Текст книги "Второй лучший (СИ)"

Автор книги: Василий Криптонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Глава 48
Звездное небо над нами

– Александр Николаевич, ну почему всё-таки это нельзя было оборудовать у вас дома? – ворчала Кунгурцева, поднимаясь вслед за мной по лестнице академии.

– Потому, дражайшая моя Анна Савельевна, что дом наш по сравнению с академией низок, а ко всему прочему обладает неподходящей крышей.

– Видела я вашу крышу. Там же есть выход с чердака, и вполне можно на небольшой площадочке той встать с телескопом…

– Вот! Вот видите! Вы же сами говорите: на небольшой площадочке. Разве же это удобно? Разве же на небольшой площадочке можно развернуть мой замысел во всей его глобальности, во всей его – я не побоюсь этого слова! – колоссальности⁈

– Александр Николаевич, вы как всегда преувеличиваете и драматизируете, это просто-напросто телескоп.

Я обиделся. Но я не стал никак проявлять обиды, а затаил её и остаток пути молча исподлобья поглядывал на Кунгурцеву, воображая тот миг, когда она пожалеет о своих словах. Мы поднялись на чердак, оттуда выбрались на крышу – практически пологую, очень удобную. И тут Кунгурцева замерла.

– Что… Что за чушь! – возопила она, подняв руки, будто призывала высшие силы в свидетели.

– Это, Анна Савельевна, вовсе не чушь, а обсерватория.

– Нет!

– Почему же нет? Да! Это объективная действительность.

На крыше академии стояла обсерватория. Она являла собой огромный металлический купол с четырьмя щелями, делящими его как половинку апельсина. Из этих щелей нагло, дерзко, вызывающе торчали огромные трубы телескопов. И, будто подчёркивая драматизм ситуации, на верхушку купола опустился ворон. Он расправил крылья, потягиваясь, и хрипло каркнул.

Анна Савельевна опустилась на колени.

– Не нужно поклоняться обсерватории, – сказал я. – В ней нет ничего трансцендентного. Это всего лишь творение человеческого гения…

– Как… Как… Когда вы это сделали⁈

Сложный вопрос, на самом деле… Проект я набросал ещё в сентябре. Если быть предельно точным, то описал Диль идею, и она расчертила проект за каких-нибудь десять минут. Потом нашла подрядчиков. Потом подрядчики долго ждали подходящего момента. Наконец, Фёдор Игнатьевич ушёл в отпуск, и работы начались.

Я этого не афишировал, никому особо не говорил. Просто иногда в течение дня ходил на крышу, смотрел и одобрял. Даже помогал, в меру своих стихийных и мелкочастичных сил. Материалы приносили ночью. Борис Карлович, качественно вылеченный от последствий тульпы, закрывал на это глаза, то есть, попросту спал. Иногда спал даже не Борис Карлович, но отличить было сложно, так как я не заглядывал внутрь служебного помещения.

Совсем незаметно всё провернуть, конечно, было невозможно. Кто-то что-то слышал, кто-то что-то видел. Студенты шептались, преподаватели ворчали – на верхнем этаже что-то то и дело стукало и отвлекало от занятий – но так получилось, что никто ни разу не поднялся на крышу посмотреть и никому не пожаловался. И – вот, у нас теперь есть обсерватория.

– Фёдор Игнатьевич убьёт меня, – сказала обречённым голосом Кунгурцева.

– Да бросьте вы. Почему бы.

– Александр Николаевич, вы меня уничтожили.

– Анна Савельевна, зачем вы так скучно рассуждаете? Это об-сер-ва-то-ри-я! Разве вы не понимаете? И если зайти туда, внутрь, между прочим, упасть будет крайне сложно. Никто и не упадёт, я думаю.

– И что, вы собираетесь устроить сюда паломничество студентов⁈

– М-м-м… На самом деле, нет. Я бы сначала поиграл сам, с друзьями вроде вас и прочих – ну, вы их знаете. А потом, когда нам наскучит…

– Уберёте это?

– Нет! Ну что вы, как можно – этакую громадину. На самом деле я подумывал о том, что не дурно было бы нам в академии открыть кафедру астрологии. А то на Побережной есть, а у нас – фигу с маслом. Ну нехорошо это. Неправильно. Болит у меня душа…

– Да эта ваша постройка никаким нормам не соответствует!

– Что значит, не соответствует? Ещё как! Я Диль промпт… В смысле, приказ отдал, чтобы проект соответствовал всему, чему только можно. Что вы на меня так странно смотрите? Я разве первый день на свете живу? Прекрасно знаю, что с телескопом бы меня отсюда рано или поздно выгнали. Есть такой нерушимый принцип: хочешь сделать себе хорошо – сделай всем хорошо. Тогда ломать не будут.

Принцип этот, правда, работал исключительно в этом мире, в моём родном не работал. Там сделаешь для всех – ещё повезёт, если не сядешь по итогу.

Кунгурцева начала успокаиваться. Посмотрела на купол без прежней ненависти.

– Вы могли бы согласовать это со мной!

– Мог бы, но тогда мы бы только сегодня начали. А всего вернее, вы бы меня уговорили дождаться Фёдора Игнатьевича, чтобы он решал. А тот – известный консерватор.

Судя по выражению лица Кунгурцевой, я только что озвучил задним числом возникший у неё в голове великолепный план.

– Вы – аферист и интриган!

– К вашим услугам.

– И зачем вы меня сюда приволокли утром, когда телескопы бесполезны?

– Так я же специально. Теперь вы за день перезлитесь, а вечером начнёте испытывать живейший интерес к этой афере и интриге.

Покачав головой, Кунгурцева молча протянула мне руку – мол, помогай подняться. Я помог.

– Даже не знаю, выписывать вам штраф или премию…

– Ах, да к чему эти мелкие денежные вопросы между нами! Оставьте, пустое.

– Вообще не знаю, как со всем этим быть.

– И не надо никак быть. Вернётся Фёдор Игнатьевич – пускай у него болит голова, ему полезно. Сразу, так сказать, включится в рабочий процесс, хорошая встряска. А мы с вами давайте займёмся допросом студенток.

– Минуточку! – послышался человеческий голос, даже некоторым образом знакомый.

Мы с Кунгурцевой одновременно подпрыгнули от неожиданности и начали озираться, но не обнаружили ни одной живой души. Кроме ворона.

Ворон мрачной изящной тенью спорхнул с купола на крышу метрах в четырёх от нас и произнёс:

– Александр Николаевич, вы, наверное, хотели узнать, как продвигаются дела с нашим исследованием. Отвечаю: прекрасно! Мне удалось заинтересовать кого следует, и я получил небольшой грант, освобождающий меня от необходимости нести службу и позволяющий сосредоточиться исключительно на научной деятельности. Когда приступим? Я бы приступил уже завтра. Завтра суббота, и у вас нет дел, насколько мне известно. Во сколько? В два часа дня, полагаю, вас устроит. Где? В моей лаборатории, улица Княгини Ольги, пять, это за городом, легко найдёте. Вы, наверное, хотите спросить, как я преодолел свой страх высоты, чтобы явиться вам в облике птицы. Отвечаю: я наврал, у меня нет страха высоты. Зачем я наврал? Я всегда вру людям. Так никто ничего обо мне наверняка не знает, и я остаюсь неуязвимым. Полагаю, у вас должны были закончиться вопросы. До завтра.

И ворон улетел, не дав мне вставить ни единого слова.

– Ну что за человек такой… – вздохнул я.

– Это ведь Сицкий? – спросила Кунгурцева.

– Вы знаете Сицкого?

– Ах, что за чушь! Все знают Сицкого. В академических кругах, я хочу сказать. Такой чудак…

* * *

Студентки допрашивались из рук вон плохо. Каждая, увидев меня, краснела и начинала плакать. У меня сердце кровью обливалось, на них глядючи. Хотелось утешить, сказать: «Вы не виноваты, это всё подлая магия Ананке». Но не мог я такого сказать, ибо пока ещё не был слабоумен, в отличие от дорогого нашего господина Зиновьева.

На каждую – каждую! – из пяти студенток уходило полчаса. Но зато через два с половиной часа я получил подтверждение своим подозрениям.

Эмиль Германович подружился с отцами каждой из них, успел втереться в доверие настолько, что его пригласили домой.

Анна Савельевна, слушая мои вопросы и ответы девушек, недоумевала. А я вот всё прекрасно понимал. Ну, может, не на все сто процентов, однако направление улавливал. Сволочной Зиновьев, как и любой нормальный аристократ, старающийся сделать себе карьеру, имя и образ в свете, обзаводился полезными знакомствами. В дальнейшем он планировал укрепить дружбу, опозорив меня на весь город, а помимо того – опозорить пятерых первокурсниц. Его причастность осталась бы полностью за кадром, и он смог бы поддерживать, помогать как-то отцам девчонок с этим всем справиться…

Как вариант, мог бы втюхать им какое-нибудь оружие, которым можно повергнуть меня, несмотря на защиту фамильяра. Не ровен час, при попытке меня угрохать кто-то бы погиб. И это закопало бы меня ещё глубже.

Впрочем, это уже домыслы. Вполне возможно, что Эмиля Германовича устроила бы одна лишь возможность всем своим видом говорить: «Видите, какой я хороший и порядочный человек, в отличие от него, сотворившего такое с вашими дочерьми!»

– Александр Николаевич, я вовсе ничего не понимаю, – призналась Кунгурцева, когда последняя студентка вышла из кабинета в приёмную. – Что происходит? При чём тут Зиновьев?

Я мысленно сосчитал до десяти, ещё раз прокрутил в голове слова, которые должен сказать, и решился.

– Позовите их всех пятерых.

– Хорошо…

Кунгурцева открыла дверь и высунулась наружу.

– Зайдите, прошу вас. Все вместе.

Девушки понуро выстроились вдоль книжного шкафа. Кунгурцева закрыла дверь. Я присел на край её стола и ещё раз внимательно осмотрел студенток. Блондинка, брюнетка, шатенка, оранжевоволосая, синеволосая. Как будто специально подобрались максимально разные. Отличались и ростом: брюнетка была самой низкой и немного упитанной, что ей, впрочем, шло. А синеволосая была длинной, как жердь.

– Вот как мы поступим. Всё случившееся остаётся тайной.

– Нас ведь даже библиотекарь видел, – пролепетала одна из пострадавших, с оранжевыми волосами.

– Он видел вас одетыми, – внёс я немаловажное уточнение.

– Всё равно. Он дофантазировал…

– Порфирий Петрович взрослый мужчина, даже почти женатый. Ему не до фантазий о первокурсницах, поверьте на слово.

– Как же мы теперь будем в библиотеку ходить…

– Ногами. Ну, либо просить однокурсников. Важно не это, важно другое. Я хочу, чтобы вы, все пятеро, уразумели одну вещь. В случившемся с вами виноват Эмиль Германович Зиновьев.

Пять пар глаз уставились на меня в изумлении.

– Как? Почему? Чем он мог быть тут причастен?

– Этого я не знаю. Никаких прямых доказательств я предоставить не могу. И об этом также попрошу никому не распространяться. Ни друзьям. Ни родителям.

Девушки переглянулись, и блондинка, которую «допрашивали» самой первой, отважилась задать вопрос:

– Тогда зачем вы нам это говорите, Александр Николаевич?

– Затем, чтобы вы, когда и если этот уважаемый господин возникнет на вашем горизонте, бежали от него прочь со всех ног. Чтобы понимали: все его слова – ложь, все его действия – зло. Если он будет вам что-то предлагать, опять же, бегите. Я хочу, дамы, чтобы вам сейчас сделалось ни много ни мало страшно. Не стыдно – стыдиться вам нечего совершенно – а именно страшно. Потому что его нужно бояться.

В их взглядах я чувствовал страх, а потому посчитал свой долг исполненным.

– Идите, – вздохнул я. – И, да! Воробьёва.

– Да, господин учитель! – отозвалась невысокая брюнетка.

– Вы ведь играли чёрными?

Воробьёва густо покраснела и кивнула.

– Моё почтение. Позиция фактически выиграна.

– Правда⁈ – Воробьёва буквально просияла. – Я думала как раз подвести ферзя…

– Нет.

– Нет?..

– Жертва ладьи.

– Но…

– Потом ферзь. И опять ферзь, на аш-2. Это называется форсированный мат. Не бойтесь жертвовать. Иногда можно отдать что-то, что кажется очень важным, чтобы в итоге получить нечто несоизмеримо более важное.

Судя по лицу Воробьёвой, я только что открыл ей целую вселенную. Девушки удалились.

– Александр Николаевич, ну что за чушь происходит? – каким-то непривычно плаксивым голосом спросила Кунгурцева.

– Если бы я знал…

– Но ведь вы же знаете больше, чем сказали им?

– Нет, – предельно искренне соврал я другу.

Иногда надо жертвовать чем-то пусть даже и важным, чтобы получить нечто несоизмеримо большее. Так устроена жизнь.

* * *

Домой я вернулся злой. Впервые со мной было такое, но всё когда-то должно случиться в первый раз. Танька и Даринка смотрели на меня удивлённо. Как я швырнул портфель на стул, как, сдвинув брови, прошёлся туда-сюда по столовой. Настя выглянула из кухни, где, видимо, собирала ужин.

– Саша, что случилось? – Танька первой решила пощупать почву.

– Горе нам! – провозгласил я.

– Почему нам горе? – подключилась Даринка.

– Потому что я построил на крыше академии обсерваторию!

– Папа тебя прибьёт. А почему горе?

– А что такое обвартория?

– Обсерватория, Дариночка. Это такое место, откуда в телескоп можно смотреть на звёзды и видеть их близко-близко.

– Ух ты-ы-ы!

– Вот! – уже практически заорал я. – Вот! Я тоже думаю, что ух ты! И сегодня вечером там соберутся все! Все! Кунгурцева, Леонид, Стефания, Боря Муратов, Стёпа Аляльев… А я… А я вспомнил, что сегодня пятница, и я обещал Жидкому, что мы придём к нему на ужин. Мне никогда ещё не было так больно при мысли об ужине…

– Мы приглашены на ужин⁈ – подпрыгнула Танька. – Что же ты вчера не сказал? Или хотя бы утром⁈

– Потому что я забыл! Забыл, понимаешь⁈ Не надо на меня так смотреть, разве ты не видишь, что мне и без того больно⁈

– Не ругайтесь, пожалуйста!

– Дариночка, мы не ругаемся, просто дядя Саша, как всегда, драматизирует. Одевайся быстрее! Мы едем на ужин.

– Но ведь у нас готов свой ужин, – пискнула из кухни Настя.

– Ешьте с доктором, – пожал я плечами. – Очень жаль, но, увы, я как всегда всё испортил.

– Ничего ты не испортил, – сказала Таня, проходя мимо, и поцелвала меня в щёку. – Мы мигом соберёмся.

Когда она ушла, я пальцем поманил Настю к себе. Вслед за нею из кухни удачно вытянулся доктор.

– Инструктаж на время моего отсутствия. Дверь никому не открывать. Даже если будут говорить, что полиция, даже если сам государь император, да продлятся вечность его дни на троне. Вообще к двери не подходите.

Настя побледнела, а доктор задумчиво кивал, мотая информацию на свой метафизический ус.

– От фамильяров дом надёжно защищён, – продолжал я, – так что Килька сюда не войдёт ни под каким соусом. Но я не знаю, что ещё может придумать Зиновьев. С высокой долей вероятности ничего он сегодня не придумает, он занят тем, что заново учится есть и пить. И всё же: из дома не выходить, к двери не подходить, никого не впускать. Всё поняли?

– Да!

– Ясно, ясно, Александр Николаевич, конечно…

– Вы, доктор, судя по блеску в глазах, где-то употребить успели?

– Что вы! Что же вы в самом деле!

– Хватит на сегодня. Анастасия Анатольевна, проследите за ним, пожалуйста. Невоздержный человек совершенно.

– Александр Николаевич, да я, право слово, не хотел выпить, а всё ж таки пятница…

Я уже только рукой махнул и пошёл в прихожую, ждать своих дам. Постояв пять минут и подумав, вернулся в столовую и стребовал у Насти бутылку сливового сока, чтобы не с пустыми руками идти в гости. Настя осваивалась стремительно, мне уже постепенно начинало казаться, что она всегда тут была.

С бутылкой под мышкой я вышел на улицу и позвал:

– Диль!

– Да, хозяин?

– Ну как ты в целом?

– Мне удалось примириться с собой и принять тот поступок, которым я осквернила постель в твоём доме и обманула твоё доверие.

– То есть, хорошо?

– Хорошо.

– Отлично. Найди нам, пожалуйста, извозчика.

– Сейчас сде…

– Погоди. Прежде чем улетишь, у меня вот какая мысль возникла. Противофамильярная защита ведь – штука не очень распространённая?

– Вовсе не распространённая, это секретные магические технологии. А то, что наварила сестра Прощелыгина и что вы варите теперь – это вовсе какая-то ересь, случайность, такое нигде не описано, и никому это не известно.

– Ну, вот. Килька сейчас в больнице возле своего хозяина трётся, как я думаю. А что если…

– Слетать домой к Зиновьеву и отыскать там бумагу для магии Ананке?

– Диль, ты чудо. Только осторожно! Я не хочу, чтобы ты подвергала себя опасности. Если только заподозришь, будто что-то не так – сразу вон оттуда.

– Поняла, хозяин. Отправляюсь за извозчиком!

Диль исчезла, а я поднял лицо к небу и улыбнулся далёким звёздам. Ничего-ничего. Скоро познакомимся поближе, никуда вы от меня не спрячетесь.

Глава 49
Вампир

Разнообразия ради Фадей Фадеевич жил не в частном доме, а в квартире. Квартира находилась в шикарном пятиэтажном доме, что уже издалека производил впечатление архитектурными излишествами, описать которые сумел бы человек, хоть сколько-нибудь в этом разбирающийся. Упомянутые излишества выгодно подчёркивали установленные во дворе – не без моего скромного участия – магические фонари, высокие и яркие, озаряющие вычурный фасад дома ровным тёплым светом.

– Я никогда не была в квартире, – задумчиво сказала Татьяна, когда мы подъехали. – Страшновато.

– Не бойся, квартира тебя не обидит.

– Ужас, как можно жить в квартире! Это микроскопическое пространство, где стены давят на душу…

– Ну, я всю жизнь в квартирах прожил.

– Как ты это сделал?

– Да очень просто. Берёшь интересную книжку – и стены уже не давят на душу.

– И правда…

На въезде во двор нас встретили шлагбаум и дедушка. Дедушка, поправив очки, спросил, к кому мы, такие нарядные, явились. Я назвал фамилию прокурора, и дедушка тут же поклонился, сообщил номер подъезда, этажа и квартиры, после чего поднял шлагбаум.

– Совершенно непонятно, как так жить, – заметил я.

– Ты о чём?

– Ну вот, если, например, захочет к тебе внезапно прийти проститутка с просьбой о помощи – и как?

– Наверное, придёт на службу.

– Действительно, как-то не подумал. Надо бы тоже квартиру купить.

– Зачем⁈

– Чтобы никто не догадался!

Тут Даринка, молчавшая всю дорогу, посмотрела на меня и спросила:

– О чём?

– Вот видишь, – таинственно ответил я.

Мелкая хмыкнула и повернулась к окну. Вообще, она в последнее время как будто повзрослела. Не иначе – скверная история с отцом и братом сыграла роль. Сделалась молчаливей, задумчивей и серьёзней. Впрочем, тут и возраст, и гимназия. Перемены – они вообще закаляют характер. Я вот однажды попал в другой мир… Нет, плохой пример. Я каким был раздолбаем, таким и остался. Просто меня здесь за это любят, а не пытаются заставить устыдиться и жить иначе.

Коляска остановилась. Извозчик крикнул: «Приехали, барин!»

Вышли. Я расплатился, отпустил человека. В подъезде, после тяжёлой деревянной двери нас ждало окошко консьержа. Там тоже сидел дедушка, на мой невнимательный взгляд – копия первого, даже поправлял очки таким же в точности жестом.

– Добрый вечер, господа, вы к кому?

– В пятнадцатую, к Фадею Фадеевичу.

– Да, как же, как же, он предупреждал. Это третий этаж, дверь налево. Поднимайтесь, пожалуйста.

Танька на всё происходящее и окружающее глядела с большим любопытством. Даринка же ощутимо робела, и я её понимал. Широченная лестница с лакированными перилами и балясинами, ковровые дорожки на ступеньках, кадки с декоративными деревцами на площадках, а главное – абсолютная чистота. Здесь буквально каждый квадратный сантиметр вопил: «Дорого!» На ребёнка эта очевидная элитарность не кисло так давила.

Конечно, она бывала в доме Фёдора Игнатьевич, она фактически жила у меня дома. Но вот нюанс: Фёдор Игнатьевич отродясь не жировал, да и мы с Танькой как-то не стремились выставлять напоказ свои богатства, если их так можно назвать. В нашем жилище царила атмосфера умеренно легкомысленного хаоса пополам с практичностью. Когда, к примеру, доктор пришёл ко мне посоветоваться, какой купить чайный сервиз, я совершенно искренне его спросил:

– Нахрена? Кружки же есть какие-то.

Доктор посмотрел тогда на меня долгим раздумчивым взглядом и молча отошёл вносить правки в свою картину мира и возможно даже дописывать главу в автобиографию.

Здесь нас совершенно точно ждал чайный сервиз. Да не один, а в числе многого прочего. «Хорошо, что Танька меня в своё время этикету обучила», – подумал я. И мне показалось, что Даринка подумала о том же.

Монументально выглядела дверь квартиры номер пятнадцать. Чёрная, с потускневшей латунной ручкой, она буквально подавляла волю. Даже если бы проститутка, прорвавшись через все кордоны, добралась до третьего этажа, тут бы она просто втянула голову в плечи и ушла покорно сдаваться на милость своей судьбе.

Да что я всё о проститутках думаю? Неудобно, всё-таки к целому прокурору в гости иду. Ладно, собрались! От нас что требуется? Всего ничего: культурно отсидеть ужин, говорить приличные слова, держать вилки с ножами в правильных руках. И всё будет хорошо.

С этой мыслью я надавил на кнопку звонка и услышал с той стороны колокольчик.

– С богом, – сообщил я спутницам.

Побледневшая Даринка перекрестилась.

Щёлкнул замок. Издав солидный, обстоятельный скрип, с которым совершенно не хотелось бороться, так как он, казалось, был элементом антуража, дверь открылась наружу. Я сделал шаг назад и в сторону, чтобы не получить по носу, и пропустил решительную атаку.

Я едва не упал. Мне показалось, будто на меня налетел ураган, тайфун, торнадо – что бы ни значили все эти умные слова, помимо банально сильного ветра. Вскрикнула Даринка. Более выдержанная Танька ограничилась широко раскрытыми глазами.

У меня на шее повисла женщина.

Она прижала меня к себе так, будто я был Ромео, а она – Джульеттой, и я внезапно воскрес и остановил её руку с кинжалом.

Когда женщина отстранилась, у меня получилось её разглядеть. Возраста Дианы Алексеевны или даже постарше, каштановые, с проседью, волосы, большие круглые очки, приятное лицо.

– Александр Николаевич, как же я рада наконец с вами познакомиться! – всплеснула она руками, и из глаз её тут же потекли слёзы. – Мыслимо, мыслимо ли! Я только что обнимала человека, благодаря которому мой муж жив и здоров! Вы не представляете, как я вам благодарна, как я вас люблю, Александр Николаевич!

Я осторожно покосился на Таньку. Та как будто бы не возражала против того, что меня любят прямо у неё на глазах. А если и возражала где-то в глубине души, то все эти возражения иссякли после того, как её саму начали любить в столь же откровенной и безапелляционной манере.

Таньку женщина обняла так, что даже подняла. Не без внутреннего содрогания услышал я сдавленный писк супруги.

– Татьяна Фёдоровна, вы даже не представляете, как вам повезло с супругом! Мыслимо, мыслимо ли! Знайте, когда вышла та статья о вашем преследовании этим ужасным родительским комитетом, я была в ужасе, я всецело была на вашей стороне! Мыслимо ли, чтобы такие ужасные люди существовали в природе! Ополчиться стаей против человека – что можете быть пошлее, нелепее, глупее, и это я ещё не говорю о нравственной стороне вопроса!

Досталось и Даринке. У неё, как у игрушки-антистресс, чуть глаза не вылетели из орбит, когда женщина подняла её и закружила, прижав к груди.

– Мыслимо, мыслимо ли! Я держу в руках ребёнка, которому пожаловал магический дар единорог! Это сказка, чудо, волшебство! Меня переполняют чувства!

– Анелия, тебя всегда переполняют чувства, – послышался усталый голос Фадея Фадеевича. – Я же просил тебя воздержаться от их проявления хотя бы на лестничной площадке. Поставь несчастного ребёнка, – она уже позеленела от нехватки воздуха!

В чём в чём, а в изменении цвета кожных покровов из-за недостатка воздуха Фадей Фадеевич разбирался хорошо. Видимо, осознав это, женщина спохватилась и сгрузила Даринку на пол. Та громко и от души вдохнула, кислород вскружил голову. Танька придержала девочку, чтобы не упала.

– Добрый вечер, господа Соровские, госпожа Догадкина. – Фадей Фадеевич протянул мне руку для пожатия. – Спасибо, что нашли время приехать. Мы, как вы, наверное, уже заметили, очень вам рады.

* * *

Танькино предварительно составленное впечатление о жизни в квартире было уничтожено в первые же минуты. Собственно, я-то понял, с чем мы будем иметь дело, как только вошёл в подъезд и осознал, что на каждом этаже всего по две квартиры.

Для начала мы оказались в прихожей размером с футбольный стадион. Оттуда прошли в гостиную таких размеров, что сидящим в противоположных её углах людях приходилось бы перекрикиваться, сложив ладони рупором. Здесь нас усадили в кресла, и профессиональная до мозга костей служанка принесла поднос с напитками.

– Лимонад, – взмахнул рукой Фадей Фадеевич. – Угощайтесь, прошу. Если кто-то захочет, есть соки…

Никто не захотел перечить прокурору на его территории, тем более что лимонад был потрясающим. Сильный, резкий, он бил в нос и вышибал мозги через затылок.

– Домашний, – как будто бы похвастался Жидкий. – Сам делаю. В минуты досуга…

Мы хором заверили его, что в минуты досуга делает он чрезвычайно хорошие вещи и от всей души пожелали, чтобы таковых минут в его жизни было как можно больше.

Супруга Фадея Фадеевича, Анелия Потаповна Жидкая, не позволяла атмосфере закиснуть ни на мгновение. Она смотрела на всех нас по очереди сияющими глазами и постоянно говорила. При этом, как ни странно, она не казалась пустопорожней болтушкой, как большинство людей, грешащих многословием. Речь её выдавала не последний ум, помноженный на хорошее образование или хотя бы самообразование.

– Вы знаете, мы, конечно, не маги, увы. И я в детстве – сейчас страшное признание сделаю! – я в детстве даже много плакала по этому поводу. Я дружила с одной девочкой, у которой был дар стихийницы, и она постоянно так мечтательно говорила, что, вот, она вырастет и начнёт колдовать! Я так завидовала, даже подралась с ней однажды. Часами могла в комнате сидеть и пытаться что-то такое… То предметы двигать, то ветер дуть заставить. Мысли читать пыталась и, знаете, даже преуспела в так называемой физиогномике, могу по лицу человека в известных обстоятельствах рассказать, о чём он думает. Ошибаюсь, разумеется, мыслимо ли… Но, верите ли, когда в «Последних известиях» написали, что благодаря вашей, Александр Николаевич, науке любой человек сможет освоить магию, у меня сердце подпрыгнуло и чуть не остановилось! Потом так было обидно узнать, что это глупость… После этого я возненавидела «Последние известия» и так обрадовалась, когда вы начали выпускать «Лезвие слова»!

– Да я к этому вообще никакого отношения не имею. Газетой управляет Иннокентий Смирнов, а деньги на учреждение дала госпожа Соровская…

– Александр Николаевич, ну мыслимо ли, чтобы никто не знал, что вы, именно вы были идейным вдохновителем! Если бы вы только знали, как много для меня значит знакомство с вами! Не подумайте! Речь не о том, чтобы обзавестись какими-то связями. Нет! Просто вы так много сделали для страны, для города, для… для моего мужа.

Анелия схватила руку сидящего рядом Жидкого и сжала её с такой благодарностью, что Даринка икнула. По взглядам, которыми супруги Жидкие обменялись, я понял, что у этой пары всё прекрасно. Настолько, насколько вообще может быть. Несмотря на такую невероятную разницу в характерах.

– Ужин подан, – сообщила, заглянув в гостиную, служанка.

– Пойдёмте, – сказал Жидкий. – После ужина у нас с вами будет один разговор…

Анелия демонстративно закатила глаза.

– Что ж, вы же не надеялись, что мой супруг в состоянии просто пригласить друга с семьёй поужинать! Разумеется, будет деловой разговор.

– Я бы не сказал, что он деловой, Анелия.

Когда мы вышли в прихожую, я окинул взглядом россыпь закрытых дверей и спросил:

– А сколько комнат в квартире?

– Пять, – небрежно ответил Жидкий. – Не считая гостиной и столовой, разумеется.

– Ну, разумеется. Кто ж их считает.

В такой крохотной квартирке два-три человека могут, в принципе, жить вместе и даже не знать о существовании друг друга. Удобно в случае развода: разъезжаться вообще не обязательно.

Столовая напоминала торжественный зал какого-то учреждения, в котором вот-вот начнётся корпоратив или ещё чего похлеще. Я даже закрыл глаза и хорошенько тряхнул головой, чтобы избавиться от наваждения. Получилось: отпустило. И откуда такие иллюзии? Ну объективно столовая не больше нашей, а пожалуй, что даже и меньше. Может быть, из-за белоснежных стен и таких же штор на окнах, из-за белой скатерти, напоминающей больничную простыню?..

Скатерть Даринку нешуточно напугала. По окаменевшему лицу ребёнка даже не такой проницательный физиогномист как Анелия Потаповна легко прочитал бы тягостную мысль, что сейчас ей придётся употребить все свои познания в застольном этикете по максимуму. И вторую мысль, неотрывно сопровождающую первую: «Лучше б мы дома поужинали!»

– Торжественно, – прокомментировал я. – Заранее прошу прощения.

– За что же? – удивилась Анелия Потаповна.

– Скатерть такая белоснежная – всенепременно испачкаю. Вот уже буквально сейчас вижу, как она пачкается…

– Я думаю, это не самое страшное, что может случиться с человеком, – как-то странно вздохнул Фадей Фадеевич.

Я поймал взгляд Даринки и подмигнул ей. Мелкая мне чуть заметно улыбнулась, сразу видно – полегчало.

Несмотря на чрезвычайно чопорное оформление, никаких особых яств на столе не было. Ни тебе икры красной, ни тебе икры чёрной. Множество салатиков, запечённые куриные окорочка с картофельным пюре, а в качестве альтернативы – шницель. Три графина с уже знакомым мутноватым лимонадом. В целом, всё это напоминало традиционное семейное новогоднее застолье. И чувствовалось, что всё же хозяева так питаются не каждый день.

Танька этот момент тоже почувствовала, а может, просто сказалось воспитание: она с искреннейшим восторгом похвалила решительно всё и, разумеется, всё попробовала. Токсикоз она вроде как победила, и к ней вернулся нормальный аппетит. Похвалы пришлись по сердцу хозяевам, особенно зарделась Анелия Потаповна и пообещала всё передать кухарке.

– Я бы хотел произнести тост. – Фадей Фадеевич встал и поднял бокал с лимонадом. – Некоторое время назад я, по совершенно непонятным для меня причинам, начал испытывать к Александру Николаевичу неприязнь. Я в некий момент весь отдался этому чувству, себя не помнил. Но вдруг спросил себя: зачем, почему это чувство? Я внезапно почувствовал себя так же, как в тот день, когда очнулся лёжа в больничной палате, и мне сообщили, что Александр Николаевич спас мне жизнь. Мне сделалось стыдно и тяжело. Но в этот раз чувство было более лёгким, потому что я не успел предпринять никаких действий против моего… друга. Пусть мои слова покажутся странными. Пусть даже смешными – мне это не важно. Здесь нет людей, перед которыми я бы побоялся предстать смешным, будучи всего лишь искренним. Я хочу выпить за то, что делает нас людьми, что отличает нас от зверей. Это возможность, способность, умение и – самое главное! – желание остановиться, задаться вопросами. И усмирить неподвластное разуму буйство чувств во имя чего-то важного. Будь то дружба. Или любовь… Да, к лешему все эти рассусоливания! За любовь.

Мы все, потрясённые как самой речью, так и её окончанием, поднялись и выпили за любовь. И не успели опустить бокалы, как где-то в глубине квартиры послышался грохот и исполненный трагизма вопль.

– Пр-р-роклятье! – Жидкий грохнул бокалом по столу так, что едва не разбил. – Он даже этого не может!