Текст книги "Второй лучший (СИ)"

Автор книги: Василий Криптонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Вообще, замечаю такую вещь: как только я играю не по своим правилам, так мне сразу же не нравится. Следует сделать отсюда вывод: к удавам чужие правила. В конце-то концов, я – взрослый, самодостаточный человек! Нужен мне этот Сицкий тридцать раз. Мир бездну времени существовал без умения перемещаться в пространстве мгновенным образом – глядишь, и ещё столько же простоит. Меня, между прочим, всё устраивает! Хотя конкретно сейчас я и не отказался бы переместиться в пространстве мгновенно, но подумаешь, мелочи жизни!

С даринкиными родителями, кстати, тоже песня. Весна уже вовсю началась, а значит, что? Значит, скоро нужно пахать. Пахать – это лошади. Ну, или быки… Корова нужна – совершенно точно, жить в деревне без коровы – это и не жить вовсе, то я в какой-то книжке читал, значит, правда. Этим заниматься нужно, деньги вкладывать, Диль гонять. А у меня, между прочим, в больнице этот чёртов Зиновьев валяется, и любое отвлечение Диль – это риск для Таньки и Даринки! Иными словами: головняков куча! Так что решено: Сицкого вычёркиваю. Полагаю, у него не должно будет остаться вопросов.

Когда я вышел к дороге, как раз подъехал извозчик.

– Ну вы, барин, чудите! – радостно воскликнул он. – Куда едем-то?

– В психиатрическую.

– Как прикажете! – не удивился извозчик.

Складывается впечатление, что белодолских извозчиков я уже никогда и ничем не смогу удивить…

* * *

Акакий Прощелыгин встретил меня необычайно ясным взором и ледяным спокойствием. Как только мы с ним обменялись рукопожатиями, он сказал:

– Мне жаль.

– Чего именно?

– Мне жаль, что мою жизнь не осветила такая трагическая любовь, о которой я бы вспоминал перед смертью. Этот крохотный штришок изрядно украсил бы мой образ, но – увы. Работать приходится с тем, что есть. Я готов возглавить кафедру зельеварения.

– Нет-нет-нет, погодите, я вам предлагал лишь гипотетическую возможность преподавания…

– Я. Готов. Возглавить. Кафедру. Зельеварения.

Мне осталось только отступить перед такой свирепой решимостью.

Глава 52
Возвращение Федора Игнатьевича

Когда меня вызвала к себе Анна Савельевна, я не предвкушал ничего плохого. Шёл как к старому другу, ни о чём дурном не думал вовсе. Однако услышав из-за двери сухое: «Пусть войдёт», самую малость напрягся.

– Вы можете… – вышла Янина Лобзиковна.

– Могу, могу…

Анна Савельевна указала мне на стул для посетителей. В трагическом молчании я закрыл дверь, подошёл и сел на указанное место. Кунгурцева смотрела на меня. Я, за неимением лучшего объекта для наблюдений, смотрел на Кунгурцеву. Пауза тянулась и тянулась.

Не отрывая взгляда от высшего начальства, я вынул из портфеля книгу (приказ явиться застал меня буквально в вестибюле внизу, как только я пришёл на службу) и открыл её на заложенной странице. Свежее дуновеньице, попаданка в мачеху Золушки, вот это, как говорится, поворот. Без моей экспертизы никак не обойтись.

Я не моргнул. Я опустил взгляд в страницу и начал читать выдающийся образец современной прозы из моего мира. Кстати говоря, теперь, спустя почти два года после моего триумфального переселения, я обнаружил, что, читая эти незамысловатые тексты, удовлетворяю назревшую было тенденцию к ностальгии. Чувство странное, презренное. Но удовлетворять-то его как-то надо. А то останется неудовлетворённым и отравит мне жизнь.

Анна Савельевна не шевельнулась. Я безо всяких угрызений совести дочитал страницу, перевернул и хмыкнул, выражая некоторую степень веселья от описываемых событий.

– Александр Николаевич, вы издеваетесь⁈

– Нет, Анна Савельевна, читаю.

– Я вас к себе вызвала!

– Ведаю то. И явился незамедлительно. Но, поскольку разговор вы так и не начали, я и решил не терять времени даром.

– Это… Это уже даже не хамство, а нечто за пределами.

– «За пределами хамства». Хорошее название. В меру романтическое и интригующее. Мне нравится. А давайте книжку писать? У меня скоро издательство будет…

Насчёт издательства я с Серебряковыми поговорил. Так уж вышло, что с обоими двумя сразу: матушкой и сыном. Матушка сидела в кресле, сын ходил по гостиной нервными шагами. Я так понял, что они ещё не до конца примирились после того как матушка заколдовала принцессу Парвати и едва не спровадила её из Белодолска.

– Ах, Александр Николаевич, – поморщилась госпожа Серебрякова, – ваша газета пока что никаких денег не приносит, правда, и не просит, конечно…

– Будем выпускать журнал, – резко сказал Вадим Игоревич.

– Дорогой мой! Я была бы весьма признательна, если бы ты позволил мне самой вести свои дела. Я пока ещё в здравом уме.

– Ведите свои дела, нисколечко вам в этом не препятствую. А журнал профинансирую я, вот и всё.

– Это бессмыслица! Один и тот же человек будет заниматься газетой и журналом.

– Что из того? Вы ведь его не купили себе в безраздельное пользование.

– Вадим!

– Да, матушка, что? Вы только что изволили сказать, что газета вас в финансовом плане разочаровывает, а тут – новые расходы. Которые вас не коснутся, я их всецело беру на себя.

В общем, ссора была. Высоконравственная, очень культурная, но – ссора. Победителем из неё вышел Вадим Игоревич и немедленно начал иметь контакты с Кешей. Я ожидал, что самое позднее к маю выйдет первый выпуск и был преисполнен оптимизма.

Однако Кунгурцева почему-то моего восторга не разделяла. Напротив, она казалась чем-то чрезвычайно озабоченной. И как будто бы виной тому был не кто иной, как я…

– Александр Николаевич, объясните, пожалуйста, почему Акакий Прощелыгин стал главой кафедры зельеварения⁈ Как такое вообще могло случиться? Он же до недавних пор был пациентом психиатрической клиники! По решению суда!

– Ну, ну, Анна Савельевна… У вас тут сразу несколько неточностей. Во-первых, пациентом он был не по решению суда, нет. Его, строго говоря, не судили. После той истории с Назимовым всем было, мягко говоря, не до Прощелыгина. А в психиатрической клинике он действительно лежал, с психозом и мегаломанией. От коих фрагментарно вылечился и вот, теперь вернулся в общество так называемых здоровых людей…

– Я пообщалась с ним две минуты. Нисколько он не вылечился!

– Анна Савельевна, из нас двоих только кто-то один профессионал в психиатрических делах, и это не вы. Нельзя ставить диагнозы на основании двухминутного общения!

– Три минуты с таким человеком – это уже слишком, такого не пожелаешь даже самому злейшему врагу! Но, впрочем, вы недоговорили, из ваших слов подразумевается как будто бы ещё некоторое «во-вторых».

– Да-да, совершенно верно. Во-вторых, никакую кафедру зельеварения Прощелыгин не возглавляет. Он… думает, что возглавляет. А по факту – не возглавляет.

– Не поняла юмора совершенно.

– Да и нет тут никакого юмора. Есть кабинетик, есть табличка: «Акакий Звездомирович Прощелыгин. Заведующий кафедрой зельеварения». На этом всё.

– Я, представьте себе, догадалась, что никакой административной силы такое ваше решение иметь не может. Однако – зачем⁈

– Ему очень хотелось возглавить кафедру… Даже нет, немного не так. Он её уже возглавил в глубине души, вот так вернее. Мне нужно было всего лишь немного привести реальность в соответствие с идеальным миром…

– И вы утверждаете, что он исцелился? Вы⁈

– Ну… Вы же иллюзионист, Анна Савельевена. И в нашу первую встречу вы же говорили, что наша жизнь есмь иллюзия, как и весь мир. Если так подумать, то разве это не прекрасная и достойнейшая цель – создавать друг для друга драгоценные иллюзии? Разве девушка, сызмальства ждущая корабль с алыми парусами и плывущего на нём принца, не заслуживает этих алых парусов, скажите мне, пожалуйста?

– Акакий Прощелыгин не девушка!

– Он это принял и смирился. Примите и вы.

Анна Савельевна схватилась за голову руками.

Я её мог понять. Да, конечно, с первого взгляда в академии творилось чёрт знает что. Со второго – тоже. Мало кто бросил бы взгляд третий.

Вести об обсерватории на крыше закономерно утекли в народ, и теперь было очень трудно вытурить вечером из академии студентов и преподавателей. Не избалованные интернетом и нейросетями, они стремились наверх, на крышу, где в порядке живой очереди приникали к окулярам телескопов и, затаив дыхание, созерцали невероятные приключения космических тел в первородном вакууме.

Кунгурцева до последнего не могла толком сформулировать, что ей тут не нравится. Зато сумела, когда началось. Уже мы с Даринкой, придя полюбоваться звёздами после закрытия академии, спугнули там романтически уединившуюся парочку. Ничем таким парочка не занималась на тот момент, но звёзды уж точно их интересовали постольку-поскольку.

Порядка ради следует заметить, что парочка была прелюбопытнейшая. Она в равных пропорциях состояла из ныне не заикающейся госпожи Апраксиной и даринкиного брата, Игната.

Ну а потом понеслось. Несчастную обсерваторию превратили в место свиданий, и чем теплее становилось на улице, тем активнее она пользовалась спросом. Как я узнал из надёжных источников, среди студентов имели хождение списки на очерёдность. К сожалению, списков существовало как минимум четыре и их обладатели никак не могли договориться, чей список считать истинным. На крыше бушевали конфликты, до сих пор разрешающиеся мирным путём.

И, как будто бы этого было мало, я приволок из психиатрической лечебницы Акакия, назначив его фиктивным завкафедрой. Ну, правду сказать, нет ничего удивительного в том, что чаша терпения Кунгурцевой переполнилась. Однако всё ещё только начиналось.

– Александр Николаевич, у меня совершенно нет часов, – сказал как-то раз Акакий, придя ко мне в кабинет.

– А когда у вас день рождения?

– При чём здесь это? В декабре, допустим. Семнадцатого.

– Что ж, я подарю вам на день рождения хорошие часы. Потерпите?

– Я говорю об академических часах. У меня нет преподавания.

– А, вот вы о чём. Ну да, часов у вас действительно нет… А вы вот прямо хотите?

– Разумеется!

Я поговорил с Кунгурцевой. Та взвилась до небес.

– Александр Николаевич, это уже за гранью добра и зла! Преподавать? Ему⁈

– Да никто к нему не придёт, не волнуйтесь вы так. Вот вы, к примеру, пришли бы к Прощелыгину учиться зельеварению?

– Я бы никогда не пришла ни к Прощелыгину отдельно, ни отдельно учиться зельеварению. Неприятная наука, не люблю её совершенно.

– Ну так и давайте ему выделим какие-нибудь часы в какой-нибудь аудитории. Внесём в расписание как факультативный предмет. Собственно, зельеварение и есть факультативный предмет…

Кунгурцева уступила. У неё не было выбора. Однако мы с нею недооценили степень влияния Акакия на студентов. После той секты в подвале он не уронил авторитета, а, напротив, усугубил его. Вайб узника психиатрической клиники развевался за его плечами подобно плащу Чайлд-Гарольда. Уже на первое занятие пришло пятнадцать человек. На второе – тридцать. А потом Кунгурцева вновь вызвала меня к себе и устроила очную ставку с Геворком Антиноевичем, настоящим заведующим кафедрой настоящего зельеварения.

– Это какое-то безумие! – бушевал Геворк Антиноевич. – Чёрт знает что творится! У моих преподавателей, даже у меня – пустые аудитории! Все ходят к этому шарлатану, а к нам – только сдавать обязательные работы!

– Сдают? – спросил я.

– Что?

– Работы.

– Какое это имеет отношение⁈ Да, сдают.

– Средний балл уменьшился, увеличился, остался прежним?

– Откуда мне знать⁈

– Вы – заведующий кафедрой, вы отчётность сдаёте.

– А. Хм. Ну, да. Незначительно увеличился.

– Ну так и что вас не устраивает? Работы меньше, результаты лучше, деньги те же.

Но моя жизненная философия, такая простая и очевидная для меня, остальным представлялась антинаучным бредом. Оскорблённая гордость клокотала в нутрах преподавателей зельеварения. А Кунгурцева как будто бы стала меня побаиваться. Словно опасалась: вдруг я как-нибудь решу привести в академию Даринку поиграть в ректора. Ну, просто поиграть…

В больнице потихонечку приходил в себя Зиновьев. У меня дома уже совсем освоилась в качестве домработницы проститутка Настя. На квартире у Жидкого чах слабо приспособленный к нетворческой жизни Черёмухов. Природа зеленела, цвела и радовалась жизни. Живот Таньки ощутимо округлился, и пришлось выбирать, сказываться толстой или открывать правду. Выбрали правду.

Все чувствовали, что таймаут подходит к концу, и скоро начнётся новый этап развития основной сюжетной линии. Все готовились, копили силы. Все, кроме Акакия Прощелыгина, который ходил по академии как по своему дому с выражением каменного спокойствия на лице. Его волновало лишь одно. И, зайдя ко мне в кабинет одним прекрасным апрельским днём он поинтересовался, нельзя ли как-нибудь так сделать, чтобы он получал деньги за свою полезную деятельность.

Ко всеобщему величайшему счастью аккурат в это время из отпуска вернулся загоревший, посвежевший, похудевший и исполненный какой-то ранее неведомой внутренней силы Фёдор Игнатьевич. Он немедленно и с большой охотой приступил к исполнению служебных обязанностей. Начал с выслушивания подробного отчёта о событиях, произошедших за время его отсутствия.

Оккупировали актовый зал, собрали нечто вроде круглого стола, только без стола и сидели не кругом. На сцене стоял стол, за ним помещался обложенный бумагами Фёдор Игнатьевич. Периодически он кого-нибудь вызывал и задавал вопросы. Время от времени вопросы задавали ему.

– Александр Николаевич. – Очередь достаточно быстро дошла до меня. – Как я понимаю, вы оборудовали на крыше обсерваторию.

– Да, ваша честь.

– Не надо паясничать, умоляю. Я знаю, что вы умеете. Отвечайте по существу, никому не хочется здесь сидеть лишнего.

– Да, Фёдор Игнатьевич, – пожал я плечами.

– То-то же.

– Приятно, что мы с вами совокупными усилиями наэкономили такую кучу времени для всех присутствующих.

– Полно вам. Значит, обсерватория…

– Растрата бюджетных средств! – подскочил Геворк Антиноевич, который с недавних пор заимел на меня зуб.

– Протестую! – вступилась Анна Савельевна. – Александр Николаевич выстроил обсерваторию на собственные средства.

– Согласно приложенной документации, вижу, что обсерватория соответствует всем требованиям… Иными словами мы можем найти преподавателя и в следующем году запустить курс астрологии. Браво, Александр Николаевич. То, что вы это сделали за свой счёт, конечно, печально. Компенсировать такие расходы академия вам не может, но премия будет обязательно.

Я махнул рукой, дав понять, что не корысти ради. Однако тут натуральным образом взвыл Геворк Антиноевич.

– Премия⁈ Вы говорите: «премия»⁈ Может быть, ему ещё один орден дать? Да вы прочитайте мою докладную записку! Этот человек взял на службу какого-то сумасшедшего прощелыгу!

– Я здесь, Геворк Антиноевич, и я вас слышу, – подал голос Акакий.

– И почему он здесь⁈ – Обвиняющий перст заведующего кафедрой зельеварения указал на Акакия. – Что делает эта пародия на собрании преподавательского и административного состава академии, я вас спрашиваю⁈ Умоляю, Фёдор Игнатьевич, ну примите же меры!

Невозмутимый Фёдор Игнатьевич взял докладную записку, пробежал её взглядом. Потом ознакомился ещё с какими-то бумагами, покивал. Только после этого сфокусировал взгляд на Геворке Антиноевиче.

– Согласно вашим же отчётам, в сравнении с господином Прощелыгиным все официальные преподаватели зельеварения в нашей академии ни к чёрту не годятся.

Тихо сделалось в актовом зале. Только жужжала где-то муха, подчёркивая тишину. Практически все выглядели будто молотом ударенные. Кроме, разумеется, Прощелыгина, который принял услышанное как должное. И меня. Я радовался. И Кунгурцевой. Она уже ничему не удивлялась.

– На дворе, дамы и господа, две тысячи двадцать шестой год, – сказал невозмутимый Фёдор Игнатьевич. – Мы не должны, да и не можем вести дела так же, как их вели век назад. Геворк Антиноевич возмущается, но в чём суть его возмущения? В том, что кто-то работает лучше, чем он. Это возмущение нехудо бы направить на самого себя, однако оно хлещет вовне. Получается, что я должен вышвырнуть Акакия Звездомировича, который во всём лучше Геворка Антиноевича, только лишь на том основании, что Акакий Звездомирович не связан договором найма… Как ректор, я, безусловно, заинтересован в том, чтобы вся бумажная часть была безупречной. Однако в первую очередь я заинтересован в том, чтобы наша академия была не просто конкурентоспособной, а лучшей в Белодолске. И вот, в числе прочего, передо мною лежит письмо от ректора академии на Побережной, господина Вовка. Господин Вовк, судя по всему, человек высоких моральных качеств, он даже не подумал о том, чтобы действовать снизу. Прислал официальное письмо на моё имя с предложением перекупить господина Прощелыгина. Хм, тут любопытный момент, я зачитаю: «Смею предположить, что самый неформальный бунтарский дух господина Прощелыгина куда больше будет соответствовать духу нашей академии, нежели вашей, уходящей корнями в глубину традиции…»

– Вот и прекрасно! – вновь возопил совершенно не чувствующий духа момента Геворк Антиноевич. – Вот и пусть, пусть забирают! Студента недоучившегося – в преподаватели! Долго ли ещё простоит та Побережная, с такими-то методами.

– Долго, уверяю, – всё тем же ровным тоном ответствовал Фёдор Игнатьевич. – Нас с вами уж точно переживёт. И если уж они проявляют такой интерес к господину Прощелыгину, то я, со своей стороны, не нахожу возможным означенного господина упускать. Акакий Звездомирович, я предлагаю вам со следующего года ставку преподавателя зельеварения. Как вы на это смотрите?

– Я должен возглавлять кафедру, – с непреклонностью локомотива сказал Прощелыгин.

Геворк Антиноевич сказал: «Ха!» – и расслабился на стуле так, будто всё решилось, и далее уже никаких неожиданностей быть не может.

– Человеку без опыта, без стажа я доверить кафедру не могу, – твёрдо сказал Фёдор Игнатьевич. – И, опережая ваши возможные аргументы: господин Вовк на это также не пойдёт ни при каких обстоятельствах. Талант, молодой человек, это лишь один процент. Всё остальное достигается трудом. Однако учитывая то, как вы начали, могу с уверенностью сказать, что карьерный рост ваш будет весьма впечатляющим.

Наглый Прощелыгин задумался на несколько секунд.

– Хорошо, я согласен.

– Вот и договорились.

– Да вы с ума сошли⁈ – подпрыгнул до потолка Геворк Антиноевич. – Этого полоумного прохиндея⁈

– Ведите себя прилично, прошу вас! Кроме того, не забывайте, что господин Прощелыгин не просто ваш коллега, он, между прочим, принадлежит к аристократическому роду. Поэтому я бы рекомендовал выбирать выражения. Мы, все здесь присутствующие, понимаем, почему вы говорите именно так. Господин Прощелыгин действительно в прошлом совершал не самые благовидные поступки, к тому же до недавних пор состоял пациентом психиатрической клиники. И всё-таки сейчас, здесь мы обсуждаем не эти страницы его биографии, а то, что он уже показал себя талантливым и успешным преподавателем.

После заседания, шокировавшего академический мир Белодолска, Акакий вновь пришёл ко мне в кабинет и сообщил грустные новости:

– Назначение – это, конечно же, хорошо, Александр Николаевич, и я вам за это благодарен. Вы не подумайте, будто я живу в мире своих фантазий, нет. Я прекрасно понимаю, что я – не Северус Снегг.

– Снейп.

– В книжке было…

– Это долгая история о людях, которых не устраивает объективная реальность, и они, скрежеща зубами, её пытаются извратить. Так появляются Снегги или ещё чего похуже. Но мы же с вами смотрим на реальность без призм и цветных очков.

– Именно так. Но проблема состоит даже не в этом, а в том, что мне негде жить и не на что есть.

– О…

– Именно так обстоят дела. Насколько я понимаю, первое жалованье я получу в октябре, то есть, через полгода. К тому времени я уже тридцать раз успею околеть.

– Нет-нет, вот этого не нужно. Как-то я упустил… А на что же вы до сих пор жили?

– Оставались кое-какие средства из прошлой жизни. Делаю на заказ кое-что.

– А спали где?

– Здесь, в аудитории. Меня ведь из общежития, само собой, выселили.

– Бардак…

– Звучит так, будто вы осуждаете, в то время как сами же этот бардак и затеяли, если разобраться. В общем, я пришёл к вам за помощью. Как постоянно делают все эти дети света…

– Хм-хм-хм… Скажите мне, господин Прощелыгин, как поэт поэту: вы стихи пишете?

– Бросил это нелепое занятие с тех пор как выслушал несколько сотен бездарных виршей участников моего так называемого поэтического кружка.

– Похвально. А прозу? Прозу – как?

– В юности я написал было некий романчик, но сжёг. Правду сказать, я не считаю себя талантливым сочинителем. Мне не подняться даже до тех весьма скромных высот, которые являет собой эта презренная история о сироте-волшебнике, пробудившая меня к жизни в недрах психиатрической клиники.

– А, то есть, вы понимаете, что высоты там весьма скромные?

– Ну разумеется, за кого вы меня принимаете!

– Это очень хорошо, господин Прощелыгин. Считайте, что работа у вас есть. Полагаю, сможете совмещать с преподаванием.

– И получать два жалованья?

– Да, а это проблема?

– Нет, вовсе нет.

– Завтра мы всё это дело постараемся уладить, добудем вам аванс. Ну а что можно сделать до тех пор… Приходите ко мне ужинать сегодня.