был бледен, как мой Архипыч в лучшие минуты морской болезни.

– Пропадет товар… Ох, пропадет, истинный крест, всё прахом пойдет! – раскачиваясь в такт качке, тоскливо причитал он.

Неспешно подойдя к этому страдальцу, я поздоровался.

– Граф Толстой. И какой же товар у нас пропадает, уважаемый? О чьих убытках плачетесь?

Мужик вздрогнул, торопливо стянул картуз и засуетился, неуклюже кланяясь.

– Разрешите представиться – старший приказчик Российско-Американской компании, Фёдор Шемелин, ваше сиятельство! Честь имею…

– Да ладно ты поклоны-то бить! Я ведь не икона!

– Да как же, ваше сиятельство! Вы же давеча человека из пучины спасли, истинный герой-с! Куда уж нам, простого звания…

– Брось, Фёдор, брось,– оборвал я этот поток сословных политесов. – Мы тут все в одной лодке. Причем, судя по помпам, в изрядно дырявой. Оставь «сиятельства» для Петербурга, давай по существу. Твои грузы в трюме?

Шемелин слегка подзавис. Очевидно, гвардейские офицеры и графы с ним так запросто еще не разговаривали. Но желание пожаловаться на судьбу быстро превозмогло скромность.

– Именно так, Фёдор Иванович! Там, в твиндеке, товары наши, компанейские! Железо, инструмент, припасы для колоний на Аляске! Если вода дойдет – всё заржавеет, сгниет! Убытки колоссальные, начальство со свету сживет!

Я с сомнением посмотрел на пыхтящих на помпе матросов.

– Слушай, а корабль-то где куплен? Старый, небось? Какую-то гнилушку вам подсунули списанную?

– Да помилуйте! – приказчик аж руками всплеснул от возмущения. – Кораблю всего три года! Капитан Лисянский лично в Лондоне покупал! Семнадцать тысяч фунтов плочено! Англицкая постройка, лучшее качество! И еще сверх того три тысячи фунтов вбухали на ремонт да обшивку днища медью!

Тут я сложил два и два. Вот о чем толковали Три тысячи фунтов стерлингов. На ремонт. Трехлетнего корабля. Который после этого течет, как дуршлаг.

Распил.

Будет чудо, если мы доберемся до цели…

Так. А дай-ка вспомнить – экспедиция Крузенштерна добралась до цели? Вроде бы да. И даже Антарктиду дорогой открыли.Или это не они были… Черт, не помню. Ладно, будем надеяться на лучшее. Чего унывать?

– Не дрейфь, Федя, – я по-дружески, как коллегу по бизнесу, хлопнул приказчика по плечу. – Небось, не утонем. Правда, кому-то придется попотеть на помпах.

Шемелин посмотрел на меня с робкой надеждой. А меня эта ситуация заставила крепко задуматься. Что-то тут нечисто. Надо бы покопаться!

* * *

Вечером того же дня в мою собачью будку, гордо именуемую каютой, постучали. Вестовой с поклоном передал, что его превосходительство камергер Резанов приглашает графа Толстого к себе – выпить коньяку и перекинуться в картишки.

Я одернул свежий сюртук и отправился в «VIP-ложу».

Реальность, впрочем, слегка подкорректировала мои ожидания. Каюта посланника оказалась немногим больше моей, да еще и перегорожена пополам глухой ширмой. За ней, судя по недовольному покашливанию и шороху бумаг, обитал капитан Крузенштерн. Классическая коммуналка, только элитная.

Зато на своей половине Резанов обустроил настоящий светский салон в миниатюре. Когда я вошел, там уже яблоку негде было упасть. В тесном пространстве, уворачиваясь от качки, толпилась почти вся посольская свита. Тут же сидел Курляндцев с мольбертом и что-то старательно зарисовывал.

– Проходите, Фёдор Иванович, – камергер указал на кресло напротив и плеснул в бокалы янтарный напиток. Проходите, дорогой мой, проходите. Герой нашего посольства! Господа, если надумаете тонуть – обращайтесь к графу Толстому: вытащит за волосья из любой переделки!

Господа вежливо заулыбались.

– Однако вы не знакомы. Позвольте, я представлю вам моих, да и ваших, спутников. Мои ближайшие помощники: майор Ермолай Фридерици и надворный советник Фоссе!

Высокомерный Фридерици сухо кивнул, а Фоссе отвесил вежливый чиновничий полупоклон.

Я смерил их взглядом. Похоже, это ближайшие клевреты Резанова. Правая рука и левая нога. И рожи их мне не нравятся.

– С живописцем Курлянцевым вы тоже уже виделись. А вот наша гордость, кавалеры посольства! Князь Ухтомский, граф Ливен, Соймонов, Козицкий, Тургенев. Лучшие фамилии Империи. Отправились с нами за славой и экзотикой.

Молодые аристократы заулыбались, приветствуя меня. Одеты с иголочки, лица румяные, в глазах – скука пополам с жаждой развлечений. Я смерил их наметанным взглядом генерального директора. Типичные «мажоры», золотая молодежь, пристроенная влиятельными родителями в перспективный проект ради строчки в резюме и пары орденов на грудь. Для сурового морского перехода – абсолютно бесполезный балласт. А вот лично для меня эти ребята могут быть полезны!

– Очень рад знакомству, господа, – небрежно бросил я, сразу ставя себя на равных.

– Присаживайтесь, граф, – Резанов указал на кресло напротив себя и плеснул в бокалы янтарный напиток из хрустального графина. – Составите нам компанию в макао? Морская скука, знаете ли, требует хоть какого-то разнообразия.

Мы выпили, и он начал сдавать карты. Играли в пикет. Мой большой палец привычно лег на рубашку карты, нащупывая золотой перстень. Одно легкое нажатие шипом – вскоре я буду знать весь расклад. Но я внутренне одернул себя. Играть с ним краплеными картами сейчас – это как воровать скрепки в кабинете у генерального директора, когда можно войти в совет директоров.

Первые несколько раздач прошли в прощупывании друг друга. Ставки были умеренными.

После второй талии Резанов многозначительно откашлялся.

– Господа, – произнес камергер, оглядывая нашу компанию. – Я, собственно, вот для чего собрал вас. Долгое плавание требует порядка в быту. Нам надлежит избрать эконома посольской артели. Человека, который возьмет на себя труд заведовать нашими общими суммами для закупки чая, кофею, сахара и прочих приятностей на береговых стоянках.

И посланник благосклонно кивнул в сторону сидящего напротив надворного советника Фоссе.

– Полагаю, Федор Павлович справится с этой деликатной должностью лучше прочих. Опыт полицейской службы, знаете ли, приучает к строгому счету и порядку. Вы согласны, господа?

Бывший квартальный надзиратель скромно потупил взор, но в его поросячьих глазках на мгновение мелькнул такой откровенный, хищный блеск, что к гадалке ходить не требовалось.

Ну офигенно. Пустить бывшего мента на «общак»? Капец «артельным суммам». Этот ушлый Федор Павлович еще до экватора распилит половину общих денег, закупая гнилую заварку по цене элитного цейлонского чая, а разницу преспокойно рассует по карманам. Мой внутренний коммерсант тут же в красках представил схему грядущих откатов.

Но решил пока промолчать. Резанов – босс. Он сам выдвинул своего человечка. Начнешь сейчас качать права – пойдешь против начальства. А мне с посланником ссориться пока не с руки. Да и доказательств воровства еще нет, одни инстинкты.

Равнодушно пожав плечами, я сбросил двойку пик.

– Как будет угодно вашему превосходительству. Федор Павлович – человек зело опытный, уверен, он нас не обделит-с.

Последнюю фразу я произнес с такой легкой, издевательской иронией, что Фоссе нервно дернул щекой, безошибочно почуяв угрозу. Ничего, пусть ворует. Чем глубже этот оборотень в эполетах засунет руку в нашу общую кассу, тем проще мне будет потом взять его за жабры.

Курляндцев сидел в шкафу с альбомом, быстро набрасывая портреты игроков. Перехватив мой взгляд, он ожил:

– Граф, завтра при хорошем свете – не откажите позировать? И заодно покажете ваши морские этюды! Резанов говорит: у вас в сундуке должны быть научные работы в Академии.

– Сундук ещё не разобрал, – ответил я, не моргнув глазом. – Морская сырость, знаете ли. Боюсь за сохранность.

Курляндцев понимающе закивал. Отсрочка. Ещё одна. Сколько их осталось – вопрос.

Тем временем ставки за ломберным столом росли. Тут же решил, что с боссом буду играть аккуратно. Но вот эти румяные долбоклюи, азартно ставящие серебро на кон – это совсем другое дело. Грех не пощипать мажоров, раз уж сами лезут под стрижку.

Пока Резанов отвлекся на разговор с Фоссе, я, словно невзначай поправляя колоду, сделал пару неуловимых микроскопических наколок на старших картах. Одно легкое нажатие. Никто ничего не заметил. Теперь, сдавая карты «в свет», я четко видел, кому что пришло. Технично сливая мелкие партии Резанову, поддерживал его хорошее настроение, но при этом аккуратненько, стараясь не наглеть, потрошил кошельки «кавалеров», стараясь срывать банк именно на их крупных ставках. Юноши только охали, списывая всё на мое дьявольское везение.

– Вы уже заметили, граф, как ведут себя флотские? – камергер брезгливо поморщился, сбрасывая карту. – Глядят на нас, как на бесполезный балласт. И знаете, что самое возмутительное?

Я вопросительно поднял бровь.

– Капитан Крузенштерн имел наглость намекнуть, что в затхлой воде и плохой пище виновата моя Российско-Американская компания! Свою неспособность пытаются прикрыть нападками на мое ведомство!

– Интересно, отчего корабль так течет, – как бы невзначай бросил я, тасуя карты. – Воды в трюме с каждым днем все больше. Может, англичане строили корабль из сырого леса? В военную пору, когда военному флоту срочно нужны вымпелы, такое, говорят, бывает сплошь и рядом.