Текст книги "Второй лучший (СИ)"

Автор книги: Василий Криптонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Глава 53
Покой превыше науки

Явление к ужину Акакия было событием эпохальным. Мне пришлось выдержать целую войну с Татьяной. Спустя полчаса активных боевых действий с обеих сторон получилось прояснить, что ничего против визита Прощелыгина супруга не имеет. Просто она испытывает вполне законные опасения, что после ужина он останется ночевать, потом позавтракает ну и, наконец, как-то незаметно станет у нас главным уполномоченным по стирке.

Я клятвенно заверил жену, что такого не случится, что Прощелыгин, как аристократ, вообще никак не расположен к работе руками и до прислуживания не опустится, скорее уж утопится в Ионэси. Присовокупил, что и сам ни разу не жажду постоянно видеть у себя дома эту надменно-печальную физиономию, она хороша лишь в малых дозах, в качестве необязательной приправы к основному блюду.

Танька поостыла и дала добро.

И вот Акакий явился. Всё началось со звонка. Доктор побежал к двери, открыл её и замер. Замер и Акакий. Но если доктор был ошеломлён неприятно, то на губах Акакия медленно-медленно расцвела и утвердилась жестокая улыбка.

– Кажется, я ошибся дверью, – сказал он и сделал шаг назад.

Дрожащей рукою доктор закрыл дверь. И тут же звонок повторился.

Доктор отворил. Там по-прежнему стоял Акакий.

– О, прошу прощения, я уже второй раз допустил ту же оплошность. Умоляю, не держите на меня зла. Я удаляюсь.

Дверь закрылась. Доктор всхлипнул. Он ждал. Ждал и ждал. Не дождавшись, сделал попытку отойти, однако уже в дверях гостиной его нагнал звонок.

Но в этот раз всё пошло не по плану. Невесть откуда взявшаяся Настя решительно подрезала доктора, отперла дверь и сказала:

– Стыдно вам, господин Прощелыгин, над немолодым человеком так изгаляться! Заходите, вы ведь на ужин приглашены, а сами кочевряжетесь!

Улыбку как ветром сдуло с лица Акакия. Он побледнел, попытался выдавить какие-то слова. Не получилось. Поэтому он просто вошёл, и сия пучина поглотила его.

За ужином Дарина решила показать себя светской дамой и проявить качества, воспитанные в ней Татьяной Фёдоровной.

– Вы так выросли с последней нашей встречи, господин Прощелыгин, – сообщила она каким-то таким отчаянно взрослым голосом, что Акакий подпрыгнул на стуле и дико уставился на Дарину, будто на заговоривший ананас.

Не получившая ответа, Дарина сдаваться не собиралась. Она упрямо продолжала застольную светскую беседу:

– Я слышала о ваших выдающихся успехах на ниве преподавания. Крайне интересно иметь знакомство с такими яркими личностями, как вы или Александр Николаевич. Признаться, я весьма благодарна судьбе за то, что она ввела меня в такое общество. – И тут же безо всякого перехода, совершенно другим, детским тоном, в адрес Таньки: – У меня хорошо получается, правда?

– Очень хорошо, только повторилась: «такими», «такое».

– Ой…

– Всё остальное замечательно!

– Я говорю как деревенщина!

– Вовсе никакая не деревенщина. Тебе просто нужно больше практики. Когда я была ребёнком, мама требовала от меня постоянно разговаривать так, будто бы я на приёме у Его Величества. Только вечером перед сном мы с ней могли разговаривать, как близкие люди… – Тут у Таньки чуть дрогнул голос; воспоминания о маме до сих пор давались ей тяжело, однако она справилась. – И чтение. Да, чтение очень важно. Тебе, если хочешь достигнуть совершенства, нужно больше читать. И не те книги, что у нас, а другие, написанные изящным слогом. Впрочем, это лишь в том случае, если ты хочешь. Пожелай ты услышать моё мнение: ты прекрасно владеешь искусством светской беседы, и ни в каком обществе никто не посмеет тебя упрекнуть. Однако для совершенствования нет предела…

– Я хочу совершенства! То есть… Смею вас заверить, Татьяна Фёдоровна, я действительно настроена работать над собой. Полагаю сие занятие чрезвычайно для себя важным.

Отмерший Акакий взмахнул патетически вилкой.

– Это ли не глас безумия⁈ – возопил он. – Невинное дитя стремится к фальши, к искусственности – и во имя чего⁈ Чтобы преуспеть и добиться каких-либо презренных преференций в свете⁈ Как будто бы всё это имеет какое-то значение! Как будто бы есть некий сакральный смысл в том, чтобы заставлять себя…

– Послушайте, Акакий, – перебил я, – а вот когда вы хаете свет, вы имеете в виду антоним тьмы или всё-таки общество?

– К величайшему удобству они называются одинаково, так что понимайте как угодно, мне нет резона извиняться за свои слова, поскольку они идут из самоей души, минуя кривое зеркало разума!

– Да, это заметно…

– Чего ради вы изуродовали ребёнка, скажите⁈ Зачем вы повесили перед нею эту презренную морковку, как будто бы она – безмозглый осёл?

– Морковка?

– Девочка! Как морковка может быть ослом?

– С тем же успехом как девочка, полагаю. Никто не может быть ослом, кроме осла.

– Великолепное чувство юмора, горжусь вами! – Прощелыгин обдал меня чёрной струёй горчайшего сарказма. – Клянусь, я был уверен, что вселить в мою душу больше презрения к свету невозможно, однако один лишь этот ужин опроверг мою веру! Я бы с большим удовольствием проводил время в обществе воров и проституток, нежели в так называемом высшем обществе!

– А вот и неправда. – Настя пришла забрать опустевшие тарелки. – Вы сколько издалека ни смотрели, а подойти так ни разу и не решились. И почему вы, собственно, решили, будто проститутки с радостью общаются с ворами? Воров никто не любит.

Акакий покраснел и засопел, но с ответом не нашёлся.

– Чай с десертом подавать? – как ни в чём не бывало осведомилась Настя.

– Конечно, пожалуйста, – кивнул я.

Когда Настя с тарелками исчезла в кухне, Танька спросила:

– Саша, я всё-таки не понимаю, зачем ты пригласил этого человека? Совершенно очевидно, что ни мы, ни он не получаем никакого удовольствия от общения.

– О, наконец-то вы соизволили отказаться от этого пустопорожнего тона! Что ж, спасибо за искренность, я…

– Иногда ужин – это просто ужин, – перебил я, пока Акакий не наговорил лишнего. – И потом, Тань, ты не совсем права. Я получаю огромное удовольствие. С каждым появлением Анастасии Анатольевны оно только усиливается. Да и вообще мне нравится Акакий.

– Не может быть! – хором выдали Танька с Даринкой и уставились на меня так, будто бы я каждой воткнул в спину по ножику.

– Ну да, – пожал я плечами. – Он говорит искренне, даже тогда когда точно знает, что это идёт ему исключительно во вред. Мне кажется, психические расстройства пошли ему на пользу, они, если можно так выразиться, довершили образ. И эти социальные качели: нелюдимый чудак с задатками гения – предавший всех из-за денег злодей – жертва предательства других злодеев – лидер подпольной организации – бесправный пациент психиатрической клиники – лучший и самый модный преподаватель зельеварения в Белодолске… Вызывает уважение. Это, с позволения сказать, характер! За ним интересно наблюдать. Между прочим, если бы у твоей подруги Натали был художественный вкус, она бы писала не про меня, а про господина Прощелыгина, у него куда больший потенциал в качестве главного героя. Ну что? Кто я такой? Человек посредственных качеств, который просто нашёл в себе немножечко сил не скурвиться под гнётом непрестанно валящихся на него благ и преимуществ. Где дуга характера? Где жизненные цели? Мой потолок – тихо-мирно скончаться от старости в кругу безутешно рыдающих домочадцев, оставив на тумбочке недочитанную дурацкую книжку про любовь попаданки и дракона. Я ничего не терял. Я ничего не добивался трудом и талантами. Как и любая посредственность, я внутренне тянусь к тем, кого можно называть настоящими героями, яркими индивидуальностями. Мы – обыватели, Татьяна Фёдоровна, только и всего. И Акакий бесконечно прав, бросаясь своими наивными обвинениями. Надо иметь смелость это признавать, а не провозглашать себя выше таких людей лишь на основании того, что мы похожи на большинство, а они – нет.

Пока я говорил, пришла Настя, тихонько, прислушиваясь, расставила чашки. И вдруг Акакий поднялся.

– Ваши суждения, Александр Николаевич, разумеется, презренны!

– Разумеется.

– Найти силы, как вы выразились, не скурвиться под гнётом даров судьбы дано далеко не каждому. Таких как я в литературе тысячи тысяч, я порою вовсе сомневаюсь в том, что я настоящий человек. Так что мне кажется, есть некая справедливость в том, чтобы написать историю человека, который находит в себе силы оставаться человеком каждый день. Лично мне этот подвиг удаётся от силы пару дней в году. Благодарю за ужин. Не стану больше утомлять вас своим омерзительным присутствием. К тому же я презираю сладкое. Прощайте!

Акакий быстрым решительным шагом вышел из столовой, провожаемый ошарашенными взглядами.

– Видела? – указал я на дверь. – Отужинав в нашем доме за наш счёт, он ушёл так, будто сделал нам одолжение своим визитом. А ведь ему даже жить негде! Ну разве не чудесный человечище?

– Нет, – хором сказали Танька и Даринка.

– Ой, да ладно. Вы просто неправильные девушки. Ничего не понимаете в плохих парнях.

Настя была правильной девушкой. Она покосилась на меня, закусив нижнюю губу, и вдруг вышла молча вслед за Прощелыгиным.

– А как же чай? – удивилась Танька.

– Тс! – сказал я, поднимаясь. – Не буянь, пусть эта ветка развивается, ибо она прекрасна. Сам принесу.

– Уже несу! – сказал доктор, выходя с подносом из дверей кухни.

– А, ну и ладно. – Я сел обратно. – Никогда не возражаю уступить другим право поработать.

* * *

– Саша!

– М?

– Саша, проснись!

– М-м-м? Сколько времени?

– Два часа ночи.

– Что случилось?

– Спать невозможно!

– Это, Таня, какой-то очень сложный прикол. Я его не понимаю, ибо туп от рождения. Лучше посплю.

– Как ты можешь спать, когда такое творится⁈

– Да что творится, где? Куда бежать, кого бить⁈

– Ты не слышишь?

Я переключил аудиофокус и услышал.

– Господи… Опять⁈

– Каждую ночь, я же тебе говорила!

За окном выл кот. Эти звуки сложно было назвать мяуканьем. Он натурально выл, как волк на луну.

– Ну чего ты от меня хочешь? Весна, природа торжествует, на дровнях обновляя путь, его лошадка, снег почуя, чему-нибудь и как-нибудь…

– Саша, не смей засыпать! Мы оба знаем, что это означает. Будь мужчиной, иди и поговори с ним.

– Ну, ма-а-ам…

– Саша, фр!

– Ладно. Аргумент железный, возражений не обнаружено.

Мысленно нехорошо ругаясь, я встал, оделся и спустился вниз. Там заметил, что из дверей столовой пробивается тусклый свет алмаза. Вероятно, доктор Снуль как всегда корпел над своими мемуарами. Вот интересно, у человека правда такая интересная жизнь, что ему есть о чём рассказывать на стольких страницах? Аж завидно. Мне предложи кто мемуары написать – даже не знаю, откуда и взяться-то. Сижу себе скромненько в академии, преподаю чего-то…

Накинул пальто, взял алмаз-фонарик и вышел. Кот завывал на заднем дворе, туда я и отправился. Задний двор у нас не был благоустроен, вплоть до того, что в заборе зияла дыра, через которую мог пройти человек, не то что кот.

Он сидел на булыжнике размером с голову слона, который остался тут от прежних хозяев. Не то когда-то давно шлёпнувшийся сюда обломок астероида, не то специально за великие деньги завезённый элемент дизайна.

– Невелим Диаконович, как вы думаете, если я на своём участке прибью палкой бродячего кота, а потом внезапно окажется, что это был анимаг – меня надолго посадят?

Кот лишь теперь оборвал свой концерт, опустил голову и посмотрел на меня. Сверкнули глаза в свете алмаза.

– Вы не стали бы забивать кота палкой, даже если бы не были уверены в том, что этот кот на самом деле человек, Александр Николаевич, не пытайтесь казаться хуже, чем вы есть, это ребячество. Полагаю…

– Полагайте где-нибудь в другом месте или по крайней мере в другое время. Моя жена из-за ваших воплей уснуть не может. А она, между прочим, носит ребёнка, ей режим сна очень важен. Если вы думаете, что выбирая между жизнью своего сына или дочери и каким-то облезлым кошаком я выберу кошака – подумайте ещё раз.

– Поправка: я не облезлый! Приношу извинения за громкие звуки: природа, весна…

– Да, я ей так и сказал. Боюсь, это её слабо утешило. Убирайтесь отсюда, господин Сицкий. В конце концов, это неприлично: являться в гости в неурочное время и без приглашения. Ведёте себя как нетрезвый мужик.

Сицкий явно злился. Ему приходилось вести диалог, а он этого не любил и не умел. Ему постоянно хотелось сказать, что у меня не должно было остаться вопросов, но он этого не говорил, так как прекрасно понимал: у меня действительно нет к нему никаких вопросов, и я готов распрощаться хоть сию же секунду.

– Александр Николаевич, я пришёл, потому что вы проигнорировали все мои приглашения и не явились ни на одно наше обсуждение исследования!

– Да, Невелим Диаконович, проигнорировал. И воспитанные люди, когда их игнорируют, делают единственный правильный вывод: с ними не хотят общаться, но при этом относятся к ним не настолько плохо, чтобы отматерить в лучших традициях отечественных подворотен.

– Назовите мне причину, по которой вы не хотите со мною общаться!

– Извольте-с. В нашу последнюю встречу вы наглым образом выставили меня за дверь, не предоставив даже никакой возможности от вас уехать. Иными словами, использовали и выбросили, как вещь. Я очень мягкосердечный человек и готов очень глубоко понимать и принимать чужие причуды, но у меня есть определённый порог. Вы его перешагнули. Полагаю, у вас не должно было остаться вопросов.

– У… У меня есть вопросы! Есть ответы. Я не думал об этом так, как вы.

– Как же вы об этом думали?

– Я думал, что вопрос с транспортом у вас каким-то образом решён.

– И даже не спросили.

– Вы ведь знаете, что я не терплю общения!

– Господин Сицкий, вы…

– И тем больше для вас причин продолжить работу!

– Проясните.

– Когда мы закончим, вы сможете мгновенно перемещаться откуда угодно и куда угодно.

– Обойдусь. Мне очень нравятся лошади.

– Как прикажете.

Я шарахнулся от Сицкого, потому что с ним начала происходить какая-то чертовщина. Кошачьи лапы вытянулись, превратив животное в нечто, будто сошедшее с картины Сальвадора Дали. Затем туловище стремительно раздулось, вытянулась морда, укоротилась шерсть, ноги сделались толще…

Лошадь задрала голову и заржала на луну. Луны не было, но лошадь это не остановило.

Наверху стукнуло открывшись окно.

– Да что у вас там происходит⁈ – заорала доведённая до крайности Танька. – Почему вы теперь ещё и ржёте⁈

– Это не я! Это… Это лошадь.

– Господин Сицкий, у вас совсем совести нет⁈ Оставьте нас в покое!

– Вы не можете ставить свой покой превыше науки! – заорала в ответ лошадь.

– Можем!

– Не можете! Александр Николаевич не принадлежит себе! Он принадлежит академической магии!

Тут открылось окошко на первом этаже, и для оценки обстановки высунулась голова Насти. Танька тоже это заметила и немедленно принялась искать в случившемся плюсы.

– Анастасия Анатольевна, вы скотину резать умеете?

– Откровенно говоря, всякие случаи в борделе были, Татьяна Фёдоровна…

– Так возьмите в кухне нож поострее!

– Ой, вы лошадку в виду имеете? Какая же это скотина, красавица такая!

– Я – конь! – рявкнула лошадь.

– Господи, да что же это такое… Хоть в другой город переезжай!

– Это не поможет, мне доступны полёты.

– Вы боитесь высоты!

– Я наврал!

– Настя, несите правда нож, – решился я. – Колбасы накрутим и никому не скажем.

– Нет, Александр Николаевич, не надо! Она ведь умненькая такая и даже разговаривает, будто в сказке!

И тут от угла дома ко мне двинулась тень.

– Я не хотел вмешиваться, – сказала тень, остановившись рядом со мною, – а всё ж таки вмешаюсь.

– Доктор, вас тут только не хватало…

– Ступайте спать, Александр Николаевич.

– Да как тут уснёшь, когда этот…

– Ступайте и не беспокойтесь. Я беру господина Сицкого на себя.

В голосе доктора было столько уверенности, что я уступил. Развернулся и пошёл к дому. Обернувшись на углу, увидел, как доктор обнял лошадь за шею и что-то зашептал ей на ухо. Покачав головой, я поторопился скрыться.

Глава 54
Зоопсихоз

Утром все были злыми и невыспавшимися. Кроме, разумеется, Дарины. Этот счастливый ребёнок мог спать даже под звуки работы отбойного молотка, поэтому о ночных происшествиях представления не имел. Но о чём-то догадался по косвенным признакам.

– Дядя Саша, а почему у нас в гостиной сидит лошадка и пахнет скверно?

– Потому… Что⁈

Я в халате слетел вниз по ступенькам, следом за мной торопилась Танька. Бежала осторожно, стараясь не расплескать раньше времени чашу праведного гнева.

В гостиной смердело дешёвым вином, прошедшим через два могучих пищеварительных тракта. Батарея пустых бутылок стояла на полу. В одном кресле похрапывал доктор, в другом – конь. Поскольку поза сидения в кресле для коня была немножко не дефолтной, сохранять необходимое положение туловища помогала верёвка.

Вошедшая вслед за нами Настя вздрогнула, перекрестилась и бросилась отворять окна. Первое же дуновение прохладного ветерка с улицы взбодрило доктора. Он заворчал, потянулся, поморщился и открыл глаза. Увидев мою не очень приветливую физиономию, резко вскочил и вытянулся по стойке смирно.

– Александр Николаевич! Видит бог: я не хотел пить! Это всё он! Он!

Проснулся конь. Задёргался, замахал копытами в воздухе и заржал истерически.

– Господи, да как это⁈ – Доктор в панике забегал вокруг кресла, заламывая руки. – Да кто же это его… А что же делать-то?

В ответ лилось одно только лишь бесконечное «и-го-го».

Поскольку подойти к паникующей лошади не было никакой возможности, я решил взять дело в свои руки. Сосредоточился на верёвке и разделил её на мелкочастотном уровне. Ровнёхонько, никаким ножом так не отрежешь.

С истошным воплем лошадь перевесилась вперёд. Рухнула на передние копыта, задние подогнулись. Кресло кувырком полетело в дальний угол.

Только теперь господин Сицкий начал приходить в себя. Он поднялся на все четыре ноги, помотал головой и по-человечески застонал:

– Спина-а-а…

– А не голова? – уточнил я.

– Нет. Спина! Лошадиный хребет не предназначен для сидения в такой позе, оскорбительной для благородного животного… Вы… наверное, хотите спросить…

– Нет.

– Хотите…

– Не хочу.

– Жаждете узнать, зачем я сел в такую позу. Отвечаю: лошадь очень плохо приспособлена для употребления напитков из горлышка бутылки, и уж вовсе никак не приспособлена для бокалов… У меня заболела шея от постоянных запрокидываний головы, и мы решили… Решили… Полагаю… Полагаю, у вас есть чистая вода?

Я перевёл взгляд на доктора. Тот занимался очень важным делом: стоял на коленях перед совершенно пустой стеной и беззвучно шептал молитвы.

* * *

– «…поступил совершенно неприличным образом, буквально выставив меня за дверь, вынудив предпринимать сверхчеловеческие меры дабы разжиться извозчиком…», значит, вот как, а дальше: «…минувшей ночью явился во двор в образе кота и устроил концерт, перебудив весь дом. Впоследствии, обернувшись лошадью, напился у меня в гостиной и уснул, по пробуждении учинив погром. Я считаю такое поведение недостойным не только аристократа, но и учёного и требую применить к господину Сицкому Н. Д. меры. Наказание за неподобающее поведение на ваше усмотрение, но главным образом требую изъять моё имя из всех исследований, отозвать все мои согласия и сделать г-ну Сицкому строгое внушение, что приближаться ко мне и к моему дому впредь ему не следует. Если же он ещё раз позволит себе потревожить меня или домочадцев, уведомляю, что сей же момент напишу заявление в прокуратуру и буду настаивать на возбуждении уголовного дела за, во-первых, преследование, во-вторых, порчу имущества (сломанное кресло) и, в-третьих, нанесение тяжкого морального увечья. Подпись: преподаватель магии мельчайших частиц, граф Соровский А. Н. Дата…»

Секретарь министерства академической магии, закончив читать вслух моё заявление, тяжело вздохнул, отложил бумагу и, сняв очки, посмотрел в окно.

Секретарь был совершенно очевидно лысым – больно уж чужеродно и противоестественно смотрелся на нём кудрявый белокурый парик, контрастируя с синеватыми после тщательного бритья щеками и подбородком. Лет ему было около сорока, встретил меня он вежливо и всем видом демонстрировал неуничтожимое желание помочь. Однако, прочитав заявление, очевидно приуныл.

– Понимаете, Александр Николаевич…

– Вы меня, пожалуйста, извините, но я не хочу понимать. Не в этой ситуации. Я, конечно, в заявлении этого указывать не стал, но ситуация уже обострилась до такой степени, что иной на моём месте уже сделал бы вызов господину Сицкому. К сожалению, в виду определённых непреодолимых обстоятельств, я этого сделать не могу. Поэтому, как видите, искренне пытаюсь решить дело мирным путём. Если же вы уже сейчас мне отказываете в этом, то я прямо отсюда еду к Фадею Фадеевичу Жидкому, и мы с ним обсуждаем, как всё устроить так, чтобы Невелим Диаконович получил максимальный срок за свои выходки.

Я бы, может, и сразу отправился к Жидкому, если бы не был уверен, что доля моей вины в происходящем имеется, и доля, боюсь, огромная. Шлейф последствий за выдачу Зиновьеву медальки «Второй лучший» докатился до меня и обдал брызгами. Морщимся, плюёмся, но вытирать об себя ноги всё-таки не позволяем.

– Александр Николаевич, я вас очень хорошо понимаю, однако беда заключается в том, что ни мы к господину Сицкому не можем применить никаких мер, ни, боюсь, господин Жидкий…

– Не понимаю…

– Вот почему и прошу вас о понимании! Дозвольте я объясню. С господином Сицким случилась беда. Вы, верно, знаете о зоопсихозе?

– Слышал…

– Ну, я объясню, всё же это узкоспециальное. Психическое расстройство, которому подвержены исключительно анимаги. Слишком долго пребывал в животных обличиях и, назовём это так, забыл, как вернуть человеческий облик. Уже лет двадцать как никто не видел Сицкого-человека. Он и раньше-то был не самый приятный в общении господин, а уж после того как его поразил зоопсихоз, он с каждым годом становится хуже. Вы думаете, у меня тут от вас одного такая жалоба? Нет, вон, взгляните, целый ящик ими забит, ваша сверху ляжет. А сделать ничего не можем! Потому как никаких доказательств того, что весь этот дебош учинил господин Сицкий, нет и быть не может. Вы его не видели, опознать вы его не сможете. А он этот нюанс очень хорошо разумеет, я вас уверяю! И такой крик подымет! Что вы его, заслуженного учёного, обвиняете в невероятных гнусностях. Тут уж скорее у вас неприятности будут, Александр Николаевич.

– Послушайте, но ведь это же бред! С такой логикой, получается, любой анимаг может хоть каждую ночь, обернувшись медведем, прохожих жрать, а когда к нему придут, только руками разведёт, мол, меня в лицо никто не видел, и с меня взятки гладки, так, что ли, получается⁈

Тут секретарь загрустил уже абсолютно.

– Вынуждаете меня на полную откровенность… Что ж, справедливо, понимаю. Видите, в чём дело. Когда дойдёт до таких ужасов, о которых вы говорите, разумеется, анимага разыщут и арестуют, но заниматься этим будет не прокуратура и не полиция, а магическая управа. Понимаете, что я говорю? Магическая управа будет заниматься убийствами, грабежами, всяким… таким. Что делают маги. А господин Сицкий ничего такого не делает, он вне их юрисдикции, так сказать.

– Он мне кресло сломал!

– Я уверен, что он прислал письмо с извинениями и чек на покупку нового.

Я гневно засопел, потому как секретарь был прав. Сумма, указанная в чеке, позволяла купить не то что кресло, а целый гарнитур.

– Речь вовсе не о деньгах!

– Я вас же всем сердцем понимаю, Александр Николаевич! И это не фигура речи, а искренность одна лишь, с моей стороны. Но магической управе тут заниматься решительно нечем, а прокуратура не обладает полномочиями призвать за такое к ответу господина Сицкого. И с нашей стороны, что мы можем сделать? Запретить Сицкому к вам приближаться мы не можем, так как у нас нет рычагов давления. Мы можем пригрозить ему отставкой, но и он, и мы прекрасно понимаем, кто потеряет больше. Он – великий учёный, невероятный склад ума! К сожалению, все гении в быту совершенно неудобоваримы. Простите меня, Александр Николаевич. Я бы очень хотел вам помочь, но это так же невозможно, как вырастить новые волосы.

С этими словами он стянул с головы парик и грустно блеснул великолепной лысиной.

* * *

– Кажется, у нас абсолютно безвыходная ситуация, – сказал я вечером Таньке, закончив отчёт о своём визите в министерство.

– Это какое-то безумие.

Мы лежали в кровати, любуясь, как сменяют друг друга пастельные тона алмаза-ночника. За окном орал кот.

– Я, конечно, могу заглушить эти вопли… Но это будет означать поражение, Саша!

– Понимаю, самому противно. Ну, давай рассуждать последовательно. Что у нас против него есть, какие козыри?

– Диль!

– Диль… А что может Диль? Бить его или убивать я не хочу. Нет, вру: хочу, конечно. Но не буду.

– Запугать?..

– Опрометчиво, Тань. Она – фамильяр, известный на всю страну. Если она станет запугивать выдающегося учёного…

– Правда, глупо. Есть Елизавета Касторовна.

– Хочешь, чтобы его запугала она?

– Ну, запугала или нет… Она может устроить ему перевод в другой город, например.

– Угу. И потом я буду виноват в оттоке мозгов из Белодолска.

– Действительно, некрасиво.

– Есть у меня одна возможность…

– Саша, нет! Ну это же просто нелепо! Использовать То, что Нельзя Называть ради такой глупости!

– Глупость или нет, а какие ещё у нас варианты? Это ж газлайтинг похлеще доктора! К тому же он и доктора спаивает.

Танька думала несколько секунд, потом хитро улыбнулась и встала. Раскрыла окно, впустив прохладный воздух в комнату.

– Пафнутий! – Енот мигом появился на отливе за окном. – Ступай на задний двор, гони оттуда всю живность крупнее мухи. Охраняй дом.

Енот что-то щёлкнул и исчез. Спустя секунду протяжные вопли кота оборвались. Послышалось шипение, даже рычание. Вскоре всё стихло.

– Ну, вот. – Танька вернулась в постель и легла набок, сунув под щёку сложенные ладошки. – Будет знать.

– Спасительница, – усмехнулся я и погасил ночник. – Спокойной ночи.

Приобняв Таньку, я уж было заснул, когда в окно с силой долбанули.

Мы подскочили и уставились на крупную ворону, сидящую на водоотливе. Ещё раз на всякий случай долбанув клювом в стекло, она сказала:

– Александр Николаевич, полагаю, вам следует знать, что на заднем дворе у вас хозяйничает бешеный енот. Будьте осторожны, он может вас покусать. Что же касается наших с вами дел, то…

* * *

– Дамы и господа, я собрал вас всех здесь, чтобы разобраться с проблемой поистине галактического масштаба. Таких ужасных случаев в нашей с вами практике ещё не было. Вообразите: меня хотят заставить работать.

– Какой кошмар! – схватилась за сердце Кунгурцева.

– Немыслимо! – сдвинул брови Серебряков.

– Все как один поляжем в борьбе с этим произволом! – сжал кулаки Леонид.

– Александр Николаевич, мой дух с вами! – вскочил с дивана Боря Муратов.

– И мой разум! – поднялась следом Стефания Вознесенская.

– Да, – подтвердил от окна Стёпа Аляльев, даже не обернувшись в нашу сторону.

– А можно услышать какие-нибудь подробности? – попросила Диана Анатольевна.

– Подробности услышать просто необходимо. Я опрометчиво дал согласие на исследование возможностей мгновенного перемещения в пространстве. В результате чего ко мне с неотвратимостью проклятия прицепился некто Невелим Диаконович Сицкий. Он устроил натуральное преследование, при этом ведёт он себя так, что никакой возможности с ним работать я не вижу совершенно. Поделать с ним никто ничего не может, так как у него, видите ли, зоопсихоз, и он, с одной стороны, не появляется передо мной в виде человека, а с другой, не делает ничего настолько вопиющего, чтобы заинтересовать собой магическую управу. При этом, что хуже всего, является магом-учёным важного значения! Эта история учит нас тому, что если хочешь быть невыносимым по жизни, нужно стараться при этом быть также ценным специалистом. Это даёт хороший тыл. Но речь не об этом, а о том, как от этого преследования избавиться. В связи с чем я даже пригласил сюда ценного специалиста по анималистической магии. Она, кстати, задерживается, но скоро, надеюсь, подойдёт.

– Я здесь!

– Кто здесь?

– Я, Александр Николаевич.

– Вы что-то путаете, мадемуазель, Александр Николаевич – это я.

– И вы совершенно правы! А я – Натали.

– Вы давно здесь?

– Пришла первой…

– А почему стоите у двери?

– Поначалу робела, а потом свободных мест не осталось.

– Чудовищно. Садитесь на моё.

Натали на ощутимо дрожащих ногах приблизилась к столу. Посмотрела на меня с немым вопросом. Я кивнул. Медленно, осторожно она опустилась в кресло.

– Я сижу на рабочем месте Александра Николаевича…

– Чувствуйте себя как дома.

– Когда вы умрёте, вы ведь завещаете всё это музею?

– Вряд ли. Я, видите ли, буду мёртв.

– Ну… Я имела в виду, при жизни.

– А при жизни мне это всё самому пригодится. Скажите, Натали, что вы знаете о зоопсихозе?

– О, это страшное заболевание! За всю историю было лишь десятка два таких случаев и лишь один случай подтверждённого исцеления. Именно поэтому анимагов первым делом и на всём протяжении обучения тренируют держать свой разум в полном покое и под полным контролем.

– Н-да. Видимо, господин Сицкий эти занятия прогуливал.

– Господин Сицкий, Александр Николаевич, фигура среди анимагов известная и даже легендарная. Говорят, что ему вовсе никогда не нравилось быть человеком, поэтому он всё чаще и чаще принимал облик животных, да в итоге и разучился быть человеком. Но он не расстроился.

– Вы так говорите, уважаемая Натали, как будто восхищаетесь этим его поступком, – проворчал Вадим Игоревич.

– А разве такая твёрдость духа не достойна восхищения? Я люблю иногда обращаться зверем, но очень боюсь утратить контроль и таковой остаться. А он не побоялся…

– Он, позвольте уточнить, выразил своё презрение людям и предпочёл им животных. Однако лишь на словах. В действительности же он продолжает жить среди людей, но – в животном облике. И, как говорит Александр Николаевич, которому я не могу не верить, ведёт себя самым скотским образом. Таковое существо своим выбором не делает чести ни роду людскому, ни царству животных.

– Я… почему-то так об этом не думала.

– Вы юны, милая Натали. Вам простительно смотреть на жизнь сквозь призму романтизма. Однако господин Сицкий уже окончил академию и был серьёзным учёным, когда сделал свой выбор.

– Сегодня утром меня разбудил петух, – вставил я ремарку. – В пять утра. Петух.

– Ненавижу такие затруднения, которые нельзя решить дуэлью! – прорычал Серебряков. – Других идей у меня нет. Взывать к чести господина Сицкого, полагаю, бессмысленно.

– Он в обличии лошади напился у меня в гостиной с моим дворецким и сломал кресло.

– Действительно, бесполезно.

– А он женат? – спросила Кунгурцева.