Текст книги "Второй лучший (СИ)"

Автор книги: Василий Криптонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

– Дорогой, не надо ругаться…

– Ему всего лишь надо было тихо посидеть и дать нам поужинать, а он, этот…

– Фадей, ну, ничего же страшного не случилось!

– Судя по звуку случилось! Аглая, что там⁈

Появившаяся в дверях служанка голосом трагической актрисы произнесла:

– Часы уронил, что в зале вашей. Стекло – вдребезги, а насчёт механизмы не скажу, не умею…

– Зовите его сюда! Тысяча извинений за то, что всё вот так… Но всё вот так. Придётся этот разговор… Аглая! Погоди, вернись. Задёрни шторы. Я зажгу свечи.

Мы в изумлении переглянулись.

– Саша, – подёргала меня за рукав Танька. – А что происходит?

– Знаю столько же, сколько и ты. Пока всё выглядит так, будто у Фадея Фадеевича живёт вампир. Знаю: фр. Других гипотез нет.

Вскоре тяжёлые белые шторы были задёрнуты, свечи зажжены, и застолье приняло ещё более торжественный вид. А потом убежала и вернулась Аглая. Но не одна, а с персонажем, появление которого, на мой взгляд, заслуживало куда менее торжественного обрамления.

– Господин Черёмухов? – вскинул я брови, увидев хорошо знакомого литературного пирата. – Вот так встреча!

Глава 50
На службе силы зла

Господин Черёмухов притащился к господину Жидкому домой на следующий день после того, как Зиновьев загремел в больницу. Да, не только проститутки праздновали освобождение от диктатуры озабоченного аристократа, но и Черёмухов, которого никто не видел с тех пор, как его выпустили из-под стражи.

Но если проституток, судя по всему, вполне устроило тюремное заключение с обвинением в захвате заложников, то Черёмухову такие расклады не улыбались.

– Вы не понимаете, что это за человек, – бормотал он, заламывая руки, в зашторенной наглухо столовой.

– Мы понимаем, – сказал я.

– Не понимаете!

– Прекрасно понимаем, успокойтесь. Лучше рассказывайте как есть!

– Я рассказываю: это страшный человек! Возможно, сам дьявол. Он всё знает, всё и обо всех! Смотрит на тебя – и как будто бы видит насквозь, я не шучу, господа! И этот его слуга – это фамильяр!

– Да мы и это знаем…

– О Господи… Он может найти кого угодно, где угодно! Невидимым рыщет по свету, может быть, и сейчас рядом с нами.

– Нет, сейчас его нет рядом с нами.

– Откуда вам знать⁈

– Диль, объясни, откуда нам знать.

– Потому что я – фамильяр, и я бы его почувствовала.

– Господи!

– Нет, я – фамильяр.

– Господи, фамильяр!

– Дилемма Эдуардовна, вы можете исчезнуть, чтобы не смущать нашего друга.

Если супруга Фадея Фадеевича в детстве отчаянно мечтала сделаться магом, то Черёмухов сейчас представлял собой её противоположность: он благодарил бога за то, что родился без магического дара. Ему было хорошо известно, что Килька способен разыскать любого мага в мгновение ока в любой точке земного шарика. А вот разыскивать человека без магических способностей было гораздо, гораздо более трудно. Мне такие задачи облегчал торрель, но у Зиновьева, насколько я успел понять, ничего подобного в арсенале не было. В отличие от Диль, Килька очевидно туповат и не столь успешно генерирует прорывные идеи.

Поэтому Черёмухов выбрал для укрытия квартиру прокурора, в которой его вряд ли будут искать, и избегал помещений с раздвинутыми шторами, так как боялся всевидящего ока Кильки.

Господин Жидкий был удивлён изрядно, увидев у себя на пороге жалкого, дрожащего преступника, которого не так давно буквально вырвали у него из цепких лап. Удивление, впрочем, было не лишено приятности. Однако Жидкий, выслушав Черёмухова, здраво рассудил, что без Соровского тут не обойтись, и пригласил меня поужинать. Вот такой человек: всё у него через работу.

А рассказывал Черёмухов действительно любопытные вещи.

Оказывается, он на самом деле был писателем. Жил, как и полагается, впроголодь, неустанно обивая пороги издательств, в которых его уже хорошо знали и старались по возможности на эти самые пороги не пускать. Иногда удавалось пристроить в журнал или газету рассказ, очерк или ещё какую-нибудь мелочёвку. Жить на эти доходы было, разумеется, невозможно, и Черёмухов всё глубже погружался в пучины отчаяния.

И вот однажды он, в полном соответствии с каноном, встретил Сатану.

Сатана представился Зиновьевым и предложил Черёмухову работу в принадлежащей ему газете. Задачей Черёмухова было вести колонку литературных обзоров для культурной московской публики. И поначалу он решил, что сорвал джекпот в жизни. Ему дали неплохой оклад, за каждую рецензию доплачивали отдельно, а самое главное, совершенно бесплатно присылали книжные новинки из всех издательств.

Черёмухов, как и любой уважающий себя писатель, читать очень любил. И как любой человек, просто обожал высказывать своё драгоценное мнение, особенно зная, что это мнение прочитают сотни людей.

Его полностью увлекла новая работа месяца на три. Потом всё же пробудился внутренний творец, и Черёмухов начал потихонечку пописывать в стол. Нет, речь идёт не о психическом расстройстве, в результате которого человек справляет малую нужду в ящик стола. Речь о создании литературного произведения без особенных надежд на его публикацию.

Работа увлекала его всё больше, и за два года Черёмухов закончил вполне себе неплохой роман. Но за эти два года произошли и другие события.

Однажды вместе с очередной новинкой Черёмухов получил записку от своего благодетеля. В записке было высказано вежливое пожелание увидеть на эту книгу положительный отзыв.

Книга, разумеется, оказалась полнейшим шлаком, от которого хотелось уснуть вечным сном. Черёмухов поборолся с собой и победил. Написал такой хвалебный отзыв, что сам в него поверил. На следующий день получил банковский чек на хорошую сумму.

Это повторялось ещё несколько раз. Хорошие книги надо было обливать помоями – и Черёмухов обливал. Плохие – хвалить, и Черёмухов хвалил. Он не задавал вопросов, он просто выполнял свою работу, оправдывая себя точно так же, как оправдывал бы любой, в сущности, человек, идущий на сделку с совестью.

Как стало понятно после, всё это было проверкой лояльности и моральной гибкости. Проверку эту господин Черёмухов с честью выдержал и удостоился приглашения к Зиновьеву на ужин. После ужина Зиновьев протянул Черёмухову свёрток, форма которого так и кричала о литературном содержании.

– Я думаю, вам можно доверять, господин Черёмухов, – сказал со значением Зиновьев. – Прочтите это, пожалуйста. Обзор писать не нужно. Никто не должен видеть эту книгу. Прочтите её и верните мне через неделю. Я хочу узнать, что вы о ней думаете.

Грешным делом, Черёмухов решил, что Зиновьев сам накропал романчик и хочет услышать мнение со стороны. К тому моменту Афанасий Леопольдович достиг уже таких успехов в области моральной гимнастики, что не видел никаких проблем в том, чтобы расхвалить книгу в пух и прах, даже не читая. Но всё ж таки прочитал. За неделю. Трижды.

– Когда я закончил, то вышел на улицу и уставился в небо. Светало. Небо было по-прежнему сверху, и солнце действительно собиралось опять на него забраться, чтобы вечером неизбежно скатиться. Где-то цокала копытами лошадь. Перекрикивались идущие на рынок торговки. Начинали чирикать птицы. Жизнь продолжалась. Небо не рухнуло. Несмотря на то, что я прочитал. И это было самым страшным моментом в моей жизни: осознать, что жизнь продолжается в том же духе, даже когда существуют такие вещи…

– А что вы прочитали?

– Одну из тех книг, что сейчас, как я понимаю, находятся в вашем ведении, Александр Николаевич. Боевик. Он был написан настолько плохо, что казалось невероятным существование подобного автора во вселенной… Хотя бы в какой-нибудь вселенной. Примитивный язык, прямолинейное повествование… Это был не художественный текст, а просто что-то из области разговорного жанра. Мужики после драки в пивной могли бы написать нечто подобное, если бы им почему-то пришло в голову писать. Но меня поразило не это. Меня поразило то, что я прочитал эту книгу трижды, трижды! Два раза я попадал в конфузную ситуацию, когда мне требовалось, не при дамах будь сказано, выйти по важному делу, но я всё терпел и терпел, а потом… А потом не успевал сделать это важное дело надлежащим образом, в связи с чем имел неприятности стыдного толка… И вот на эту книгу мне надо было написать отзыв. Вообразите, задача!

Черёмухов пришёл к Зиновьеву и честно сказал ему всё, что думал, не скрывая эмоций. Зиновьев, слушая, кивал, будто в такт своим мыслям, которые почему-то выходили на свет Божий через рот Черёмухова. А когда Черёмухов остановился перевести дух, Зиновьев сказал следующее:

– Знаю, знаю, мой дорогой. Я сам был шокирован не меньше вашего. Ведь у меня, право слово, есть художественный вкус… Но скажите: вы заглядывали на страницу со сведениями технического характера? Там, где перечислены так называемый редактор, так называемый корректор и, да простит меня Всевышний, так называемый художник?

– Нет, я… Разве только краем глаза.

– Откройте её теперь и посмотрите на слово «тираж».

Черёмухов открыл. Спустя пару секунд он сказал:

– *********!

Тут же спохватился:

– Прошу меня простить!

– Ничего-ничего. После такого чтения иначе выразиться трудно, я вас понимаю.

– Откуда это⁈ Это Америка? Там, я слыхал, в почёте вульгарщина… Нет, но почему же книга на русском языке? Хотя такой примитивный алфавит, право слово, неудобно называть русским, он же упрощён до идиотии!

– Успокойтесь, Афанасий Леопольдович, дышите глубже. Килька принесёт вам квасу. Килька! Квасу!

Квас не сумел унять пожара, разгоревшегося в душе Черёмухова, но слегка освежил голову. И на эту голову обрушилась страшная правда.

– Эта книга напечатана не на Земле, господин Черёмухов. Вернее сказать, на Земле, но не нашей. Я обладаю возможностью доставать такие книги. Счёл бы их просто бессмысленной забавой, если бы не эти тиражи…

– Я вас понимаю. Это что-то несусветное!

– Именно, именно! К сожалению, сейчас, согласно нашему законодательству, эти книги запрещено продавать, покупать, читать, хранить. Это уголовно наказуемое преступление. Вы, прочтя сей опус, уже обеспечили себя тюремным сроком.

Черёмухов вздрогнул. Слова прозвучали как бы между прочим, но взгляд – взгляд Зиновьева! – был твёрд и жесток. Черёмухов отчего-то представил, как чувствует себя рыба, которая, польстившись скуки ради на не очень-то и соблазнительного червяка, понимает, что заглотала крючок.

– Если вы спросите моего мнения, то я нахожу сей закон неразумным, господин Черёмухов. Он устарел. Но отменить его мы не можем. Однако вот что мы можем сделать с вами вдвоём.

Перед совершенно потерявшим представления о базовых ценностях Черёмуховым развернулась панорама замысла мирового масштаба.

– Всё основано на гипотезе! – разглагольствовал Зиновьев. – Гипотеза же моя состоит в том, что если вся эта, с позволения сказать, литература пользуется таким спросом в ином мире, то и здесь она встретит ровно такой же тёплый приём. Да что там «тёплый»! Горячий! Продавать эти книги как есть, разумеется, нельзя. Но! Мы можем их издавать у нас, в наших типографиях. Откроем своё издательство. Вы откроете, господин Черёмухов.

– Я?

– Вы. Деньги у вас будут, не беспокойтесь. Для начала напечатаем несколько пробных тиражей, конечно, и посмотрим на реакцию. Если она будет благосклонной, то мы с вами откроем шлюзы и обрушим на этот город наводнение! – Тогда речь ещё шла исключительно о Москве. – Что нам это даёт. На примитивном уровне: вы получите деньги. Много. Достаточно, чтобы не задумываться о них до конца дней своих. Но это сущая мелочь, главное же другое. Литература эта обретает значение всероссийское. Далее другие страны начинают проявлять любопытство, и мы продаём права на переводы. Вообразите, Черёмухов: Россия – родина новейшей литературы! Литературы, которая способна достучаться до любого, даже до самого закостенелого, неразвитого, примитивного разума! Взгляните в окно! Нет, подойдите и взгляните! Видите их? Видите это недоразвитое мужичьё, которое может только работать и пить, и такое же недоразвитое бабьё, гораздое только на то, чтобы рожать бесполезных детей и горланить на базаре⁈

Ничего этого Черёмухов не увидел, поскольку окна в кабинете Зиновьева выходили в сад, но охотно поверил, что перед мысленным взором Зиновьева именно всё вот так и есть. Спорить не стал, затаился в ожидании новой информации.

– По-вашему, они читают книги, Черёмухов? Нет, разумеется! Но наши книги они читать будут. А ведь их – большинство! Имя им – легион! И вот, когда весь мир – весь мир, Черёмухов! – будет брать пищу с наших рук, мы сможем сказать, что достигли вершины.

В настоящем времени трясущийся от страха Черёмухов убеждал:

– Вид у него был в этот момент – ну натурально сумасшедший! Глядит в потолок, трясётся весь! Меня даже страх взял – а ну как помрёт? Но не помер, к сожалению… Ну что ж, разумеется, мы начали работать. Я ведь не мог отказаться. Я… предполагал, что в случае отказа меня убьёт фамильяр, или ещё чего похуже… Но была, знаете, надежда. Ведь Зиновьев старше меня, и он, хотелось мне верить, издохнет раньше, так что я ещё успею спокойно пожить.

– С деньгами, – ввернула язвительная Танька.

– Ну, да, с деньгами, но главное – пожить! Жить, дамы и господа, понимаете ли, очень хочется!

– Мы понимаем.

– Я кое-чего не понимаю, – проворчал Жидкий. – Почему Зиновьев никак себя не афишировал? Насколько я услышал, это ведь именно он хотел всемирной славы. А что в итоге? На обложках имена выдуманных авторов, издательство – и то на вас, газеты о вас пишут. И даже в ходе расследования никак не вскрывается связь Зиновьева со всем этим. Я не понимаю…

Черёмухов развёл руками.

– Я делал всё так, как он говорил, и почти не задавал вопросов. Он, знаете ли, не любит вопросов. Потому как если его начать спрашивать, то зачастую вовсе рассыпаются его умопостроения. Это я с первой встречи сообразил.

– Рискну объяснить, – вздохнул я. – Литература для нашего с вами мира действительно слишком необычная, резкая, смелая, ультраупрощённая, если позволено мне будет так выразиться. План был грандиозным, но только в случае успеха. А если провал? Нет, Зиновьеву совершенно не было никакого резона связывать своё имя с анекдотической попыткой продать кучу макулатуры. Провал был бы провалом Черёмухова, а победа – победой Зиновьева.

– Но почему же тогда он вытащил этого, – презрительный жест в сторону Черёмухова, – из тюрьмы? По вашей логике, он как раз должен был либо бросить его, либо вообще убить!

– А тут, Фадей Фадеевич, другое. Если бы Черёмухов сел в лужу, разорился – Зиновьев именно так бы и сделал. Но ведь его арестовали не за то, что он печатает пошлятину, а по другому поводу. Следовательно, идея-то работает, просто возникли небольшие трудности. Которые он, опять же, разрешил, выставив себя героем лишний раз.

– А ведь вы правы, Александр Николаевич! – возбудился и подскочил Черёмухов. – Правы абсолютно! Я для него – расходный материал!

– Можно подумать, вы этого сразу же не поняли.

– Может быть, и понял, конечно, однако не в таких выражениях… Но дело не в этом! После того как он забрал меня из тюрьмы, он начал говорить совершенно иное! Он говорил, что собирается добиться отмены закона, запрещающего распространение иномирной литературы! Говорил, что сумеет это продавить, и его имя станет навеки связано с этими глобальными переменами! Он много чего говорил, я не всё понял. Там про опиум для народа, про влияние на другие державы, что-то насчёт экономического значения… В общем, как будто бы даже то, что меня поймали и разоблачили, это даже хорошо. Только он особо настаивал на том, чтобы я говорил, что мы с ним познакомились как раз в этот самый момент, когда он меня из тюрьмы забрал…

– И ведь что скверно, нам этого Зиновьева никак не прижать, – вздохнул Фадей Фадеевич. – Что у нас есть, кроме одного свидетеля? Да и тот…

Договаривать Жидкий не стал, и так все всё поняли, что свидетель у нас – такой себе. Мы же с Танькой поняли про себя ещё больше, но никому не сказали. А именно, что ничего ровным счётом правосудие с Зиновьевым не сделает. Поскольку у него не только фамильяр четвёртого ранга, но ещё и магия Ананке.

Я даже не мог привлечь к делу Елизавету Касторовну, поскольку тогда неизбежно выплывет то, что я и сам являюсь магом Ананке.

– Господин Черёмухов, а ко мне, в Белодолск, вы из каких соображений поехали?

– Так он же мне и сказал! Я ведь ему обо всём таком сразу… Он и говорит: поезжай, Сибирь нам нужна. Раз уж сами предлагают. Вот я и… Но теперь, Александр Николаевич, я вам так скажу: мне уже никаких денег не надо. Вы меня, пожалуйста, уж или на каторгу куда, или хоть куда. Но чтобы этого дьявола больше не видеть! На всё готов! Решительно на любые жертвы! Душа, знаете, дороже жизни. Душу сохранить хочу, Александр Николаевич. Спасите вы меня, грешного!

И под всеобщими удивлёнными взорами Черёмухов рухнул передо мной на колени, стукнулся головой о ковёр и возрыдал.

Глава 51
Настоящая наука

Господин Жидкий втайне лелеял надежду, что по результатам моего визита Черёмухов его как-нибудь покинет. Пассажир был крайне обременительным и даже в такого размера квартире умудрялся создавать неудобства. Часы он уронил при мне в качестве бесплатного ознакомительного фрагмента своих чудесных способностей. А вообще, обычно имел обыкновение действовать ночами.

Во тьме печальной Черёмухов разворачивался во всю мощь. Он спотыкался и громко падал, блуждал и вваливался в хозяйскую спальню вместо своей комнаты. Иногда рыдал в кухне, а когда туда врывался разъярённый Фадей Фадеевич, оказывалось, что Черёмухов пишет некий трогательный рассказ и не может сдержать чувств. После второго такого рассказа, проснувшись утром, хозяева обнаружили, что гость выжрал весь кофе.

– Между прочим, весьма недешёвый! – особенно подчеркнул Фадей Фадеевич, когда мы вышли на улицу, кто подышать, а кто – отправляться домой.

– Ну сами посудите, куда я его, Фадей Фадеевич? Я же, как видите, сам на осадном положении практически. То, что он к вам притащился, было весьма разумно, у вас никто его никогда искать не станет. Кстати, как он это сделал?

– Что именно?

– Ну, пробрался к вам. Тут такая охрана, два дедушки…

– А… – Жидкий устало махнул рукой. – Ползком прополз, как змея, они и не заметили.

– Всё гениально просто…

– Александр Николаевич, что мы с вами будем делать? Я имею в виду этого, Зиновьева. Это ведь, если всё вместе собрать, бог знает что такое получается! Это вам не Назимов и не Старцев, они – котята по сравнению с ним! Там одних только контактов с другим миром на пожизненное хватит, а если удастся как-то доказать все те случаи, о которых говорит Вовк…

Танька поёжилась. Очень ей не понравилось про пожизненное. Дело понятное…

– Вы верно заметили: сунуться к нему не с чем.

– Да что же он такое из себя представляет? Вот вы, маг! Скажите мне!

– Я не знаю, Фадей Фадеевич. Самому любопытно.

Не люблю врать друзьям, но что же поделаешь.

Зиновьев действительно представлял собой тот ещё фрукт. Сделать с ним хоть что-то не представлялось возможным. Даже измени я своим принципам и захоти его убить – есть Килька, который этого не допустит. Магия Ананке на него напрямую не действует. Я как будто бы столкнулся со своим злым двойником.

Что я реально мог – так это при помощи магии Ананке нарезать вокруг Зиновьева круги, нанося удары по самым болезненным точкам. И надеяться, что однажды он сломается.

Забавно то, что Зиновьев занимался ровно тем же самым. Но если я не побрезговал узнать своего противника получше, то он, подобно Назимову, исполнял в общих чертах. Общие же черты говорили, что я – аристократ, а значит, самое для меня страшное – это урон чести и репутации. Отсюда и голые девицы в кабинете.

Был ещё шанс, что в попытках меня уничтожить Зиновьев сам убьётся, но я бы на это деньги ставить не рискнул. Как говорится: на бога надейся, да сам не плошай.

Приехав домой, я добился состояния одиночества на крылечке и сказал:

– Диль!

– Да, хозяин?

– Обыскала дом?

– Ничего найти не удалось, кроме вот этого.

– А что это?

– Какая-то рукопись…

– Хм. А! Так это же роман Черёмухова. Он упоминал, что Зиновьев его в заложниках держит.

– Я молодец, что украла?

– Конечно, молодец, хотя я и осуждаю. Как тебе текст?

– У меня нет художественного вкуса, хозяин. Фабула не вызывает вопросов, психологическая достоверность персонажей в пределах нормы, идея работает…

– Ну и хорошо… Посмотрим, подумаем.

* * *

Думал я всю ночь, отчего спал скверно и утром поднялся несколько не в себе, но пара чашек кофе закрыли вопрос.

– Дядя Саша, я хочу к папе с мамой, – заявила Дарина во время завтрака.

– До следующих выходных терпит?

– У!

– Ну что «у!»? Времени у меня сегодня не будет в такую даль ехать, а завтра тебя забирать.

– А что ты будешь делать?

– Кабы я знал, Дариночка, я бы, разумеется, сказал… Давай так. На следующих выходных – к папе с мамой, а сегодня вечером я тебя возьму в академию и покажу телескоп.

– Теле– что?

– Телескоп. Такая здоровенная труба, чтобы через неё смотреть на Луну и звёзды.

– Это которая обсерватория?

– Да-да, она самая!

– Ну ла-а-адно, – смирилась Дарина с неизбежным.

– А если серьёзно, Саша, куда ты опять едешь в выходные?

Выходные… Как будто бы есть у меня такое в рабочем графике! В выходные у меня вечно самая страда. Страдаю вот… Первым делом я заехал к Кеше. Там как всегда меня встретил весёлый аврал, в котором и рождалась белодолская культура.

– Ответственный за ребусы с концами ушёл, – сказал мрачный Кеша. – Сказал, мол, хочет расти над собой, а у нас его зажимают. Ушёл, сволочь такая, в «Последние известия», а ему там буквально с порога дают авторскую колонку: «Архитектурный облик Белодолска». Каково, а⁈ Главное: хоть бы словом намекнул, что ему расти надо, что в архитектуре разбирается! Нет! Пил – и только. И сроки срывал.

– Ну так бывает, – сказал я, усевшись на стул для посетителей. – Иногда человеку просто надо уйти. Сам не понимает, почему. Надо.

– А нам что делать прикажете⁈ У нас в промежутках между сенсациями множество народа газету покупали только потому, что в ней кроссворды интересные.

– Это, кстати, плохо. Ты же, Кеша, изначально хотел культурную газету делать. Ну и зачем тебе эти кроссворды?

– Так ведь покупатели, подписчики!

– Кеша… Если идти на поводу у покупателей и подписчиков, этак ты скоро к кромешной порнографии скатишься, и они же тебя и заплюют. Надо свою линию проводить и жёстко. Ушёл ребусник – вот, знак тебе свыше. Моё мнение такое: хочешь ребусы – издавай газету с ребусами, а «Лезвие слова» – это про другое.

– Как у вас просто всё…

– Ни разу не просто. Это очень сложно, наоборот.

– В любом случае, материала теперь не хватает. Выдумываем новую рубрику. И занятость у всех…

– Очень хорошо, что вы все такие занятые. Есть такая великая мудрость: хочешь, чтобы что-то было сделано – поручи это человеку, который завален работой.

– А что у вас такое, Александр Николаевич?

– Да предлагаю тебе немного расширить свою деятельность. Начать выпускать литературный журнал.

– Александр Николаевич, да вы с ума сошли!

– А что? С Серебряковыми я по финансовой части сам поговорю. Помещения новые арендуешь, людей наберёшь, ответственных назначишь…

– Да где же людей-то взять⁈

– Уж за это не беспокойся. Вокруг меня как-то постоянно правильные люди образуются. Будто сами собой.

– А материал?

– Есть у меня один романчик… С точки зрения абсолютно независимого эксперта – очень, очень даже ничего такой. Для начала вполне хватит, с продолжением в нескольких выпусках. Это ведь не газета, это – журнал, Кеша. Он раз в месяц или, там, в квартал выходит.

Кеша несколько минут в глубоких раздумьях метался по кабинету и вдруг заплакал.

– Что такое? – встревожился я.

– Александр Николаевич! Я же вам так гнусно пакостил, так жизнь отравлял, а вы… Вы мне… Ещё и журнал!

– Только не мните меня святым, умоляю. Всё, что я делаю – делаю исключительно в своих гнусных интересах.

– Вы наговариваете, Александр Николаевич!

– Ну, то уж как хотите, однако льщу себя надеждой, что мне лучше знать. С вашей стороны согласие, я так понимаю, есть?

В который уже раз я поймал себя на мысли, что и сам толком не понимаю, когда обращаюсь к Кеше на вы, а когда на ты. Человек такой. Специфический.

– Есть, – твёрдо сказал Кеша, вытер рукавом слёзы и протянул мне ладонь.

* * *

Сразу после Кеши я отправился по указанному господином Сицким адресу заниматься разработкой новейшего метода перемещений из пункта А в пункт Б. Поскольку теоретический маг из меня был весьма посредственный, я не понимал, зачем там нужен, и почему эталонный интроверт Сицкий не может сам чего-нибудь изобрести. Но всё равно шёл, ведомый в равных пропорциях любопытством и желанием как-то помочь полезному начинанию. В конце-то концов, мне Елизавета Касторовна завещала жить праведной и общественно-полезной жизнью! Ну, вот я и…

Извозчик, не иначе как используя малоизвестную извозчичью магию, вывез меня фактически за город, углубился в частный сектор, проехал его и вскоре остановился.

– Прибыли, барин!

Я опасливо выглянул из окошка. Посреди чистого поля стоял одинокий дом. Прямо сказочный теремок, ещё и раскрашенный так, будто к этому привлекли детей: каждое брёвнышко в свой цвет.

– Это нормально? – спросил я.

– Ась? – спросил извозчик.

– Ясно… А выбираться отсюда мне как потом?

Конюшня в глаза не бросалась. Теремок стоял один, как белый хрен в конопляном поле.

– Не знаю, барин…

– Давай так. Я тебе сейчас оплачиваю поездку и половину этой суммы сверху, а ты сюда приедешь через четыре часа и меня заберёшь. Заплачу ещё, не обижу. Как сделка?

Сделка извозчику понравилась, и он радостный ускакал обратно в город. Я же, постояв немного и посмотрев ему вслед, а также на молчащие трубы загородных домов (судя по всему, тут были дачи аристократов, отдыхать на которых пока что был не сезон), вздохнул и пошёл к теремку.

На стук отворили сразу.

– Вы пунктуальны, – сказала горилла. – Заходите, Александр Николаевич. Это моя лаборатория.

– Здравствуйте, – сказал я, переступая порог. – Судя по голосу, вы – Невелим Диаконович?

– Я полагал, что мой голос не оставит у вас вопросов.

– Прошу прощения.

– Заходите, разувайтесь. Здесь вы можете взять тапки.

Изнутри теремок являл собою всё ту же психоделическую сказку. Вырвиглазные цвета орали на меня отовсюду. Оранжевые, красные, жёлтые стены, половицы, как и брёвна снаружи, выкрашены каждая по-своему. Даже тапки мне достались ядовито-зелёные.

– Я предпочитаю окружать себя яркими цветами, – говорила горилла, вперевалочку двигаясь в комнату с открытыми дверями. – Многие считают это безвкусицей и находят невозможным работать в таких условиях, однако я считаю, что яркие цвета благотворно влияют на нервную систему. У меня никогда не бывает депрессий, я чужд унынию. Я всегда бодр, весел, настроен на положительный исход и готов к любой работе. Полагаю, у вас должны были закончиться вопросы.

– Как скажете…

– Прошу вас, садитесь на жёлтый стул, придвигайте его к жёлтому столу. Ощутите гармонию. Справа от вас стопка цветной бумаги. Берите перо. Вы будете писать.

– А вы писать не будете?

– Мне трудно писать. Я горилла.

Почему-то мне казалось, что я попал в чей-то бредовый сон. Может быть, треклятый Зиновьев, лёжа в больнице, уже написал на подготовленной бумаге какую-нибудь гадость про меня, и она сработала? Нельзя отметать такой вариант… Спрошу вечером торрель. Сейчас, при горилле, конечно, не буду. Так-с, перо, говорит… Ага, вот. И чернильница вот.

Стол стоял посреди большой комнаты, по углам которой ютились разноцветные кресла, на окнах висели разноцветные занавески.

– Что писать? – спросил я, сняв крышечку с чернильницы.

– Полагаю, вам не стоит задавать вопросов, ответы на которые я дам в любом случае. Пишите: «Факт номер один. Употребив зелье уменьшения, человек переносится в небытие, где пребывает в бессознательном состоянии, пока не выпьет зелье отмены». Пишите далее: «Факт номер два. Господин Прощелыгин, пребывая в небытии, видел там множество людей, пребывающих без сознания». Теперь измените каким-либо образом почерк и пишите: «Вопрос номер один: кто все эти люди?». Ответ попрошу дать письменно.

Записав вопрос, я замешкался, поднял голову и встретил взгляд гориллы.

– Я…

– Письменно, Александр Николаевич. Мы здесь занимаемся наукой. Каждое движение мысли обязано быть зафиксированным.

Нет, это точно сон. Или того хуже – бред. Лежу при смерти, а мозг, кислородно голодая, выдаёт эдакое…

Но ладно, играть так играть. Я окунул кончик пера в чернильницу и вывел на ярко-красной бумаге чёрными чернилами следующее: «Гипотеза номер один. В небытие попадают исключительно люди, употребляющие зелье уменьшения. Опровержение номер один. Откуда их так много? Зелье-то запрещённое, если бы его так часто использовали, об этом было бы более широко известно. Вывод номер один: в небытие попадают люди каким-то ещё способом, которого мы пока не знаем. Следствие из вывода номер один: нужно понять, как и при каких обстоятельствах люди могут попадать в небытие».

Закончив, я отложил перо и протянул цветную бумагу Сицкому. Горилла взяла бумагу и пробежала написанное взглядом. Видимо удовлетворившись, кивнула и взяла стоящую рядом печать. Дыхнув на рабочую поверхность, что-то оттиснула внизу бумаги.

– Полагаю, на сегодня хватит.

– Прошу прощения?..

– Молодой человек, наука – это не только увлекательные исследования и умопомрачительные открытия. Наука – это на девяносто процентов работа мысли. Нужно думать. Вы поставили вопросы и задачи, это требует осмысления. Увидимся через неделю. Не смею вас задерживать. Я не люблю гостей, Александр Николаевич, я здесь работаю. Пожалуйста, уходите. До свидания. Полагаю, у вас не должно было остаться вопросов.

Я оказался на улице в полнейшем недоумении. Постояв пять минут, хотел было вернуться и потребовать, в конце-то концов, от Сицкого дать мне приют ещё на четыре часа, пока не вернётся извозчик. Но дверь была заперта, а вскоре я увидел, как из приоткрытой форточки вылетел ворон и умчался прочь.

– Ну, так, по первому впечатлению, мне не очень нравится быть учёным… Диль!

– Я здесь, хозяин.

– Там, в город отсюда едет извозчик, с которым я приехал. Догони его, скажи, чтобы ехал обратно. Заплачу всё, что обещал, освободился раньше.

– Есть!

Диль исчезла. Я, нехорошо ругаясь, пошёл к дороге. «Увидимся через неделю». А вот фиг тебе, между прочим! Я на следующих выходных уже обещал Даринку к законным родителям отвезти. Конечно, я отвезу её в пятницу, а вернусь в субботу, но в гробу я вертел после таких трипов ещё к неуравновешенному Сицкому переться. Нет уж, всё. Хватит. Хочет заниматься со мной наукой – пусть летит ко мне и играет по моим правилам.