Текст книги "Не называя фамилий"

Автор книги: Василий Минко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Л о б (раздраженно). Что вы улыбаетесь, гражданин?!

Б о с о й. Смешно… И вам советую побольше смеяться, товарищ заместитель дважды Героя. Смех – это солнце! – сказал великий француз Виктор Гюго!

Л о б. Что вы меня здесь учите!

Б о с о й. Не я, а Виктор Гюго. Смех излечивает самые страшные болезни.

Л о б. Я не болен. Как вы смеете?

Б о с о й. В этом отношении – больны, уважаемый заместитель дважды Героя, очень больны. (Хочет уйти.)

Л о б. Стойте!.. Вы не имеете права меня оскорблять! Кто вы такой?

Б о с о й (с достоинством). Гражданин Украинской Советской Социалистической Республики! (Уходит.)

Л о б. Какой негодяй!.. (Берет телефонную трубку.)

За окном появляется  К и м.

К и м. Кто он, папан? Я тут подслушивал и ничего не понял.

Л о б. Айда за ним и не спускай с него глаз. Быстрее!

К и м. Есть быстрее! (Исчезает.)

Л о б (набрал номер телефона). Говорит Лоб из «Червоной зирки»…

Входит  Р о м а н.

Р о м а н. День добрый!

Л о б (в трубку). Прошу прощения… Я потом позвоню. Хорошо, что зашел, Роман. Давно жду.

Р о м а н. Слушаю, товарищ Лоб!

Л о б. Зачем так официально? Мы, кажется, с тобой на одинаковых правах.

Р о м а н. Вы сейчас – исполняющий обязанности. Ваш посланец так и приказал мне: немедленно явитесь к ио дважды Героя!

Л о б. Я за дураков не отвечаю… Садись, поговорим. Звонили из редакции, напоминают о статье. Ты согласился написать сам.

Р о м а н. Написал. И даже две. (Дает одну.) Это – «На душу населения». А это – «Почему Гриць и Леся бегут из колхоза».

Л о б. Ты играешь с огнем, ученый агроном. Дважды Герой болен, а ты… Хочешь доконать его?

Р о м а н. А я не упоминаю о нем. Речь идет о вас, Антон Сидорович.

Л о б. То есть как это обо мне?

Р о м а н. Сейчас прочитаю, но… при свидетелях. (Зовет.) Федь, заходи.

Входит  Ф е д ь.

Л о б. Что за сговор, хлопцы?

Р о м а н. Слушайте статью.

Л о б. Она большая, а у меня нет времени. Давай, после прочту.

Р о м а н. Я коротко, своими словами… Первое. Было решение правления пригласить из Киева режиссера, чтоб поставить на ноги нашу самодеятельность?

Л о б. Было такое постановление. В порядке его выполнения я лично ездил в академический театр имени Франко, чтоб пригласить самого главного режиссера. А он сказал, что в настоящее время не может.

Ф е д ь. А зачем главного? Нам бы рядового, хоть бы студента из театрального института.

Л о б. Что значит – рядового? Самый передовой в области колхоз должен иметь первоклассную самодеятельность!

Р о м а н. Второе. На том же правлении было ассигновано на пополнение клубной библиотеки семьсот рублей. Тридцать три рубля сорок копеек из них было затрачено на книги, а остальные – вбухали на сверкающие люстры и золотые багеты для портретов.

Л о б. А как же! У нас часто бывают экскурсии, даже зарубежные. Зачем же срамиться?

Р о м а н. Третье. Сколько было у нас разговоров о заведующем клубом. Знаете, как зарабатывал когда-то сельский поп-батюшка?

Л о б. При чем тут поп-батюшка?

Р о м а н. А при том, что он также был заведующим сельской церкви. Он купался в деньгах и людских приношениях. А что у нас получает Федь? Рядовой колхозник зарабатывает в два раза больше его…

Л о б. А при чем тут я?

Р о м а н. Четвертое…

Л о б. Хватит, точка! (Истерически.) Или вы и меня хотите довести до инфаркта? Так колите меня, шпыняйте!..

Звонок телефона.

(Хватает трубку.) «Червоная зирка» слушает!.. Я не кричу, товарищ Цимбал, тут на меня кричат… Разрешите доложить все по порядку… Молчу и слушаю, Василь Петрович!.. Так, так… Я тоже думал вызвать профессора, но будущий кандидат наук Аглая Федоровна… Совершенно с вами согласен, никаких «но»… Сейчас дам телеграмму в Киев!.. (Кладет трубку, направляется к двери.)

Р о м а н. Минуточку… О каком профессоре идет речь?

Л о б. К нашему больному. Личный приказ товарища Цимбала!

Ф е д ь. Профессор уже здесь!

Л о б. К-как здесь? Кто вызывал?

Ф е д ь. Нашлись такие. Пока больной спит, профессор ходит по селу и дышит воздухом.

Л о б. Ч-что?! Это не тот ли босой?

Ф е д ь. Босиком ходят даже академики.

Л о б. Так какого беса вы молчали? Почему до сих пор не сказали? (Быстро уходит.)

Ф е д ь. Ни черта не понимаю, почему Танас Карпович так в него влюблен?

Р о м а н. Влюблен, как черт в сухую грушу.

Ф е д ь. Неужели боится этого Лоба-лобища?

Р о м а н. Был я на экскурсии у Посмитного. Он тоже побаивается таких… Говорит: заливается соловьем, а кусает, как гадюка.

Звонок телефона.

Ф е д ь (берет трубку). «Червоная зирка» слушает!.. (Роману.) Воля!.. Говорит, что батько проснулся.

Р о м а н. Веди к нему профессора ты!

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Небольшая комната. В ней полумрак, так как окна закрыты, шторы спущены, сквозь них пробиваются солнечные зайчики. На кровати под одеялом лежит  Т а н а с  Я в о р. На цыпочках входит  В о л я  в белом халате.

В о л я. Это я, батя…

Я в о р. По походке слышу, доченька… Хоть ты расскажи, что новенького? От меня даже газеты прячут.

В о л я. В газетах все нормально, ничего не случилось.

Я в о р. Фельетоны есть?

В о л я. Просмотрела все газеты за три дня, и хоть бы один.

Я в о р. Так почитай мне Остапа Вишню.

В о л я. Хорошо, батя, я сейчас… Приехал профессор Колодуб.

Я в о р. Что-то знакомая фамилия… Колодуб!.. Это, кажется, по оперной линии?

В о л я. Профессор медицины, батя.

Я в о р (сразу затормошился). Убегу! Через окно… Хватит с меня районных врачей да нашей Аглаи… Замучили!

В о л я. Но как же так… Из самого Киева приехал. Я уверена, что он поможет вам.

Я в о р. Знаю, наперед представляю. Войдет, возьмет за руку, сладенько спросит: «Как чувствуете себя, больной?»

В о л я. Этот не такой, даже пульс не будет щупать. Он уже все расспросил о вас, изучил историю болезни.

Я в о р. Что ж, тогда зови…

Воля уходит и тотчас же возвращается, пропуская впереди себя профессора  К о л о д у б а . Он в пиджаке и уже обутый. За ним входит А г л а я.

К о л о д у б. Добрый день в этой хате! А покажитесь, уважаемый Герой, какой вы без ретуши. До сих пор я видел вас только в газетах и журналах… О, усы похожи и брови… Правда, усы у украинцев, наверно, одинаковые. Меня в Румынии называли Тарасом Шевченко, а в Индии – Тарасом Бульбой!

В о л я. А отца в Болгарии Максимом Горьким прозвали.

К о л о д у б (Явору). Значит, по усам мы с вами родичи, а в остальном… Кстати, сколько вам лет, уважаемый?

А г л а я (забегая вперед). Вот в истории болезни записано… (Показывает.)

К о л о д у б. Разве это такая тайна?

А г л а я. У нас сегодня был консилиум. Мы, здешние врачи, считаем, что больной в таком состоянии…

К о л о д у б. Понятно, уважаемая коллега. Я вот смотрю в историю болезни и вижу: больному шестьдесят шесть, что мне очень приятно – мы с ним ровесники…

А г л а я. Любопытно…

К о л о д у б. И поэтому мне интересно знать день рождения моего ровесника. По свидетельству моей родной матуси, я, например, родился именно тогда, когда по хатам ходили посевальники и пели:

 
На щастя, на здоров'я,
На Новий рік,
Роди, боже, жито-пшеницю,
І всяку пашницю…
 

В о л я. Ой, а отец родился под Новый год!

К о л о д у б. Понятно, на Меланки, когда под окнами ходили щедровать. (Напевает.)

 
Щедрик, ведрик, дайте вареник,
Грудочку кашки, кільце ковбаски…
 

Неподвижный до сих пор Явор вдруг опирается на руку.

А г л а я (бросается к нему). Ой, отец, вам нельзя!

К о л о д у б. А почему нельзя, коллега? (Явору.) Скажите, уважаемый, это движение не отразилось на сердце? Не защемило?

Я в о р. Даже ни капельки.

К о л о д у б. Так, может быть, вы и присесть можете?

Я в о р. Могу и сесть.

Воля хочет помочь.

Не надо, доченька, я сам…

К о л о д у б. Вот и чудесно, прекрасно… А теперь поднимите руки. Вот так. (Показывает.) Опустите. Еще раз поднимите. Опустите… А поскольку бог любит троицу, то еще раз…

Я в о р (усмехнулся, к Аглае). Видала, невесточка! А ты мне что: дышать даже не давала.

А г л а я. Про дыхание я ничего не говорила.

К о л о д у б. Кстати, о дыхании. Почему тут закрыты окна? Откройте, Воленька.

А г л а я (озабоченно). Но будет сквозняк, профессор!

К о л о д у б. Настежь открывайте, Воля, настежь!

В о л я. Можно и настежь.

Комната сразу повеселела. На стене, напротив кровати, ярко вырисовывается большая картина. На ней изображен слепой старик с молоденьким поводырем.

К о л о д у б. Вот так. Солнце, воздух и… (Увидел картину.) Что это за картина?

Я в о р. Грустная, что ли?

К о л о д у б. Я б не сказал, чтоб очень веселая.

Я в о р. Это из моей биографии. Тот поводырь – я… Три года водил слепого нищего. Вот один художник и увековечил на память.

К о л о д у б. Так, так… Что это я хотел сказать?..

А г л а я. Про солнце, воздух и… Что «и»?

К о л о д у б. И еда… (Явору.) Вы сегодня завтракали?

А г л а я (торопливо). А как же. Куриный бульон, сливовый киселек.

К о л о д у б (Явору). Скажите правду: вы голодны?

Я в о р. Если по правде, то съел бы сейчас вола!

К о л о д у б. Э, нет, уважаемый. Сейчас вам необходима наистрожайшая диета. А поэтому… Сейчас яичницу бы съели?

Я в о р. Еще бы!

К о л о д у б. А если к ней добавить ветчинки или домашней колбаски?

Я в о р. Колбаса всю ночь снилась…

К о л о д у б. Резолюция принята! (Аглае.) Жарьте немедленно яичницу с колбасой!

А г л а я. Вы шутите, профессор!

К о л о д у б. Я приехал сюда не шутить, а лечить вашего свекра. Или вы мне, простите, не доверяете?

А г л а я. Что вы, что вы…

К о л о д у б. Воленька, помогите коллежанке, как говорят наши земляки в Канаде.

В о л я. С удовольствием, Василь Явтухович.

Аглая и Воля уходят.

Я в о р. Вы так обращаетесь с моей дочерью, словно бог знает с каких пор с ней знакомы.

К о л о д у б. А уже почти пять лет. Открою секрет: она моя студентка, причем любимая!

Я в о р. Вот как!

К о л о д у б. Вот так!

Я в о р. Завидую ей, что у нее такой профессор! Здорово у вас все получается: с диагнозами, диетами. Только… Может, невесточка в чем-то права: киселек и вдруг – колбаса…

К о л о д у б. На вопрос отвечу вопросом. Скажите, бывший поводырь, когда вы водили слепого, кто кому показывал дорогу: вы ему или он вам?

Я в о р (улыбнулся). Так моя невестушка, выходит, слепец?

К о л о д у б. В данном случае слепец – вы, вот и выбирайте себе поводыря.

Я в о р (смеется). Сдаюсь, профессор!

К о л о д у б. Такие больные мне нравятся. Чтоб смеялись и вообще… (Вдруг вспомнил, достает из кармана карты.) Вы в карты играете?

Я в о р. В те, что с тузами и королями? Играл когда-то в молодости здорово. И на фронте, после боев с фашистами.

К о л о д у б (сдает карты). А я овладел этой премудростью еще пастушком. Проиграешь, бывало, – бежишь загонять скот, а выиграешь – сидишь паном!.. Бубны козырь.

Я в о р (показывает карту). У меня семерка.

К о л о д у б. Начинайте, уважаемый Герой.

Играют.

Говорят, карты придумал какой-то придурковатый французский король. А я люблю поиграть. Завертишься, бывало, что голова уже ничего не варит, раскинешь пасьянс или с кем-нибудь в дурака перекинешься и… Может, вам неудобно, то опустите ноги. На коврик…

Я в о р. Теперь совсем хорошо. (Бросает карту.) Десятка.

К о л о д у б. Я ее хлапом! (Бьет.) В нашем селе валета называют хлап, наверно, от польского – хлоп.

Я в о р. А мы на фронте валета называли Геббельсом, короля Герингом, а туза – Гитлером…

Оба весело смеются.

Входят  А г л а я  и  В о л я, несут завтрак. Увидев игру, пораженная Аглая выпускает на пол тарелку с ножами и вилками.

К о л о д у б. Что с вами, коллега?

А г л а я. Ничего, ничего… Извините… (Поднимает с пола разбитую тарелку, уходит.)

В о л я (видя, что стол занят картами). Яичница. Куда же поставить?

К о л о д у б. Извините, Воленька, мы моментально передислоцируемся. (Перекладывает карты на кровать.)

В о л я (поставила завтрак на столик). Я… мы сейчас… (Уходит.)

Я в о р (увлекся игрой). Ваш ход, уважаемый профессор.

К о л о д у б (делает ход). Трефовый Гитлер!..

Я в о р. А мы его козырной шестеркой! (Бьет.) А эти две шестерки на погоны. (Кладет карты на плечи Колодубу.) Поздравляю, генерал!

Возвращаются  А г л а я  и  В о л я.

В о л я. Батя, яичница остынет. (Подает ему вилку.)

А г л а я (сухо). Я могу уйти?

К о л о д у б. Дело ваше, коллега.

А г л а я (Воле). Если понадоблюсь, позовешь. (Уходит.)

Я в о р. Что-то надулась ваша коллежанка. А ты, дочка, не боишься, что после яичницы твой батько богу душу отдаст?

В о л я. Не боюсь, ешьте на здоровье.

Я в о р (ест с аппетитом). Может, профессор, и вы за компанию?

К о л о д у б. На это пусть ответит моя студентка.

В о л я. Нельзя, батя. Врачебная этика.

Я в о р. А музыку можно? Чтоб как в ресторане.

К о л о д у б. Все можно, кроме тоски и… Вот, например, соли много нельзя. (Отодвинул от него солонку.) И не спешите, помедленнее…

Воля приносит транзистор, настраивает его, слышится какая-то иностранная речь, затем сумбурная музыка.

(Закрывает уши.) Эта музыка – соратник инфаркта.

Я в о р. Европа разлагается, как утверждает мой заместитель Лоб! Поищи, доченька, что-нибудь нашенское.

Воля повернула регулятор, слышится: «Говорит Киев. Передаем современную украинскую музыку».

К о л о д у б. Замечательно! (Явору.) А вам, уважаемый Герой, достаточно, хватит.

Я в о р. Но я ведь только разохотился.

К о л о д у б. Через какое-то время можно будет еще, а сейчас – киселек… (Подвигает чашку.)

Слышна тихая, приятная мелодия. Явор и Колодуб с удовольствием слушают.

Я в о р. Наше родное!

К о л о д у б. Украинское!

Я в о р (усмехнулся). А посмотри, Воля, нас, часом, не подслушивает товарищ Лоб?

К о л о д у б. А разве что?

Я в о р. Во всем украинском усматривает национализм.

Неожиданно тихая мелодия взрывается дикой какофонией.

К о л о д у б. Какой ужас!

Я в о р. Заткни ему глотку, доченька!

Воля выключает транзистор.

Вот так родное, аж в пот бросило!

К о л о д у б. Спокойно, уважаемый. Ложитесь.

Я в о р. Не могу, профессор. Неужели я так постарел, что ничего нового не воспринимаю? Неужели всему новому, хоть и плохому, нужно поклоняться!

В о л я (забеспокоилась). Не надо на эту тему, батя!

Я в о р (возбужденно). Почему не надо? Воображаешь, что эти новаторы, вместе с твоим Романом, новую эру открывают? А мы, что родились в подвалах капитализма, уже ничего не соображаем, свое отжили? Да будь проклята такая эра!

В о л я (бросается к нему). Батенька, дорогой мой!

Вбегает  С а ш к о.

С а ш к о. Батя, сейчас же ложитесь! Я, ваш единственный сын, предупреждаю: этот профессор – шарлатан!

К о л о д у б. Что такое?

С а ш к о. Я не позволю вам лечить моего отца!

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ПЯТАЯ

Домашний кабинет Лоба. Его можно сравнить с домашней крепостью. Двери, кроме внутреннего замка, запираются еще двумя железными засовами, а единственное окно оборудовано крепкой внутренней ставней. С обеих сторон письменного стола стоят огромное зеркало и массивный шкаф-сейф. Входят  Л о б  и взвинченная  А г л а я.

Л о б. Прошу чувствовать себя как дома, уважаемая Аглая Федоровна! (С бряцаньем запирает двери на засовы.) Теперь рассказывайте, здесь нам никто не помешает.

А г л а я. Я так волнуюсь, Антон Сидорович, так волнуюсь… Одну только фразу бросила Сашку: профессор картами лечит… Сомнение, так сказать, выразила… А он как сумасшедший ворвался и сразу к профессору – шарлатан!

Л о б. Успокойтесь, уважаемая. Великий Гераклит…

А г л а я. Знаю, знаю; все течет, все… Но мне это так не пройдет. Как убедить профессора, что я тут абсолютно ни при чем?

Телефонный звонок.

Л о б. Не обращайте внимания, Аглая Федоровна позвенит и перестанет…

А г л а я. Спасибо, вы такой учтивый.

Л о б (заколебался). А если из района или области?.. Одну минутку. (Берет трубку.) Квартира Лоба слушает… (Сразу меняет тон.) Доброе утро, товарищ Цимбал! Докладываю: состояние здоровья дважды Героя Социалистического… Как, как?.. Можно и без титулов… Состояние здоровья больного Явора – удовлетворительное… Можно и яснее: прошлой ночью больной спал хорошо… Профессор?.. Утром дал больному читать «Энеиду», а сам пошел на Рось купаться… Да, да, больному значительно стало лучше. И невестка дважды больного, извините, дважды Героя, Аглая Федоровна это подтверждает. Но она очень волнуется… Почему волнуется?.. Она здесь, рядом со мной, могу передать ей трубочку… Пожалуйста, Аглая Федоровна.

А г л а я. Доброе утро, Василь Петрович!.. Да, да, очень волнуюсь. Ведь для меня больной не только дважды Герой, а и родной свекор. Его здоровье – это мое собственное здоровье. Вот почему я так встревожилась, когда увидела, что профессор… Представьте, что у вас температура тридцать девять, а вам карты в руки – играй в подкидного… (Криво усмехнулась.) Кто выиграл? Я так волновалась, что, право, не знаю… (Лобу.) Может, вы знаете?

Л о б. Дважды Герой выиграл. Дал профессору генерала!

А г л а я (в трубку). Больной выиграл, Василь Петрович… Внимательно слушаю вас… Да, да… (Любезно.) Спасибо за совет, Василь Петрович… До свиданья, товарищ Цимбал! (Положила трубку.)

Л о б. Что?!

А г л а я (угрюмо). Одно из двух: или ученый агроном мой самый лютый враг, или – вы!

Л о б. Аглая Федоровна, как вы можете так думать?

А г л а я. Улики, Антон Сидорович! Откуда Цимбал все знает?

Л о б. Клянусь именем дважды Героя – не я!

А г л а я. Не клятвами, а делом докажите, что вы друг семье дважды Героя! (Направляется к двери, толкает.) Отоприте, я здесь задыхаюсь.

Л о б (открывает дверь). Прошу, дорогая Аглая Федоровна.

А г л а я. Повторяю, Антон Сидорович: или семья дважды Героя, или агроном Шевченко! (Уходит.)

Л о б. Непонятная женщина!.. Что ей сказал Цимбал?..

Через открытое окно слышен голос Кима: «Во имя революции, за мной!» Как эхо, раздаются детские голоса: «Ур-ра!»

(Подходит к окну.) Кимчик! Раз-два, сюда!

Ким вскакивает через окно, козыряет.

К и м. Есть раз-два!

Л о б. Имеется задание, Шерлок Холмс!

К и м. С сегодняшнего дня, папан, я уже Рихард Зорге… Чего так смотришь? Разве не слыхал?

Л о б. Почему не слыхал… Это тот, что «И один в поле воин»?

К и м. Ты всегда путаешь, папан. Рихард Зорге – знаменитый наш разведчик, погиб в Японии.

Л о б. В порядке самокритики, теперь буду знать. Так, слушай… Есть сведения, что так называемый профессор и агроном Шевченко купаются в Роси.

К и м. Своими глазами видел.

Л о б. Ты у меня просто гений! А поэтому катай сейчас на Рось, займи соответствующую позицию и подслушай, о чем они говорят. Задание ясное?

К и м. Так точно, папан! (Уходит.)

Возбужденный Лоб какое-то время ходит по комнате, потом останавливается перед зеркалом, начинает разговор со своим изображением.

Вот так, товарищ Лоб. Кандидат в кандидаты наук Аглая Федоровна волнуется, и ты волнуешься. А почему волнуешься? Ведь, по Гераклиту, все течет, все изменяется… (Меняя голос.) А что, если все изменится на твою голову? Вот скажи: как ты относишься к болезни и выздоровлению дважды Героя? Чего молчишь? Открой свою душу?.. (Своим голосом.) Отношусь положительно. С дважды Героем мне хорошо. (Другим голосом.) А что, если агроном Шевченко послал-таки свою статью в редакцию? Там прочтут, пришлют комиссию. Что тогда будет? (Своим голосом.) Ну и пусть. Дважды Герой станет горой за тебя, товарищ Лоб! (Меняя голос.) А если не станет? Много людей сейчас на стороне ученого агронома… (Своим голосом.) А черта с два! Дважды Герой тебе не изменит, потому что… (Другим голосом.) Что потому что? (Своим.) Дважды Герой боится тебя. Боится! А поэтому держи хвост трубой! (Напевая бодрую песенку, запирает дверь на засовы, закрывает окно и ставни, включает электричество. Затем открывает сейф, достает оттуда бутылку коньяка, наливает в рюмку, продолжает разговор с зеркалом.) За твое здоровье, товарищ Лоб!.. А поскольку по одной не закусывают, то давай и по другой. (Пьет.) О, теперь можно и пофилософствовать… Садись, Антон Сидорович. (Меняя голос.) Спасибо… (Своим голосом.) Вот сидишь ты здесь в «Червоной зирке» четвертый год… А жена – в Киеве и сынок с ней. Жене там хорошо, имеет прекрасную квартиру, и сыночек учится, уже по-английски разговаривает. Неплохо? (Меняет голос.) О’кей, как говорит сынок. (Своим.) То-то и есть. И тебе здесь неплохо. Ездишь к жене и сыну на собственном «Москвиче», и они к тебе ездят, живут здесь как на даче. Так, товарищ Лоб? (Другим голосом.) Абсолютно так, Антон Сидорович. (Своим голосом.) А что будет, если дважды Герой умрет? (Меняет голос.) Останусь на его месте… (Вскочил на ноги, своим голосом.) Идиот, сто раз идиот! Выбрось, это из головы, приказываю!.. (Меняя голос.) Выбросил, Антон Сидорович, давай лучше выпьем. (Своим голосом.) Что? Не сбивайся на этот путь, борьба с пьянством – наш верный козырь. Дважды Герой абсолютно уверен, что я не пью. И вот еще наш козырь… (Достает свою пухлую книжку со многими закладками, цитирует.) «Не сознание людей определяет их бытие, а наоборот, общественное бытие определяет их сознание…» Вот, не какой-то там дух, а желудок – гегемон! Так что не ученый агроном, а я для дважды Героя здесь указ!

Слышен стук в дверь и голос Кима: «Папан, открой». Лоб быстро застегнулся, прячет коньяк в сейф, раскрывает окно.

Г о л о с  К и м а. Что так долго, папан?

Л о б (отпирая дверь). Задремал было, сыночек… Входи…

Входит  К и м  с магнитофоном.

Ты что так быстро?

К и м. Рихард Зорге все делает быстро! (Потянул носом.) Чем здесь воняет?.. И почему электричество горит?

Л о б. Тучка набежала, и стало темно… (Выключает свет.) Докладывай, Зорге.

К и м. Разогнался я на Рось и вдруг вижу: товарищ Цимбал приехал. К дважды Герою.

Л о б. Товарищ Цимбал!.. А ты, часом, не ошибся?

К и м. Зорге никогда не ошибался!

Л о б (бросился было к двери, на ходу дыхнул в ладонь, испуганно остановился: изо рта несло спиртным). Нет, нет… Нужно повременить.

К и м. Что нет? Дальше не докладывать?

Л о б. Как раз наоборот, и как можно подробнее.

К и м. Я тылами пробрался в садик дважды Героя, занял позицию под калиной. Слышу, разговаривают: товарищ Цимбал, дважды Герой и профессор.

Л о б. О чем?

К и м. Не разобрал. Эх, если б слуховой аппарат!

Л о б. Буду в Киеве, достану. Что дальше?

К и м. Я еще ближе под окно, слышу: поют… Начал профессор, а за ним дважды Герой и товарищ Цимбал.

Л о б. И товарищ Цимбал?!

К и м. Не веришь? Так вот сам послушай… (Налаживает магнитофон.)

Л о б. Записал на магнитофоне? Гений ты мой! (Обнимает.)

К и м (вырывается). Не облапывай, папан. Не люблю!

Из магнитофона льется «Катюша» или какая-нибудь другая популярная песня. Ким прыгает на подоконник.

Л о б. Ты куда?

К и м. С ребятами в войну играть! Я у них за командира! (Убегает.)

Л о б (слушает песню). Правда, голос Цимбала. (К себе, в зеркало.) Ты что-нибудь соображаешь, товарищ Лоб?.. (Озабоченно.) А что, если он тебя сейчас вызовет?.. (Снова дышит в ладонь.) Воняет!.. Разве пшена пожевать? (Достает из шкафа, жует, продолжая философствовать сам с собой перед зеркалом.) Давай, Антон Сидорович, трезво взвесим обстановку. Дважды Герой выздоровеет, потому что Роман привез профессора – это раз. Профессор лечит больного картами, Остапом Вишнею, а теперь песней – это два, товарищ Цимбал подпевает – это три… А что можешь придумать для дважды Героя лично ты?.. Чтоб не агроном, а ты был на коне…

Телефонный звонок.

Неужели Цимбал? (Схватил трубку.) Квартира Лоба слушает! (Обрадованно.) Нонночка?.. Золотая моя половиночка! Целую тебя по прямому проводу тысячу раз… Хочешь приехать? Давай, лети на крыльях, ибо я сейчас в таком положении… (Подумав, обрадованно.) Слушай, моя артисточка, разбейся, а привези из Киева такое, чтоб поразить весь район… Бандуристов? Ты уже привозила. Циркачи тоже не новость… Надо что-то такое, такое… Денег не пожалеем, только давай!.. Что?.. Карнавал с фейерверком?! Здорово! Давай карнавал! Немедленно!

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Скверик, где стоит бюст Явора. Вечер. В глубине различаются белые колонны колхозного клуба, освещенные прожектором. В клубе и на площадке возле него проходит костюмированный карнавал. Под звуки вальса проплывают парочки в разных костюмах. Входят профессор  К о л о д у б  и  В о л я  в костюме Наталки Полтавки.

К о л о д у б. «Березка»… Мой любимый вальс в студенческие годы…

В о л я (надевает маску). Может, поплывем на волнах «Березки»?

К о л о д у б. С удовольствием, Наталочка Полтавочка. Но одну минутку. Я впервые здесь вечером. Позвольте полюбоваться вашим бронзовым батьком при луне… (Смотрит на бюст, декламирует.)

 
Я пам'ятник собі воздвиг нерукотворний.
Тропа народна там навіки пролягла…
 

Я не напутал, Воленька?

В о л я. Перевели почти как Максим Рыльский. Между прочим, Рыльский был у нас и написал такие стихи:

 
Кто дерево взрастил, благословен.
Благословен, кто выкопал криницу!
 

К о л о д у б (улыбнувшись). Можно вопрос: дерево и криница – это на душу населения или на желудок?

В о л я. Я думаю, в этом гармонично соединяется и то и другое.

К о л о д у б (поклонившись). Ваш кавалер к вашим услугам!

Танцуя, они исчезают. Входит  Г р и ц ь  С о б ц а б э к а л о  в своей обычной одежде, следит за парами. Среди них  Л е с я, на ней костюм Офелии. С ней в паре  Ф е д ь, наряженный Иванушкой-дурачком.

Ф е д ь (поравнявшись с Грицем). Вручаю тебе твою Офелию! (Легко подталкивает девушку к хлопцу, сам исчезает.)

Г р и ц ь (сердито). Ты таки позарилась на этот карнавал?

Л е с я (сняла маску, виновато). Дивчата… Просто потащили сюда.

Г р и ц ь (осматривает ее, иронически). Тоже мне Офелия!.. Сбрасывай сейчас же эти лохмотья и домой! Завтра рано вставать.

Л е с я. Встанем, Гриць, а сейчас… (Тянет его танцевать.)

Г р и ц ь (вырывается). Ты, может, опять передумала? Так знай, Леся, я сам уеду в Киев, один!

Л е с я. Но напоследок можно потанцевать. Напоследок, Гриць!

Г р и ц ь. Напоследок мне не терпится набить морду Лобу-лобищу!

Л е с я. Тише… Вот он идет…

Г р и ц ь (смотрит в глубь сцены). В самом деле. Да я ему сейчас…

Л е с я. Я тебя умоляю, Гриць! Не трогай! (Тащит его в противоположную сторону.)

Входит  Л о б. Он одет Чапаевым. Вынимает шашку из ножен, размахивает ею.

Л о б. Эх, была когда-то простор-воля! А теперь и пальцем никого не тронь… (Зовет.) Рихард Зорге, ты на посту?

Из-за кустов выскакивает  К и м.

К и м. Так точно, папан!

Л о б. Как твои успехи? Записал что-нибудь на магнитофоне?

К и м. Профессора и Наталку Полтавку.

Л о б. О чем говорили?

К и м. Стихи читали.

Л о б (оглянулся). А Романа Шевченко, агронома, не было?

К и м. Может, и был в маске, не узнал…

Л о б. Главное – он, агроном! Понимаешь?

К и м. Понимаю. Но ведь, папан, скучно… Там мама подобрала и мне костюм. Я тоже хочу на карнавал.

Л о б. Даешь! Но про пост не забывай.

К и м. Есть, папан! (Убегает.)

Танцуя, появляется  Ф е д ь  с  д е в у ш к о й.

Л о б (зовет). Эй, а иди-ка сюда!.. Ты кто такой?

Ф е д ь (изменив голос). Вы это мне, товарищ Чапаев?

Л о б. А кому же? (Девушке.) Ты иди себе.

Девушка уходит.

Так кто ты?

Ф е д ь. Как видите: Иванушка-дурачок.

Л о б. А на самом деле?

Ф е д ь. На то и карнавал, чтоб никто не узнавал. (Напевает, изображая дурачка.)

 
Оженився дурачок, узяв біснувату,
Не знали, що робити – запалили хату…
 

Л о б (смеется). Молодец! Тебе нравится это мероприятие – карнавал?

Ф е д ь. Гениальная вещь! Триста процентов веселья на душу населения!

Л о б (насторожился). Это ты сам придумал или кто другой?

Ф е д ь. Где вы видели, чтоб Иванушка-дурачок такое сам сообразил?

Л о б. А кто же? (Оглянувшись.) Может, агроном Роман Шевченко?

Ф е д ь. Может, и он.

Л о б. Ты его, часом, не видел здесь, на карнавале?

Ф е д ь. Нет.

Л о б. А завклубом? Ты его знаешь?

Ф е д ь. Как свои старые сапоги.

Л о б. Тем лучше. Найди его и зови сюда… Стоп! (Огляделся.) Как по-твоему, Иванушка-дурачок, наш завклубом – толковый завклубом?

Ф е д ь. Федь Пугач?.. Где там толковый, глупый как пробка…

Л о б. Хорошо сказано! А почему глуп?

Ф е д ь. Потому что работает завклубом. Попыхач он. Человек, которым каждый помыкает.

Л о б. Так вот, позови мне этого попыхача.

Ф е д ь. Есть позвать! (Отступает от Лоба на шаг, поворачивается, произносит.) По щучьему велению, по моему хотению, завклубом, явись! (Снимает маску, поворачивается.) Я вас слушаю, товарищ Лоб!

Л о б (сердито). Так это ты!.. Разыгрываешь, значит, меня?

Ф е д ь. На то и карнавал! Чтоб было весело.

Л о б. Народу должно быть весело, а не тебе! На кого я возложил ответственность за идейную высоту этого мероприятия?

Ф е д ь. Лично на меня, Антон Сидорович.

Л о б. А куда смотришь? Ты видишь, как наши замечательные советские колхозники одеты? Абсолютное большинство в украинском. Где твое чувство интернационализма?

Ф е д ь. Есть же вы, Чапаев, и красный казак Примаков, есть грузинка и латыш… А еще есть Дон Кихот, Анна Каренина.

Л о б. Ты мне своей эрудицией глаза не замазывай. Речь идет об идейном звучании карнавала. Почему у тебя преобладают безыдейные костюмы?

Ф е д ь. Эти костюмы привезла ваша супруга.

Л о б. Моя супруга привезла их достаточно. Я собственными глазами видел там костюмы генералиссимуса Суворова, Петра Первого. А ты, идейный руководитель карнавала, нарядился Иванушкой-дурачком! Почему именно дурачком?

Ф е д ь. Потому что Иванушка-дурачок во всех сказках разумнее всех царей, вместе взятых. И второе… Позвольте мне загадать вам загадку? Можно?

Л о б. Какую такую загадку?

Ф е д ь. Представьте себе бублик, обыкновенный бублик, который едят. Представляете?

Л о б. Ну?

Ф е д ь. И вот я, Иванушка-дурачок, хочу знать: куда девается дырка, когда бублик съели?

Л о б. Что за идиотский вопрос? При чем здесь дырка?

Ф е д ь. А при том, что в ту дырку ухнули триста рублей колхозных денег. На этот карнавал!

Л о б. Что такое?

Ф е д ь. До свиданья! Иду переодеваться генералиссимусом Суворовым! (Уходит.)

Из-за кустов неожиданно выскакивает переодетый  К и м. Он в маске с луком в руке. Нацелился стрелой.

К и м. Руки вверх!

Л о б (от неожиданности вздрогнул). Что за глупые шутки? Кто ты такой?

К и м. Робин Гуд! (Смеется.) Что, испугался, товарищ Чапай?

Л о б (узнал сына). Ты ж так гаркнул… Кто он, этот твой Робин Гуд?

К и м. Английский герой, борец за свободу.

Л о б. Впервые слышу. Он – коммунист?

К и м. Бил и громил богачей, наверно коммунист!

Л о б. Хвалю, сынок! Равняйся только на героев!

Уходят.

Из клуба выходят профессор  К о л о д у б  и  Р о м а н  в костюме Дон Кихота.

К о л о д у б. Хоть и интересно здесь с вами, молодыми, но должен навестить своего пациента! До свиданья, рыцарь печального образа!

Р о м а н. Смеетесь? Вынужден был так нарядиться: примерил мундир Наполеона Бонапарта – маловат для меня, надел камзол Петра Первого – великоват…

К о л о д у б. А зачем оправдываетесь? С точки зрения на душу населения Дон Кихот даст фору всем императорам: рубил головы только ветряным мельницам!