Текст книги "Второй лучший (СИ)"

Автор книги: Василий Криптонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Господин учитель V. Второй лучший

Глава 29
Я еду в тюрьму

Рано утром в воскресенье послышались настойчивые звонки в дверь. Я нехотя приоткрыл один глаз. Глаз этот немедленно увидел спящую рядом Татьяну. В мозг перешёл благоприятный сигнал, и мозг решил, что ему совершенно не хочется вставать и идти разбираться, что там за бессмертный негодяй решил тревожить честный рабочий люд в такой неурочный и даже неприёмный час.

Танька спала, лёжа на животе, смешно подсунув под себя руки, и что-то тихонько бормотала. Я обнял её, придвинулся ближе и смежил веки. Внизу позвонили ещё пару раз, после чего до меня долетело впечатление звука открывшейся двери. Доктор на новой доложности пока что показывал себя куда профессиональнее, чем на предыдущей.

Стало тихо. Я начал проваливаться обратно в сон. Но вдруг где-то совсем рядом послышался мощный удар, сопровождающийся незнакомым воплем:

– Вот говно!

Тут уже мы с Танькой одновременно открыли глаза и приподнялись. Ибо не для того мы становились аристократами, чтобы просыпаться от подобных звуков. Звуки не унимались:

– Дрисня, выше подними, зараза, видишь, перила мешают!

– Да она тяжёлая, сука!

– Надо было бечеву разрезать! Вечно ты, Дрисня, усложняешь процессы.

Танька поморгала, приходя в себя.

– Саша, что происходит?

– Не знаю. Возможно, пока мы спали, победила пролетарская революция, и сейчас наш дом экспроприируют под клуб народного творчества.

– А можно не надо? Ну или хотя бы не в воскресенье.

– Пойду узнаю, попробую договориться на понедельник.

– Весьма буду тебе благодарна.

Я в халате вывалился в коридор, и половина вопросов у меня отвалилась сразу. Я увидел двух тщедушных мужичков нетрезвого вида, пытающихся занести с лестницы в библиотеку длинные доски. Досок было – штук шесть, связанных друг с другом бечёвкой. Вес они представляли собой немалый. Стоящий на задах специалист по имени Дрисня уже трясся под их весом. Полированные перила под досками превращались в труху. Второй виртуоз доставки мог похвастаться чуть менее скромными достижениями: он долбанул торцом досок в наличник дверного косяка.

Стеллажи, которые я заказал, кажется, ещё по лету, наконец-то прибыли.

– Мужики, вы издеваетесь? – Я отважно поднырнул под досками, переместился к Дрисне и волевым рывком поднял ношу. У меня чуть глаза на лоб не полезли.

– Да они ж тонну весят, куда вы вдвоём попёрли-то⁈

– Это всё Дрисня! – наябедничал впередистоящий. – Вечно ему надо скорее, проще.

– Ты на меня не вали! Сам-то!

– Чё сам-то? Чё сам-то⁈ Барина разбудил ещё. Сошлют тебя…

– Не дальше, чем тебя!

Совокупными усилиями мы втащили доски в библиотеку, после чего я окончательно проснулся и сделал то, что нужно было сделать с самого начала.

– Ну, там ещё три таких, – сказал, переводя дыхание, первый высокопрофессиональный носильщик. – Но, Дрисня, будем разрезать!

– Тогда по две хотя бы!

– Вот, ты…

Договорить он не успел. В библиотеку с каменным выражением лица вошла хрупкая девушка с фиолетовыми волосами, аккуратно положила на на пол связку из восьми досок и удалилась.

– Это моя секретарша, – сказал я. – Она справится. Сборку тоже берём на себя. Мы вам что-то должны?

Дрисня отважно зарядил сумму денег, по моим прикидкам вдесятеро меньшую, чем потребуется на ремонт наличника и перил. Несколько секунд я колебался, а потом мысленно махнул рукой и рассчитался. Зачем портить людям воскресное утро, да и самому расстраиваться.

– У вас как вообще, практика согласования с заказчиком времени доставки отсутствует?

– Так вы ж сами в заявке написали: немедленно по готовности!

– Н-да… Ладно, учёл свои ошибки. Получите, распишитесь.

Когда мужики ушли, из спальни выплыла сонная ещё Танюха и тут же нырнула в библиотеку. Там Диль уже развила бурную деятельность по сборке стеллажей. Когда я вошёл, Танька стояла и смотрела на процесс с видом гагаринца, наблюдающего старт ракеты с Байконура.

– Теперь, Саша, всё изменится.

– К лучшему, надеюсь?

– Разумеется, к лучшему! У нас будет своя собственная библиотека! Библиотека – это сердце дома, его суть, основа, квинтэссенция!

– Дай бог, коли так. Чем заполнять будем?

Танька подвисла. Этот краеугольный вопрос мы с ней раньше не обсуждали, и сейчас я понял, что он посещал только меня.

– Иллюзиями, – вздохнула Татьяна. – Как и предыдущую.

– К слову сказать, у Фёдора Игнатьевича можно будет твои пиратские книжки забрать.

– Точно. Разумеется! Мне так нравится их перечитывать.

– Кстати говоря, у меня к тебе просьба. Нужно раздобыть три-четыре пособия определённого толка.

– Конечно. Что ты опять затеваешь?

– Да я, собственно, уже затеял. Осталось благополучно выносить. И, считаю, нам бы не помешали для этого некоторые знания из мира, в котором медицина развита на пару порядков лучше.

Танька покраснела моментально, бросила взгляд на Диль. Но Диль было бы совершенно фиолетово, даже если бы мы при ней устроили оргию. Главное, чтобы в оргии не участвовали живые мертвецы – тогда бы она испугалась.

– Я ещё не совершенно факт, что б… б…

– Совершенно. Факт.

– Откуда ты знаешь?

– Чувствую.

Я положил ладонь ей на живот.

– Что ты можешь чувствовать? Там в любом случае ещё нечему шевелиться!

– Ты забываешь, кто я, женщина. Рядом с тобой специалист по магии мельчайших частиц. В которой ты, кстати, тоже спец не последний. Захочешь – сама почувствуешь.

Эта перспектива Таньку заинтересовала. Она закрыла глаза, сосредоточилась. Потом стремительно побледнела и, сказав: «Мама!» – помчалась проигрывать очередную битву с токсикозом.

* * *

Когда я спустился в столовую, то обнаружил за столом доктора. Он что-то увлечённо писал карандашом.

– Не история болезни, надеюсь? – осведомился я.

Доктор немедленно подскочил и спрятал большеформатную тетрадь за спину.

– Н-нет, Александр Николаевич! Прошу прощения, завтрак сию секунду…

– Давай…

Я сел за стол, взял свежие газеты. Да, именно во множественном числе. После того как Танька обиделась на Кешу, она принципиально стала выписывать «Последние известия». Кеше с того было ни холодно ни жарко, он об этом даже не знал, ибо не был вхож в наш дом. Сама Танька газет вообще почти не читала – так, просматривала из вредности. Так что смысл этого жеста был больше каким-то эзотерическим.

«Последние известия» сообщали об аресте видного московского деятеля Афанасия Леопольдовича Черёмухова. Никаких подробностей не было, причина ареста не раскрывалась. В былые времена «Известия» высказались бы в духе того, что прокуратура совершенно попутала берега, что творится форменный произвол, вся система сгнила, всё надо менять. Но сейчас, будучи под пристальным наблюдением этой самой прокуратуры, редколлегия прекрасно понимала, что каждое напечатанное ими слово будет действительно прочитано, и за слова придётся отвечать.

В силу этого газетка со скрипом и стонами снижала уровень желтизны. Заметка про арест была скучной и унылой, в ней присутствовали только факты. Кеша же этого материала не напечатал вовсе. Я не слил, а своего источника в полиции или прокуратуре у него не было. При ближайшей встрече Кеша будет смотреть на меня грустными глазами, но ничего не скажет.

В тот день неугомонный Жидкий действительно арестовал и Черёмухова, и Гнедкова. На этом месте у нас с ним была точка принципиального расхождения. Я считал, что даже гражданином можешь ты не быть, но человеком быть обязан. Фадей Фадеевич же полагал, что человеком быть вовсе не обязательно, зато всенепременно нужно быть гражданином, несущим определённую службу. Вопрос, надо ли арестовывать, перед ним не стоял вообще. Черёмухов провернул преступную схему с книгами из иного мира, а Гнедков нарушил предписание не возвращаться в Белодолск. Будут смягчающие обстоятельства – суд учтёт, не будет – увы. Но господин Жидкий выполнил свой долг и умыл руки.

Однако вот ведь нюанс. Явно обладающий некими важными сведениями о Старцеве Гнедков наотрез отказался с господином Жидким разговаривать. Поэтому…

– Саша, у тебя сегодня какие планы? – спросила Танька, входя в столовую.

– В тюрьму поеду.

Танька села за стол, взяла «Известия» и начала их нервно перелистывать с видом человека, которому надо побыстрее покончить со скучной рутиной.

– В тот острог, куда ход из погреба вёл?

– Нет. В отделение полиции, на Повидловой.

Тут танькино внимание привлекла какая-то заметка, и она зависла на минуту. Отвиснув же, продолжила разговор ровно с того места, на котором остановилась:

– Очень хорошо. Можешь на обратном пути Дариночку забрать?

Дарина продолжала усердно жить на две семьи. И как ни крути, жизнь ей в этом подыгрывала. Если до гимназии она обучалась у Татьяны всему необходимому для поступления в гимназию, то теперь внезапно оказалось, что от нашего дома ей до гимназии раза в три быстрее добираться. Поэтому потихоньку устаканился следующий режим: в воскресенье вечером Дарину привозили к нам, всю неделю она жила у нас, а в пятницу вечером или в субботу утром отбывала к себе.

– Не рановато? – спросил я. – Не в том смысле, что я против, но тебе не кажется, что Дарина на свою семью вообще уже…

И тут я замешкался, подбирая приличное выражение. Изначально при Таньке я речь мало фильтровал, всё же она в курсе моего происхождения, да и лексику из книг прекрасно усвоила. Однако чем дольше я жил в этом мире, тем глубже ассимилировался. Вот и теперь невинное «забила» показалось мне столь инородным для моей теперешней жизни, что буквально язык отказался поворачиваться.

– … рукой махнула, – нашёл я аналог.

В ответ на что Танька молча перевернула «Последние известия» и сунула нужный материал мне под нос.

– «Отец и сын пойманы с поличным при краже, – прочитал я. – Сорокалетний отец и семнадцатилетний сын попались на глаза городовому, когда выносили из вскрытой галантерейной лавки тюки с товарами. Как выяснилось, семейный подряд работал уже не первый месяц после того, как минувшей осенью отец потерял работу. Парочка похищала мелкие товары, после чего подросток сбывал награбленное за малую цену…» Тань, у меня такое чувство, что некоторые люди каждое утро, проснувшись, первым делом думают: «Как бы мне так сделать, чтобы и себе жизнь осложнить, и всем окружающим проблем создать?» Иначе я это даже объяснить не могу.

– Жизнь такова. – Танька полила свой кофе из молочника. – А больше – никакова.

– Не надо атаковать меня моим же оружием, дорогая. Что за бред? Почему он потерял работу?

– Не знаю.

– Почему я об этом не узнал?

– Не знаю.

– Не пей кофе на голодный желудок.

– Он с молоком.

– Да хоть с пьяным ёжиком. Завтрак съешь – потом кофе.

– Фр!

– Сама фр. И книжки достань. Чем больше, тем лучше.

– Фр!!!

* * *

Прокуратура располагалась неподалёку от отделения, в котором сконцентрировались сразу три интересующие меня сюжетные линии. Фадей Фадеевич пришёл на место одновременно со мной. Мы выгнали из кабинета какого-то местного начальничка, уселись там. Жидкий, заняв начальственное место, с неудовольствием посмотрел на кадку с фикусом и отодвинул в сторону, в чём не было никакой необходимости, ровным счётом ничему фикус не мешал.

– Значит, Александр Николаевич, вы утверждаете, что я должен отпустить вообще всех задержанных, арестованных и даже уже осужденных на свободу. Объясните, пожалуйста, свою позицию, иначе я буду просто вынужден переквалифицировать вас из санитара клиники для душевнобольных в её пациента.

– Перспектива заманчива, Фадей Фадеевич. Этак пожить на полном гособеспечении, ничего не решая, ничего не делая… Но – увы, на моих хрупких плечах слишком большая ответственность, чтобы можно было её безнаказанно свалить. Раз уже пробовал, в отпуск ушёл. Полная ерунда нарисовалась. Однако вопрос ваш справедлив, и любопытство ваше удовлетворю охотно. Дело в том, что я придерживаюсь в переговорах определённой стратегии: сначала запросить невозможный максимум, а потом постепенно снизить уровень притязаний и, быть может, получить больше, нежели сумел бы достичь, начиная снизу. Раз уж исходный запрос вы полагаете сумасшедшим, давайте ограничимся только задержанными и арестованными. Осужденные пусть отбывают.

– Александр Николаевич, вы пребываете в опасном заблуждении, что все люди вокруг вас обладают столь же неограниченным запасом свободного времени и с таким же энтузиазмом, как вы, готовы тратить его на вас. Это не так. Я считаю себя вашим другом, но у дружбы есть разумные границы. Переходите к делу.

– Перехожу. В настоящий момент в этом самом отделении под стражей содержатся четверо интересующих меня людей.

– Было же двое. Они успели размножиться?

– Мне нравится ваше чувство юмора, но – увы, столь интересных поворотов сюжета у нас не будет. Лот номер один – книжный плагиатор.

– Объясните, зачем.

– С этим мне просто поговорить. Ну, Фадей Фадеевич, если закрыть глаза на противозаконный аспект дела, то разве человек, с нуля поднявший такую схему, не вызывает уважения? Разве не сможем мы найти возможности перенаправить его энергию в мирное русло?

– Всё может быть, однако он арестован, в Москве знают, всё официально. Осталась рутина – всё оформить и передать в суд. Там, возможно, я сумею походатайствовать о смягчении наказания. Но, опять же, в разумных пределах. Ему очень повезёт, если он получит лет пять каторжных работ.

– Это как забивать гвозди микроскопом.

– Микрочем?

– Прибор такой, мельчайшие частицы разглядывать.

– Зачем же тогда им гвозди забивать?

– Вот и именно что нелепость. Государство может от Черёмухова огромные прибыли получать, а вместо этого он будет пять лет валить лес в тайге. Какой в этом смысл?

– Идите в политику, Александр Николаевич. Проводите реформы.

– М-м-м, нет, благодарю за предложение. Впрочем, я могу послать в политику Диль, наверное, у неё получится протащить какую-нибудь реформу.

– Господи, я как будто разговариваю с ребёнком… Но взрослым. Жуткое ощущение. Нет и нет. Этот типсус у меня не выйдет. Порода скользкая, потом попробуй поймай.

– Ладно, следующий лот – господин Гнедков.

– Здесь готов пойти навстречу.

– Действительно?

– Действительно… В законе есть мутная оговорка насчёт срока давности. Нельзя трактовать однозначно, однако если вы наймёте хорошего юриста – а вы, я уверен, наймёте – он выкружит дело в пользу Гнедкова. Здесь я согласен не упираться. Забирайте сего господина, но обо всём, что он вам расскажет, настоятельно прошу меня уведомить.

– Это само собой, даже не обсуждается. Сегодня можно забрать?

– Хоть сию минуту, документы у меня с собой.

Жук, блин. Так бы он и пошёл навстречу, если бы Гнедков давать показания не отказался. Просто видит, что иными путями у него информацию не выудить.

– Ну а другие-то двое откуда?

– Помните ту семью, благодаря которой мы с вами познакомились? Возможно, та женщина с девочкой, которые сидели в коридоре, вам что-то напомнили?

Жидкий нахмурился. Вышел из-за стола, выглянул за дверь, завис на несколько секунд и вернулся.

– Помню. Девочка – маг, инициированный единорогом, согласно показаниям свидетелей. Что они здесь делают?

Я показал Жидкому заметку в «Последних известиях». Тот, пробежав текст взглядом, как-то совсем уж нехорошо усмехнулся.

– Видите ли, Александр Николаевич, здесь и сейчас вы можете осознать, что я не такое уж воплощённое зло, каким могу казаться. Как правило, если я в кого-то вцепляюсь, будто служебный пёс, делаю это не напрасно. Я, заметьте, не задаю вопросов о той ситуации, хотя с ней всё ох как не очевидно было. Вы тогда со мной сражались. Вы защищали эту семейку. Вы были хорошим, правильным, на белом коне спасителем. Однако творя лишь добро направо и налево, всеобщего благоденствия не достигнуть. Если человеку суждено отправиться в каторгу – он там будет. Он просто не найдёт иного пути в жизни. Люди не ценят уроков, которые не прошли от и до. Люди не делают выводов из опасностей, которых чудом сумели избежать. И если даже насчёт Черёмухова я могу в чём-то с вами согласиться, пусть даже во всём, по-человечески; то насчёт этой пары – прошу прощения. Нет. Они крали и сбывали краденное. И, в отличие от господина Черёмухова, не обладают никакими ярко выраженными талантами. Так что для них валить лес – самое подходящее занятие и самая большая польза, которую они только могут принести государству. На этом разговор полагаю законченным, никаких иных доводов я не приму. Забирайте Гнедкова, если хотите.

– Ладно, – вздохнул я. – Заворачивайте вашего Гнедкова. Но вы же понимаете, что это ещё не конец?

– Понимаю. Но и вы понимаете, что противодействовать я вам буду всеми имеющимися у меня немалыми ресурсами.

– Охотно понимаю. Но несмотря на это, мы с вами остаёмся добрыми друзьями.

– Разумеется. С чего нам враждовать? Даже если я вас посажу – буду регулярно писать письма и навещать, с нетерпением ждать вашего освобождения.

Мы пожали руки и отправились забирать Гнедкова из цепких лап закона.

Глава 30
Дела давно минувших дней

– Интересный вы человек, Александр Николаевич, – заметил Гнедков, когда мы сели в столовой, и переквалифицировавшийся в управдомы доктор подал обед. – Незнакомого человека из тюрьмы – и прямо домой приводите, даже не задумавшись.

– Интересный вы муж, Александр Николаевич, – вторила ему Танька. – Вас супруга просила семилетнюю девочку привезти, а вы вместе с нею господина доставить изволили.

– Да там акция была: один плюс один.

Танька закатила глаза, Гнедков усмехнулся. Только непривычно молчаливой Даринке было не до моих искромётных шуток. Она, уткнувшись взглядом в скатерть, хлюпала носом.

– Не горюй, – положила руку ей на плечо Танька. – Мы обязательно что-нибудь придумаем.

– Правда? – Исполненный надежды взгляд адресовался мне.

– Попробуем, Дарина, – вздохнул я. – Обещать ничего не могу. Ты пойми сейчас одну очень важную вещь: основную массу глупостей совершают, к сожалению, именно взрослые люди.

– А если перед хозяевами лавки сильно-сильно извиниться?

– Не поможет. Да и кто извиняться будет? Ты перед ними ни в чём не виновата. Со своей стороны, я бы охотно компенсировал им все потери, но и от этого толку мало. Дело за судом сейчас. Преступление было. За ним последует наказание…

Я отвёл взгляд. Неприятно было на душе. Нет, не потому, что передо мной плакал ребёнок. А потому, что я не мог найти в глубинах себя ни малейшего повода вновь начать водить закон за нос. Кузьма, взрослый мужик, сам сделал выбор и не мог не понимать последствий. Более того, он родного сына втянул в то же болото. За пацана ещё можно было бы побороться, но Кузьма… Неприятно признавать, однако я позицию господина Жидкого разделяю в этом отношении полностью. Даринку, безусловно, жалко. Но у пчёлки – тоже жалко. Толку-то…

Чего вот ему стоило, потеряв работу, прийти ко мне? Ну… Ну, конечно, на мне не написано: «Помогаю всем бесплатно. Выход из любой жизненной ситуации». Конечно, я – обласканным прессой и любимый государём аристократ, к которому простому мужику подойти боязно. Однако не чужие ведь люди. Даринка, вон, у меня фактически живёт. Да хотя бы жене рассказал! Там и Даринка бы узнала, и нам проболталась. Что-что, а работу человеку найти можно безо всяких проблем. Но – нет. Надо было сразу в панике кидаться грабить людей.

– Пообещай мне, Дарина, одну вещь. Когда у тебя будет случаться всякая ерунда, ты не будешь творить ещё больше ерунды, а обратишься за помощью к друзьям. Мы с тётей Таней – всегда будем твоими друзьями, к нам можно вообще по любому поводу, даже если Блям простудился.

– Блям не может простудиться, – покосилась Даринка на свою уродливую куклу. – Он не живой.

– Вот смотрю я на него и думаю: может, и слава богу?

Даринка хихикнула сквозь слёзы и взялась за ложку.

* * *

После обеда мы с Гнедковым вдвоём сели в гостиной. Доктор принёс нам бутылку сливового сока и наполнил бокалы, после чего удалился.

– Прежде чем мы начнём, Александр Николаевич, позвольте мне задать один вопрос. Любопытство терзает меня.

– Удовлетворите своё любопытство, прошу.

– Почему вы называете слугу доктором?

– Потому что он доктор. Психиатр.

– Эм…

– Видите ли, господин Гнедков, моя жизнь с трудом укладывается в привычные рамки. Пытаясь уложить её туда, вы неизменно будете терпеть фиаско за фиаско, так что лучше даже не пытайтесь. Принимайте как есть.

– Что ж, вы, пожалуй, правы. Оставим.

– Ну и предлагаю перейти к делу. Вы, конечно, понимаете, почему я забрал вас из полиции?

– В первую очередь, я так полагаю, потому, что вы – человек с большим сердцем. И с трудом допускаете существование страданий и несправедливости в поле своего зрения.

– Не без того, но это – исключительно моя внутренняя мотивация. Нас сейчас интересует внешняя.

– Ну да, ну да. Старцев.

– Старцев, разумеется. Вы уже имеете понимание, что натворил этот человек?

– Я решился приехать после того как прочитал о летающем гробе и том, что из него вылезло. Было что-то ещё?

– Было. В сговоре с ректором конкурирующей академии устроил нечто вроде переворота. Ну и потом, скрываясь, опять же поступил некрасиво. Подельника кинул. В окно экипажа.

– В этом весь Старцев, – кивнул Гнедков. – Совершенно беспринципный мерзавец.

– Мне не вполне понятно, что у вас там случилось, тридцать лет назад. По официальной версии вы схлестнулись из-за госпожи Помпеевой…

– Так это чистая правда и есть.

– Мне казалось…

– Госпожа Помпеева послужила искрой, из которой возгорелось пламя…

И господин Гнедков сорвал покровы.

Что случилось со Старцевым

В те далёкие годы госпожа Помпеева действительно цвела. Недавняя студентка, она пришла на кафедру земляной магии аспиранткой и весьма её собою украсила. Цену себе она хорошо знала, вела себя надменно и даже перед вышестоящими умудрялась держаться так, будто они ей чем-то были обязаны.

Господин Старцев в ту пору был доцентом и метил, несмотря на не столь уж почтенный возраст, в кресло декана факультета стихийной магии. Благо актуальный декан уже объективно устал, и всем было понятно, что мухожук.

В то же время господин Гнедков, будучи постарше, уже являл собой декана – факультета ментальной магии – и не имел ни малейшего понятия о существовании в природе Помпеевой. Дело в том, что магическое образование обладает своей спецификой. Студенты-стихийники могут не пересекаться со студентами-менталистами вовсе никогда и даже не знать о существовании друг друга. В действительности так, конечно, не происходит, поскольку имеются общие предметы по выбору, такие как амулетостроение, зельеварение и недавно примкнувшая к ним магия мельчайших частиц. Это не говоря об общежитиях, столовых, коридорах и прочих местах общего пользования.

В общем, когда господин Гнедков столкнулся в коридоре с госпожой Помпеевой, для него это стало откровением. Он с огромным любопытством осмотрел извиняющуюся девушку и охотно её извинил. Немедленно спросил, с какого она факультета, пытаясь установить хоть какие-то ниточки, по которым потом можно было бы приблизиться к столь интересному явлению.

Узнав, что госпожа Помпеева уже года два как не студентка, Гнедков обрадовался. Посмотрел в зеркало, нашёл себя ещё очень даже ничего. Родовитостью его бог также не обидел. С деньгами, правда, было не замечательно, но и не плохо. Всё же декан получал от государства ощутимые суммы. В общем, позиция показалась Гнедкову многообещающей, и он сделал решительный ход. На следующий же день, подловив Помпееву у кафедры, предложил сходить с ним на свидание, и получил немедленное согласие.

Целый год господину Гнедкову казалось, что всё идёт лучше не придумаешь. Отношения с госпожой Помпеевой становились всё более близкими и доверительными. Как честный человек, он сам, первым поднял тему бракосочетания. На тот момент он не видел никаких преград. Жизненный опыт учил его, что чем старше становится дама, тем охотнее она идёт замуж. Особенно если есть расположенность к просителю её руки. Особенно если сей проситель не абы кто, а человек с солидным положением в обществе.

Однако реакция на поднятый вопрос Гнедкова удивила. Помпеева повела себя как шестнадцатилетний ловелас, узнавший от одной из своих пассий, что, кажется, доигрались, и время покаяться перед родителями. Забормотала какую-то ерунду, попыталась неуместно отшутиться, после чего выдумала некие дела и убежала из ресторана, в котором и разворачивалась сцена.

Гнедков, несколько минут посидев в размышлениях, заплатил за ужин и отправился домой. Там он провёл в метаниях ночь. Утром отправился на работу. В приёмной обнаружился молодой мужчина, который выглядел смутно знакомым. Когда он встал, то возвысился над Гнедковым преизрядно. Разумеется, Гнедков его видел неоднократно и визуально запомнил.

– Константин Евлампиевич, к вам господин Старцев, – представил секретарь. – Преподаватель кафедры земляной магии.

– Что ж, прошу, – не скрывая удивления, сказал Гнедков, и они вошли в кабинет, закрыли двери.

– Господин Гнедков, я сразу к делу. Поведение ваше нахожу возмутительным и желал бы раз и навсегда уведомить вас, что долее такого терпеть не стану.

– Тысяча извинений, господин Старцев, вы о чём?

– Я имею в виду госпожу Помпееву.

– Со своей стороны я не вижу ни одной причины, по которой должен с вами обсуждать госпожу Помпееву, но всё же могу сказать, что ни единого разу в отношениях с ней не преступил законов чести.

– Вы её преследуете уже целый год! Она не знает, куда от вас деться. В то время как мы с нею находимся в серьёзных отношениях и планируем свадьбу. Или вы об этом не знали?

Гнедков не знал. Его, конечно, жгло ответить наглецу как следует, однако он понимал, что крыть ему нечем. Сама Помпеева очевидно не проявила энтузиазма по поводу предложения – это раз. Старцев, похоже, не врёт – два. Ну а три – это вопиющее и отвратительнейшее, как выяснилось, поведение самой Помпеевой в течение года. Бороться было объективно не за что, да и не за чем.

Несколько мгновений Гнедков колебался, думая представить Старцеву свою версию событий. Не ради того, чтобы очернить Помпееву, но из мужской, скажем так, солидарности. Приоткрыть коллеге глаза на то, что за женщину он уже практически видит своей супругой. Однако в манере Старцева было столько неприятного, что Гнедков взял себя в руки и предоставил всему идти своим чередом. Умеренно извинился, сослался на невнимательность и пообещал впредь госпожу Помпееву не беспокоить. Удовлетворившийся тем Старцев удалился с видом победителя. В пересчёте на манеры простолюдинов, он только что набил морду сопернику.

Гнедков страдал. Не от любви, нет – от того, что так мягко поступил со Старцевым. Который вёл себя ну совершенно без уважения. Гнедков пытался оправдать себя тем, что всё это произошло неожиданно и странно, тем, что не нужна ему эта мутная Помпеева. И полностью с собой соглашался, но очень хорошо при этом понимал: ему набили морду. Обидное ощущение. Которое вопиет и требует отмщения.

Однако через пару недель случилось крайне приятное событие: за безупречную службу и академические заслуги Гнедкову вручили медаль. За награждением последовала прибавка к жалованью. Фаталистически настроенный Гнедков решил, что так устроена Вселенная: компенсирует негатив позитивом. И спасибо ей за это, в конце-то концов!

Прибавка была, прямо скажем, существенной. Она разом перевела Гнедкова на другой уровень существования. Его стали замечать люди, которые раньше смотрели сквозь него. Он был введён в модный и крутой клуб «Зелёная лампа». Жизнь заиграла совершенно невообразимыми красками. И если бы Гнедкову захотелось жениться, то у него даже имелось бы весьма приличное количество кандидатур, из которых можно было бы выбирать.

Скорее всего, Гнедков уже вот-вот задумался бы над этим вопросом, если бы не одно событие. Вскоре нарисовалась Помпеева.

Спустя тридцать лет, распалённый воспоминаниями господин Гнедков, сидя у меня в гостиной, бил себя в грудь кулаком и практически кричал: «Как⁈ Я недоумеваю – как можно было поверить ей после всего⁈ Всё было прозрачней горного хрусталя! Все её мотивы и расчёты – как на ладони! И ведь мне уже было за тридцать, не ребёнок, не юноша! Но – развесил уши. Будь моя воля, сейчас вернулся бы в прошлое и эти самые уши оборвал бы себе вместе с головой!»

«Понимаю, – сказал я. – Серебряков так же реагирует, когда ферзя под бой ставит безо всяких оснований. Обидно – спасу нет, но уж что есть…»

«Ладно бы ферзя! Фигура важная, но не единственная. Я короля в матовую сеть сам поставил! А можно было просто в сторонку отойти спокойно».

Можно. Однако – не отошёл. Любовь? Пф! Вовсе не любовь тут сыграла, а уязвлённое самолюбие. Когда Помпеева пришла к Гнедкову и, размазывая слёзы, рассказала о том, как подлый Старцев пользуется служебным положением, и что нет ей иного спасения, Гнедков повёлся. Ему показалось это весьма назидательным – победить-таки Старцева на длительной дистанции.

– Арина Нафанаиловна, – сказал он, – я готов выступить гарантом вашей безопасности и защитником вашей чести. Но чтобы получить законное право таковым стать, вынужден вторично просить вашей руки.

Помпеева сказала «да», не задумавшись ни на секунду. Гнедков икнул. Почему-то такого исхода он даже не предполагал. В одно мгновение на него обрушилось понимание того, на что он себя обрёк во имя сомнительной победы над человеком, на которого ему, в сущности, плевать. Но отыгрывать назад было уже поздно. Честь – дело такое. Она не любит робко пятящихся людей, но благосклонно улыбается тем, которые идут в бушующее пламя с гордо поднятой головой.

Однако Гнедков всё же повёл себя, как ему казалось, мудро. Он заставил отчаянно юляющую Помпееву шагнуть вместе с ним. Привёл её на кафедру земляной магии и, держа за руку, объявил обалдевшему Старцеву, что – всё. Арина Нафанаиловна приняла его предложение, и никаких более отношений со Старцевым у неё быть не может. Сама Помпеева промямлила нечто в положительном ключе.

Как ни странно, на тот момент всё ещё обошлось без дуэли. Кипела сессия, всем было не до того. Потом началось лето, и сотрудников выгнали по домам, а в академии начался ремонт. Гнедков же однажды спохватился, что оставил в своём кабинете некие ценные бумаги. Он решил забрать их ночью, чтобы не путаться под ногами у ремонтников, да и вообще…

«Прямо скажу, Александр Николаевич, стыдно было. Документы важные, оставлять их ни в коем случае было нельзя. Не по академической части. Я ведь менталист, у меня были определённые обязательства… Я, признаться, и сейчас не могу об этом говорить. В общем, когда вспомнил, что документы у меня там в ящике стола лежат запросто – аж похолодел».

Документов не было. Ремонт ещё не успел добраться до деканата менталистов, кабинет стоял в том же виде, в котором Гнедков его оставил. Только документы пропали из ящика стола. Не чуящий под собой ног Гнедков прогулялся по академии и обнаружил активную жизнь на кафедре земляной магии. Подкравшись, он услышал голос Старцева, объясняющего, куда и как именно надо класть кирпичи.