Текст книги "Второй лучший (СИ)"

Автор книги: Василий Криптонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Глава 41
Cui bono?

Я не относился ко всей этой газетной истории серьёзно до тех пор, пока она не начала набирать нешуточные обороты. А именно: однажды прекрасным весенним днём, когда уже всё, что могло растаять, растаяло и утекло восвояси, высохли дороги, засияло яркое солнце, лишь иногда перемежающееся дождями и намекающее на чудесное лето, на моё занятие по магии мельчайших частиц пришло три человека.

– Акопова, Вознесенская, Муратов, – отметил я в журнале. – Потрудитесь, пожалуйста, объяснить своё присутствие на моём занятии.

Студенты удивлённо переглянулись. Вознесенская подняла руку.

– Слушаю вас, Стефания Порфирьевна.

– Вы хотели спросить, почему отсутствуют все остальные?

– Нет, Стефания Порфирьевна. Когда что-то делает большинство, сие признаётся нормой, и спрос идёт с тех, кто делает другое, а следовательно, противопоставляет себя обществу. Что вы такое задумали? Переворот? Революция? Против государя нашего императора злоумышляете, да продлятся вечность его дни на троне⁈

Все трое одновременно перекрестились, глядя на меня с ужасом. А я и правда насторожился. Потому как хватит уже с меня революционных настроений.

Та история с подвалом, к слову сказать, так и завершилась с пленением Прощелыгина, которое парализовало низы, и низы не захотели. А верхи, осознав собственную малочисленность и приближающуюся сессию, не смогли.

Ко мне, впрочем, приходил возмущённый Леонов, с которого, собственно говоря, всё началось, и обильно разглагольствовал, заодно приоткрыв свою версию всем известных событий.

– Вы ничего не понимаете, Александр Николаевич! – кричал он, размахивая руками и бегая по моему кабинету. – Это был эксперимент!

– Вы знаете, что за такие эксперименты можно поплатиться головой?

– Ничего подобного! Гомункулы являли собою общество в миниатюре! В отличие от обычных оживленцев, они были способны к развитию.

– Да они и сейчас вполне способны.

– Мне было интересно проследить стадии их становления, и радикальные настроения были одной из них! Я диплом по ним писать думал! А вы их – во Владивосток…

И вдруг, безо всякого перехода, господин Леонов заплакал.

– Что такое? – удивился я. – Не грустите так, вы рвёте мне сердце!

– Вы ведь ничего не знаете, да? – горестно провыл Леонов.

– Я знаю многое, но не причину вашей грусти.

– Экстренный указ вышел: мораторий на любую деятельность некромантов, даже в академических рамках. Верно, где-то в Москве будут создавать подопытного гомункула и смотреть, что он такое. Замерять продолжительность жизни, пытать менталистами и прочее… Лет сто пройдёт, пока сформулируют новые правила для некромантов!

Я поёжился. И вправду, ситуация. Выходит, все, кто сегодня обладает сим благословенным даром, кто работает по специальности (век бы не знать, где, как и зачем), или пока учится, оказались перед фактом: ваш дар вне закона. Посадить мы вас, конечно, не посадим, ибо вы не виноваты в том, что обладаете даром, но и использовать его не могите.

Некроманты были редки. Некроманты были элитны. Некроманты мрачно и свысока посматривали на всех остальных магов, особенно – на спиритуалистов. И вот, в одночасье, их сбросили с пьедестала на землю.

Как с этим быть, не знал никто. Не знали некроманты, не знал государь император, не знала Елизавета Касторовна, и уж подавно не знал бедный Фёдор Игнатьевич. Который аккурат под эту новость наконец грохнул кулаком по столу и сказал: «Я устал, я ухожу». И правда ушёл. В отпуск. Вместе с Дианой Алексеевной.

Академия вздрогнула. Фёдор Игнатьевич ещё ни разу не уходил в отпуск. Ни в бытность свою деканом, ни в качестве заместителя ректора. Последний раз что-то подобное за ним замечалось, когда он ещё был юным и неопытным заведующим кафедрой, обладал любимой супругой и с умилением любовался первыми шагами маленькой Тани.

Мы с Кунгурцевой в честь этого события торжественно распили бутылку вишнёвого сока.

– Что будем делать, коллега? – спросил я, сидя на ректорском столе. – В наших руках власть!

– Технически, власть в моих руках, – поправила Кунгурцева. – Да-да, в этих тонких женских руках, на этих хрупких плечиках. И чрезмерно лапсердачить я не позволю и не надейтесь!

– Да мы немножечко же! Ну, планировали ведь.

– Я всё-таки сомневаюсь… Это может быть воспринято в штыки.

– Да ладно. Какие могут быть штыки в том, чтобы устроить день без формы?

– Наша академия славится своей дисциплиной. А эта ваша инициатива… Ну, к чему она? Что даёт?

– Очень, между прочим, многое. Студенты сумеют увидеть друг друга в повседневном виде. Новизна впечатлений, возможно, новые знакомства, некоторое послабление…

– Особенно сейчас, весной. Тут только попробуй дать послабление, и форму носить перестанут вовсе. Особенно после этой подвальной истории, и так настроения бродят мутные. Нет, Александр Николаевич, давайте отложим. Я бы не сказала, что сейчас наоборот нужно закручивать гайки, однако и такую волю давать – не осмотрительно.

– Хорошо, – достал я список. – Давайте дальше. Телескоп на крыше?

– Это можно.

– Два телескопа.

– Александр Николаевич!

– Три телескопа – моё последнее слово!

– Я не буду выделять бюджет на покупку трёх телескопов!

– Кто говорит о бюджете? Кто произнёс это неприятное слово? Никакого бюджета, я куплю телескопы сам!

– Погодите… Вы же не хотите сказать, что студенты будут приходить сюда ночью и выбираться на крышу?..

– Анна Савельевна…

– Это же опасно! На крыше нет никаких заграждений! Они могут упасть.

– Ну, может, нам повезёт, и упадут только некроманты, они всё равно обществу больше не нужны.

– Александр Николаевич! Всё, уберите ваш список, мне стыдно его слушать, я была не вполне трезва, когда мы его составляли. А лучше задумайтесь о тех гнусных слухах, которые о вас ходят. Что-то с этим необходимо делать и делать срочно.

Я не хотел ни думать, ни делать, наивно полагая, что надо делать, что должно, и будь, что будет. Не прокатило…

– Александр Николаевич, мы пришли на ваше занятие, потому как не верим этим гнусным слухам, что о вас распространяются! – заявила Стефания Вознесенская.

– А остальные, стало быть, поверили, – вздохнул я.

– Выходит, что так.

– Блес-с-с-стяще, чтобы не сказать больше. Ну что ж, садитесь, начнём урок.

– Но нас ведь трое.

– Струн не будет – всё равно сыграю. Преподавание – это как дыхание. И прочая пафосная лабуда. Записывайте тему, которую продолжим изучать в следующем году: «Взаимодействие магии мельчайших частиц с другими магическими дисциплинами».

Как я ни старался, занятие получилось не очень. Больше походило на дружеские посиделки, то и дело сворачивало на отвлечённые темы, а в какой момент появились кофе с печеньками, я вообще не понял. Магия какая-то, не иначе.

– А лично я с негодованием отношусь к этому господину Зиновьеву, – сказала Акопова и подула на кофе. – Он совершеннейший позёр. Худший вид позёра – тот, что делает вид, будто его совершенно не интересует слава мирская.

– Ну, я, положим, от него тоже не в большом восторге, – вынужден был признать я, – однако делает он вроде как хорошие вещи. Это главное.

– Нет, Александр Николаевич, не главное! Главное – это то, какой человек внутри.

– Внутри, госпожа Акопова, любой человек склизок и малоприятен, спросите некромантов.

– Александр Николаевич, вы шутите, а я серьёзно говорю! Если каждого человека мерять исключительно его поступками, то это…

Тут она поняла, что не знает, какие слова должны идти дальше, и принялась сердито пить кофе. Впрочем, ощущая невербальную поддержку от двоих единомышленников.

В тот же день Кунгурцева буквально ворвалась ко мне в кабинет.

– Александр Николаевич, надо что-то делать, я знаю, какая ситуация сложилась на вашем занятии!

– Вы знаете, Анна Савельевна, к своему стыду едва ли не впервые за всю карьеру понятия не имею, что делать. Слухи – такая подлая вещь, что опровергнуть их фактически невозможно. Если сейчас какой-нибудь материал обо мне дать в «Лезвии слова» положительный – они только подписчиков потеряют, вот и весь эффект. Татьяна заявит, что всё это ложь – и будет выглядеть так, будто я её заставил. Если б можно было вызвать кого-то на дуэль… Но ведь некого. Похоже, настала пора мне сложить оружие. Уйти на покой, оставить преподавание…

– Александр Николаевич, я вам сейчас оставлю преподавание! Уберите это мечтательное выражение лица, не вздумайте сдаваться! Вы побеждали и не такие обстоятельства! Давайте соберём нашу команду.

– Да неудобно как-то, из-за моих личных неприятностей…

– Хор-р-рошо, я сама соберу нашу команду. Сегодня вечером, у вас дома.

Перед тем, как пойти домой, я заехал в гости к Прощелыгину. Тот был немного поживее, смотрел на меня, будто на проросший сквозь навозную лепёшку лопух.

– Как вам книга?

– Посредственность. Убожество. Детские сказки в самом худшем проявлении.

– Принёс вторую часть.

– Не стоило беспокоиться. Давайте.

– Первую заберу.

– Заберите, мне мерзко, что я с нею соприкасался.

– Всецело вас понимаю. Ну, не буду задерживаться, дома собирается команда.

Я уже поднял руку, чтобы постучать в дверь – мол, отпустите, я же нормальный, – как послышалось покашливание. Пришлось с интересом оглянуться.

– Что, опять делаете нечто презренное? – с потрясающе равнодушным видом спросил Прощелыгин.

– Да. Про меня пошли гнусные слухи по всему городу, будем думать, как их пресечь. Лично я в успех ни на грош не верю, но друзья беспокоятся, хотят помочь. Иду навстречу…

– До меня эти слухи уже дошли.

– Ничего себе.

– Вам нужно найти источник.

– Да ясен их источник. Этот женский клуб, если не самолично одна его представительница… Трепанула языком и забыла. Кто-то услышал, ещё кому-то рассказал. А когда к первой вернулось, она подумала: «Ого, а ведь правда».

– Нет. Такие слухи быстро рождаются, быстро умирают и не приносят никакого вреда. То, что происходит с вами, кому-то выгодно. Найдите человека, который пытается вас уничтожить – и вы найдёте источник. Cui bono.

В глубокой задумчивости я покинул палату. Запирая дверь, санитар доверительно мне сказал:

– Если что, Александр Николаевич, вся психбольница на вашей стороне.

– Спасибо, я всю жизнь мечтал услышать эти слова.

– Вообще не понимаем, из-за чего, так сказать, сыр-бор. Неужто мужчине выпить нельзя в свободное от работы время! А жену пристукнуть для острастки – это ж вовсе святое дело. Оно ж как в народе говорится: бей бабу с молоду – будет баба золотом!

– По-моему, в народе говорится «молотом».

– Нет, молотом – это уже слишком. Руками! Хотите, научу, как лупить, чтоб следов не оставалось?

– Дорогой мой друг, вы переступаете черту, за которой я уже не сумею вас так называть.

– Понял. Замолчал.

– Да, это предпочтительно.

* * *

Дома уже все были в сборе. Да в каком! Я присвистнул, войдя в гостиную.

Разумеется, присутствовало всё ядро: Серебряков, Леонид, Кунгурцева, Муратов, Вознесенская и даже Акопова. Татьяна тут жила, а потому присутствовала тоже. Имелся господин Жидкий с крайне мрачным выражением лица. И, что уж вовсе было неожиданно, господин Вовк.

Он поднялся мне навстречу и кривенько улыбнулся.

– Видите, Александр Николаевич, до чего всё дошло. А ведь я предупреждал.

– Ну что я мог сделать, господин Вовк. Я не очень-то представляю, что и сейчас делать.

– Поэтому мы все здесь, – проворчал Жидкий. – Я вынужден уведомить, что на вас поступило уже три анонимных доноса. Причина всё та же: насилие над женой.

– Форменный бред, нелепая выдумка! – возмутилась Татьяна.

– Об этом не стоит и говорить, – покосился на неё Жидкий. – Я достаточно узнал господина Соровского. Представить его избивающим женщину несколько труднее, чем представить горячий снег.

– Вы, кстати, очень зря пришли, Фадей Фадеевич, – заметил Вовк. – Теперь к слухам добавится, что Александра Николаевича покрывает прокуратура.

– Полагаете, за домом следят?

– Полагаю, вы плохо понимаете, с кем мы воюем, дамы и господа. Это человек, у которого руки в крови по самые ноги. Он хочет всегда и во всём быть первым и не остановится ни перед чем. В средствах он не ограничен. Сейчас ему втемяшилось, что он хочет добиться народной любви в Белодолске. И он её добьётся!

Слово взял Серебряков:

– Господа и дамы! – провозгласил он. – Я не понимаю, что тут обсуждать, коль скоро уж дело дошло до такого. Чести господина Соровского нанесён урон. Вызвать этого Зиновьева к барьеру – и дело с концом. Так или иначе проблема решится…

– Нет, не решится, – отрезала Татьяна. – Саша погибнуть не может.

– Татьяна Фёдоровна, я вас всецелом понимаю, вы не хотите остаться вдовой. Но вы должны понять, что существуют вещи более высокого порядка. Честь – это то, на чём стоит наше государство, то, благодаря чему человек имеет право называться человеком. И опасность умереть не должна…

– Вадим Игоревич, оставьте, пожалуйста, я имела в виду совершенно не это. Дайте револьвер, я знаю, он у вас всегда при себе.

– Прошу вас, а за…

Танька не дала ему договорить. Она навела ствол на меня и спустила курок. Грянул выстрел, все одновременно завопили и вскочили.

– Всё так, – сказала Диль, перебрасывая с ладошки на ладошку остывающую пулю. – Я ни при каких обстоятельствах не позволю хозяину погибнуть, а значит, ни по каким правилам он не может участвовать в дуэлях. Это было бы бесчестно.

– А учитывая то, что некромантия на текущий момент вне закона, против меня и вовсе никакого оружия не существует, кроме времени, – вздохнул я.

– А… Александр Николаевич, она в вас стреляла! – просипел почему-то больше всех остальных обалдевший Фадей Фадеевич.

– Это ничего, я её потом ночью побью, как только напьюсь.

– Ну, Александр Николаевич шутит, а значит, не всё потеряно, – всплеснула руками Кунгурцева. – Господи, Татьяна Фёдоровна, у вас стальные нервы!

Таня скромно улыбнулась и вернула револьвер Серебрякову. У того рука почти не дрожала, когда он его забирал, но взгляд… Во взгляде читалось нечто вроде: «Как же я рад, что вы предпочли другого!»

– Я знаю, что нужно делать! – послышался тонкий голосок.

Все посмотрели в дальний угол гостиной и обнаружили там на стуле невзрачную девушку с кипой бумаг и карандашом.

– А вы, простите?.. – начал я.

В глазах девушки блеснули слёзы. Танька возмутилась до небес:

– Саша!!!

– Что⁈

– Это же Натали!

– Ох… Тысяча извинений, госпожа Натали.

– Саша, ты что, забыл фамилию и отчество Натали⁈

– Н-нет, не забыл… Я всё прекрасно помню.

Танька побагровела. К счастью, ситуацию спас Боря Муратов. Он любезным тоном спросил:

– Вы, кажется, хотели предложить некое решение?

Слёзы мигом высохли. Натали подскочила.

– Я опубликую роман!

– И как это поможет Александру Николаевичу?

– Этот роман – про него, от первой до последней строчки! Я писала его кровью своего сердца, и ни одна живая душа, прочтя его, не сумеет остаться равнодушной! Они увидят Александра Николаевича моими глазами и устыдятся своих мыслей!

– Так ведь это прекрасная идея! – воскликнул я. – Всё решает, действительно. Публикуйте же скорее, моя жизнь в ваших руках!

– Вы одобряете⁈ Тогда… Тогда я!..

Натали невразумительно пискнула и унеслась наверх. Из чего я заключил, что ночевать она будет у нас. Ничего против не имел. Даже устройся она в нашей кровати, я бы вряд ли обратил внимание. Такая, специфическая девушка. О ком это я, кстати? Хм. Вот ведь, старость не радость, вроде о ком-то думал, и вдруг всё из головы испарилось.

– Давайте я утоплю Зиновьева в Ионэси, – предложила Диль. – Или выберите любую другую реку. Или море.

– А так можно? – удивился Вовк.

– Можно, если хозяин разрешит.

– Отставить, – помотал я головой. – Ещё мне не хватало самому превратиться в господина Зиновьева. Нет уж, будем действовать по старинке: посадим Зиновьева в лужу. Раз уж вам всем так хочется, чтобы я продолжал преподавать.

– Но как? – подал голос Леонид. – Он умён. Держится в тени. Действует наверняка чужими руками.

– Начнём со сбора информации, как обычно. Слежка, расспросы. Выясним, какие у него есть контакты с женским клубом. Что-то мне подсказывает, что уже на этом этапе вскроется…

Тут Серебряков молча ушёл, хлопнув дверью. Мы все озадаченно проводили его взглядами, но не встревожились. Подумали, что он просто переживает, к утру успокоится и станет конструктивен.

Напрасно мы так думали, потому как утром выяснилось, что Серебряков, следуя своей неумолимой логике, вызвал Зиновьева на дуэль.

Глава 42
Дуэль и проститутка

– Вадим Игоревич, о чём вы, чёрт вас задери, думали⁈ – фактически прорычал я, шагая по раскисшей лесной тропе рядом с Серебряковым.

Его секундант, некий аристократ по фамилии Крынов, шагал поодаль, тактично не мешая нам разговаривать.

– Я думал о вашей чести, Александр Николаевич! – отозвался Серебряков ровно в такой же тональности. – И не понимаю, чего ещё вы могли от меня ждать. Ради меня вы сделали бы то же самое.

– Не сделал бы, у меня фамильяр.

– Ну, значит, если бы у вас не было фамильяра, вы сделали бы то же самое.

– Знаете, если бы у бабушки был… фамильяр, она была бы бабушкой с фамильяром. Не надо на меня смотреть, у всех бывают ситуации, когда шутка не получилась, забыли.

– Забыли.

Для меня на предстоящем событии официальной роли не было. Я не мог считаться секундантом по той же причине, по которой не мог считаться дуэлянтом. В дуэлях, бывает, всё оборачивается так, что оружие приходится брать в руки секундантам, так что – увы. Эта ветка развлечений оказалась заблокированной для меня навсегда. На дуэли я мог быть только сочувствующим свидетелем.

– Вот и чем мне поможет, если вас сегодня убьют? – продолжал я негодовать. – Ситуация останется ровно той же, но я потеряю лучшего друга!

– Вы бы скорее потеряли лучшего друга, если бы я не поступил так.

Тьфу, на самом деле! Ну вот что ты с ним сделаешь? Что в лоб, что по лбу. Аристократия…

Мы пришли на нужную полянку первыми. Полянка была весьма и весьма посредственной в силу весны. Под ногами похлюпывало, и настроение испортилось совершенно. Глядя вокруг на почерневшие скукожившиеся деревья, ещё только планирующие озеленение, хотелось закрыть глаза и провалиться сквозь землю. Всё-таки межсезонье – это как-то бесчеловечно. Может, конечно, авитаминоз сказывается. Надо будет попросить Диль сделать мультивитамины, вдруг получится.

– Хоть бы до лета подолждали, – буркнул я. – Летом помирать не так противно. Наверное.

– Александр Николаевич, вы почему-то совершенно не рассматриваете возможность моей победы.

– Отчего же. Рассматриваю. Что ж, если настаиваете, перефразирую: летом, наверное, не так противно ехать на каторгу.

– Наоборот-с! – Серебряков, в пику мне, почему-то воспрял духом и всячески ободрился. – Едешь на каторгу, вокруг холод, серость и грязь. Но постепенно становится теплее, зеленеет природа, высыхают лужи, и так втягиваешься в новую жизнь.

– Хорошо вы всё распланировали. Вон, кажется, идут.

По другой тропинке и вправду шли двое. Зиновьева я узнал сразу, а вот его спутника видел впервые. Юноше на глаз было лет восемнадцать, ну, двадцать, с натяжкой. Лицо какое-то блаженное, будто его сюда вытащили прямо из Нирваны, да и то – не сказать, чтоб прям вытащили. Он гордо влачил на голове светло-зелёную ушанку, из-под которой выбивались ярко-жёлтые пряди волос.

К чему тут была ушанка – понять сложно. Прохладно, конечно, но не до такой ведь степени. Впрочем, достаточно только взглянуть на лицо, и все вопросы отпадают.

– Это, я так понимаю, его секундант? – спросил я.

– Он самый. Вчера заходил ко мне. Я полагал, пьян, но если и так, то, выходит, не протрезвел до сих пор. А это, как вы понимаете, оскорбление жесточайшее, исключающее самую возможность примерения.

– Больше того, – присоединился Крынов, – я его вызову сразу же после того, как вы закончите.

Угу. И всё аристократическое население Белодолска за неделю полегло на этой самой полянке. Остались только работяги, мещане, ну и женщины. Интереснейший поворот в истории России.

Секундант Зиновьева в одной руке нёс чемоданчик, в другой – сложенный пюпитр для нот. Складывалось впечатление, будто сейчас начнётся концерт. Может, парень спьяну не вполне сообразил, что такое дуэль? Но тогда почему Зиновьев ему не объяснил? Странная ситуация, действительно смахивает на оскорбление.

– Господа, я рад приветствовать вас! – провозгласил Зиновьев. – Рук жать не будем, полагаю, не тот случай. Мы все понимаем, зачем мы здесь, так что не вижу смысла ходить вокруг да около.

Тем временем секундант, мурлыкая себе под нос песенку, установил пюпитр, настроив самую подставку в практически горизонтальное положение, и водрузил на него чемоданчик. Щёлкнул застёжками, откинул крышку.

– Поскольку я – вызываемая сторона, выбор оружия был за мной, и я на всякий случай принёс пистолеты… – Зиновьев вдруг как-то озадаченно посмотрел в сторону пюпитра. – Но дело в том, что есть некое обстоятельство, которое может воспрепятствовать вашему плану, господин Серебряков.

– Не вижу таких обстоятельств, господин Зиновьев. Я здесь, вы передо мною, пистолеты имеются. Какие ещё могут быть обстоятельства?

– Извольте, я изложу. Очень хорошо, что здесь Александр Николаевич. Как по мне, чем больше свидетелей – тем лучше. И я прошу всех засвидетельствовать, что, получив вызов, я ответил надлежащим порядком и явился точно в срок… – Тут он вынул из кармана часы, поглядел на циферблат и поправился: – … раньше срока. Я принёс оружие, так как полагаю бой на пистолетах более честным и вызывающим меньше вопросов. Впрочем, если будет угодно, за шпагами послать будет недолго. Знаю-знаю, выбор за мной, однако я упомянул обстоятельство…

– Господин Зиновьев, – заговорил наш секундант, – у меня складывается впечатление, что вы тянете время.

– Ни в коем случае, до назначенного часа ещё три минуты, и я лишь пытаюсь показать, что с моей-то стороны как раз полное понимание и искреннейшее желание содействовать. Но перейдёмте уже к обстоятельству, которое нам всем здесь наскучило, не будучи даже объявленным. Килька, сними шапку.

Парень быстро стащил с головы ушанку и оскалился. Освободившиеся волосы рассыпались по плечам золотым водопадом, как в рекламе шампуня. Неестественного жёлтого цвета, как будто специально выкрашенные.

– Представляю вашему вниманию Кильку, ну или, в некоторых случаях, Кирилла Умоляевича. Это фамильяр четвёртого ранга, принадлежащий мне. Я этого особенно не афишировал, так что могу понять вашу неосведомлённость. Однако в реестре он зарегистрирован, с точки зрения закона всё чин чином.

Мы уставились на лыбящегося Кильку, как бараны на новые ворота. Я впервые видел высокорангового фамильяра мужского пола. Почему-то до сих пор полагал, что там исключительно девочки… Впрочем, фамильяр – это вообще дух, не мужчина и не женщина, а внешность – лишь внешность. От чего она зависит – кто разберёт.

– В этом и заключается неудобство ситуации. Со своей стороны я охотно дал бы вам удовлетворение, господин Серебряков, но не в моей власти заставить Кильку перестать меня охранять. Я даже застрелиться не смогу, возникни у меня такое желание. И таким образом исход нашей дуэли может быть лишь один: ваша, господин Серебряков, смерть. Это уже не дуэль, а гнусное убийство, в котором я, признаться, не хочу участвовать совершенно. Я не знаю, как решить наше разногласие, сути которого, впрочем, не понимаю вовсе. Если вы будете настаивать, я, конечно, готов… Но здесь уже нет никакой чести, поэтому заранее предупреждаю, что буду стрелять на воздух. И смысл мероприятия пропадает уже вовсе.

Зиновьев развёл руками с выражением сожаления на лице. Причём, зная аристократов довольно хорошо, я ни на секунду не усомнился в том, что сожаление это искреннее.

– А сразу вы об этом сказать не могли⁈ – возмутился Крынов.

– Понимаете, вызов пришёл от господина Серебрякова, и я не посчитал возможным превращать освящённый веками ритуал в банальный обмен сообщениями. Да и вы, господин Крынов, всё же не курьер. Я не знаю, как правильно поступить в подобной ситуации, да и никто не знает. Но – мы здесь, все карты открыты, и… Быть может, мы сумеем как-то иначе решить наши разногласия? Быть может, вы хотя бы посвятите меня в суть ситуации? Потому как мне казалось, что я за те полтора месяца, что нахожусь в Белодолске, не сделал ровным счётом ничего такого, что могло бы спровоцировать вызов. Я теряюсь в догадках… Впрочем, вру. Чтобы потеряться в догадках, эти догадки нужно бы для начала иметь, а у меня по поводу причин вызова в голове полнейшая пустота.

Серебряков гневно шевелил усами, пытаясь осмыслить происходящее. Я тронул его за плечо, после чего улыбнулся Зиновьеву и сказал:

– Вы не возражаете, нам нужно обсудить сложившуюся ситуацию?

– Да-да, конечно, прошу вас, господа.

Мы отошли в сторонку и сгрудились.

– Итак, первое, – тихо сказал я, – всё, что мы говорим, запросто может не быть тайной, так как фамильяр в состоянии подслушать и передать хозяину всё, что угодно. Следим за словами, господа. Второе. Вадим Игоревич, вам сама судьба дала возможность выйти из этой ситуации живым, не в кандалах и без потерь для чести. Я вас прошу, если только наша дружба для вас что-то значит, воспользуйтесь этой возможностью. Не нужно бессмысленно погибать, доказывая невесть что.

– Да может, это и не фамильяр у него вовсе, – буркнул Серебряков.

– Диль, это у него фамильяр?

Диль возникла рядом с нами, внимательно посмотрела на замершего в отдалении Кильку и как-то странно сказала:

– Да-а-а…

– Это фамильяр, – резюмировал я. – И, судя по внешности, четвёртого ранга.

– Ну и что, по-вашему, я теперь ему должен сказать, этому Зиновьеву⁈ – прорычал Серебряков.

Тут мы все повернулись и многозначительно посмотрели на дисциплинированно ждущего Зиновьева.

– А вот не знаю, – сказал я, не сумев унять мстительных интонаций. – Вы когда вызывали его, со мной не консультировались, сами всё придумали. Теперь надо срочно что-то сочинять. Во-первых, правдоподобное, а во-вторых, чтобы действительно можно было помириться.

– Да что тут сочинишь, мы даже представлены не были.

– А в чём причина вызова в действительности? – заинтересовался секундант подоплёкой события, частью которого безропотно согласился стать.

В этот момент Серебряков, мрачно шевельнув усами, развернулся и пошёл к Зиновьеву. И почему мне это не нравится? Когда он в прошлый раз так же молча и решительно ушёл, он Зиновьева вызвал на дуэль. Вот как вступит с ним сейчас в неравную борьбу, как спровоцирует собственное убийство фамильяром… Хотя нет, не спровоцирует. У меня тоже фамильяр есть, как-нибудь отмашемся. Но ситуация, конечно, будет странная из рук вон.

– Причина вызова, – громко сказал Серебряков, – проста и должна быть вам очевидной. Я совершенно уверен в том, что именно благодаря вам по городу распространяются гнусные и не соответствующие истине слухи о моём друге, Александре Николаевиче. Если вам знакомо такое понятие как честь, то вы не станете притворяться удивлённым.

– Я, прошу прощения, в самом деле ничего не понимаю, господин Серебряков… Я в городе недавно, у меня здесь не так много знакомых – первым из которых, между прочим, Александр Николаевич и является, – и уж совершенно точно я никогда не распространял и не поддерживал никаких слухов. Это с вашей стороны весьма грязное допущение, но, к сожалению, как мы успели выяснить, дуэль между нами невозможна. – Зиновьев сделал оскорблённое лицо. – Продолжать этот разговор считаю для себя унизительным. Всего хорошего, господа, мы уходим. Килька!

Килька нахлобучил ушанку, закрыл чемодан и собрал пюпитр. Всё это вышло у него так споро, будто он целыми днями только и делал, что репетировал. Мы проводили взглядами пару.

– Вадим Игоревич…

– Не надо, Александр Николаевич. Я уже понял, что, как говорят в народе, изрядно лапсердакнулся.

– Вы лапсердакнулись крепко и основательно. Этот человек – подонок, что видно невооружённым взглядом. Вовк рассказал, кто он и что он. И с этим человеком вы решили играть по правилам чести! Вы что – маленький ребёнок? Да вам неимоверно повезло, что он просто не хотел марать себя дуэлью! А так, это ведь излюбленный метод действия подонка: спровоцировать человека, воспитанного в понятиях о чести, на поступки, продиктованные этим понятием, заманить его в ловушку и уничтожить. По правилам чести можно играть только с теми, кто играет с вами по таким же правилам. А вы разыграли королевский гамбит против напёрсточника.

– Но я по-другому не умею!

– Так и не надо тогда! Взвалили на себя всё, что можно и нельзя… Нас там вон какая толпа сидела, что-то да придумали бы.

– Прошу простить…

– Да ладно. Я не в обиде, если честно. Вы же из искренних чувств. Ну и вся эта пурга пролетела не зря, мы кое-что узнали. У Зиновьева есть фамильяр четвёртого ранга, кроме того, он играет в несознанку. Диль, зафиксируй эту информацию для плана. Диль!

Диль, которая, застыв, смотрела на опустевшую тропу, по которой ушли Зиновьев с Килькой, вздрогнула и кивнула.

* * *

За ужином Танька сидела, обхватив голову руками.

– Саша, во что мы опять влезли?

– Ну, так, – туманно ответил я.

– Зиновьев – это ведь тебе не Назимов! Он – боевой маг!

– Подумаешь, бывает.

– Что «бывает»⁈ У нас, между прочим, ребёнок скоро будет, а…

– Ух ты, правда⁈ – подскочила Даринка.

Мы вздрогнули. Настал тот сложный период, когда не помнишь, кому говорил, кому не говорил. И неосведомлённые внезапно образуются в самом ближайшем окружении.

Даринка теперь жила у нас куда более плотно, однако на выходные добровольно и сознательно ездила к родителям. Родители нормально обжились и ни на что не жаловались. По крайней мере, до меня эти жалобы не доходили, а Даринка после побывки приезжала уставшей, но довольной.

– Ну… Да, правда, – смущённо сказала Танька.

– А можно потрогать?

– Что потрогать?

– Животик же! Он уже пинается?

Глядя как Танька медленно заливается краской, Даринка расстроилась.

– Тёть Таня, ты ведь не думала, что я верю, будто детей в капусте находят?..

Судя по выражению лица тёти Тани, она именно так и думала.

– Там пока ещё нечему пинаться, – сказал я. – Маленький совсем.

– А как вы тогда догадались, что он есть?

– Ну, знаешь, люди такое чувствуют. Особенно всякого рода мамы.

– Какая нам вообще разница, о чём пишут или не пишут газеты⁈ – всхлипнула вдруг Танька. – У нас же всё хорошо было!

– Да у нас и сейчас всё хорошо. Ну, селяне с факелами дом не штурмуют же.

– Откуда он вообще вывалился, этот Зиновьев…

– Откуда всё вываливается. Из Москвы.

– Вот и ехал бы в свою Москву. Людям жить не мешал.

– Дорогая, мне положительно не нравится твой настрой. Чего ты раскисла? Да мы таких Зиновьевых на завтрак пачками едим.

– Да, конечно. Зиновьевых с фамильярами четвёртого ранга.