Текст книги "Второй лучший (СИ)"

Автор книги: Василий Криптонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Глава 32
Среди метафорических стен

Как ни странно, пока улаживались все эти дела со Старцевыми и Догадкиными, жизнь не встала на паузу. Она продолжалась. Росла во все стороны, развивалась и ветвилась, не позволяя себе и наполняющим её существам сильно заскучать. В параллель с казалось бы основным действием в подвале академии продолжали влачить своё загадочное существование пятеро оживленцев.

– Вот, держи, Михей, всё как ты просил.

– Это спасибо. – Гомункул сунул бутылку за пазуху. – Это мы потребим.

– Не в рабочие часы только!

– Обижаешь, учитель. Мы дело знаем.

Мы с бывшим мертвецом сидели на ступеньках лестницы, ведущей в подвал, и грустили каждый о своём. Я о том, сколь сложной стала жизнь, а он… А чёрт его знает. Наверное, лучше не вдаваться в такие нюансы.

– Вам вообще в подвале – как? Не грустно?

– Не. Подвал большой. Вот только испытываем некоторый недостаток печатного слова.

– Это вообще не вопрос. Вот, держи, – достал я из кармана прочитанный уже выпуск «Лезвия слова».

– За то спасибо отдельное. – Михей присовокупил газету к бутылке. – Хороший ты мужик. Не то что другие… На кривой козе не подъедешь.

– Аристократы, юные к тому же. Им за водкой и газетами бегать не по статусу.

– Так ты ж сам аристократ. А другой совсем.

– Ну, я… Я – да.

Ответ мой был туманным и допускал многоразличные толкования. Впрочем, Михею, говорившему и думавшему на том великом и могучем русском языке, являющем собою нечто среднее между словом и мыслью, увековеченном графом Толстым в образе Платона Каратаева, этого хватило. Он меня по-настоящему понимал, на каком-то глубинном, общечеловеческом уровне. Поэтому когда Михей предложил спуститься с ним в подвал – я отказался. Всё закончится тем, что меня заберут в вытрезвитель, когда я буду идти за третьей.

– Ты смотри. Я тебе говорю: почётный гость, всегда рады.

– Ну, ежели вдруг как только – так я сей же момент.

– Вот, дельно, дельно.

Михей вздохнул.

– Чего ты? – толкнул я его плечом.

– Веснеет…

– Да февраль ещё не наступил.

– Один пёс веснеет. Природа пробуждается. Своего требует.

– Ну… У вас же там женщины есть…

– Совсем, что ли? – Михей даже отодвинулся. – Мы ж родня!

Пришлось задать несколько уточняющих вопросов, чтобы понять: пятерым мертвецам некроманты в сомнительных целях перетасовали внутренние органы. В результате чего они стали полагать себя кровными родственниками. Определённая логика тут, конечно, была. Спорить я поостерёгся.

– Ну, Михей, тут уж извиняй.

– Да я понимаю.

– С вами вообще всё очень странно вышло.

– И то понимаю.

– Ну и давай уж откровенно: вечно вы в этом подвале отсиживаться не сможете.

– Нам и такая мысль в головы приходила.

– Но я б на вашем месте не беспокоился сильно. Да, конечно, жизнь лабораторной крысы не сахар. Но мы же не в Средневековье живём. В любом случае как-нибудь устроитесь.

Я безбожнейше кривил душой, так как понимал: если кто-то большой и сильный мертвецов отсюда заберёт, то потом мы не узнаем, что с ними случилось. По уму, надо бы добавить мертвецам медийности, чтобы о них знали и переживали решительно все.

И тут на ловца решительно выбежал весьма самоуверенный зверь: началось всё с «Последних известий», журналист которых, невесть на что надеясь, поймал Фёдора Игнатьевича и запросил у него дозволения взять у подвальных жителей интервью.

Фёдор Игнатьевич с мертвецами никак не контактировал и сделал то, что и должен был сделать эффективный руководитель: спустил задачу тому человеку, в чьей ведомости находится объект. То есть, мне.

Я всесторонне изучил вопрос и не сумел себе объяснить, зачем продавать материал левым людям, когда есть свои, прикормленные. У которых я смогу, к тому же, контролировать процесс от и до, при желании. И поехал к Кеше.

– Интервью с мертвецами? – спросил тот, сидя у себя в кабинете, как всегда, в полнейшем угаре, с всклокоченными волосами и красными глазами, что выгодно отличало его от холёных и ухоженных сотрудников «Последних известий». – Эксклюзив? Утереть нос «Известиям»? Хм… А в чём подвох?

– Денег надо будет заплатить.

– Вам? Охотно!

– Мне не надо…

– Академии? Понимаю, всё оформим официально…

– Да и академия уж как-нибудь переживёт. Гомункулам. У них есть определённые желания, некоторые потребности. Так что, я считаю, будет справедливо, если деньги получат они.

– А сколько?

– Как договоритесь.

Договариваться Кеша отправился лично. Собственно, из одной торговли с Михеем уже можно было сделать потрясающий материал. С видео, разумеется, лучше бы пошло, но и в тексте вполне себе. Этот материал ещё и большое научное значение мог иметь, ведь мертвецы представляли собой огромный интерес для некромантов как минимум.

Денег хозяйственный Михей запросил немало. Кеше пришлось основательно залезть в бюджет организации, но он, хоть и изображал поначалу безбожно ограбленного бенефактора, в итоге остался очень довольным. После того как материал вышел, тираж газеты увеличился многократно. Теперь «Лезвие» читал весь Белодолск, от мала до велика. Возились газеты в деревни и даже в не столь отдалённые городки, своя пресса в которых была даже менее интересной и востребованной, чем школьная стенгазета в эпоху социальных сетей.

Иннокентий Смирнов. В чём вы видите смысл своего существования?

Мертвец Михей. А ты?

ИС: Прошу прощения?

ММ: За что? Ты же мне покуда не нагадил.

ИС: Не понял вашего вопроса.

ММ: В твоём-то существовании какой смысл?

ИС: Ну, я… Я – человек.

ММ: Дык, и я человек.

ИС: Ну, вы же мертвец.

ММ: Чёй-та? Сердце бьётся, кровь текёт.

ИС: Ладно, оставим эту тему. Как вы сами себя называете?

ММ: Я – Михей, сказано ж.

ИС: Это имя. Ну а как вы в общем о себе говорите? Вот я – человек, мы – люди. А вы?

ММ: И мы люди.

В таком духе интервью, которое тщательно стенографировала Диль, продолжалось примерно полтора авторских листа. Нам всем потребовалось основательно потрудиться, чтобы склепать из материала нечто динамичное, бодрое и интересное. Потому как, увы и ах, но всё, что гомункулы могли рассказать о себе – это: «Живём в подвале, ведаем инвентарём, вот, к примеру, двухпудовая гиря». Михей постоянно рвался перечислять инвентарь, находящийся в их ведении, особо он почему-то гордился гимнастическим бревном и импортными козлами. Впоследствии он очень возмущался, что все эти упоминания («Самую мякотку!» – как он выражался) при публикации выпустили.

Я Михея понимал. Подвал был его миром, другого он не знал, а потому гимнастическое бревно и вправду являло собой выдающийся повод для разговора. Однако читающее население Белодолска было в этом никак не виновато.

Получив деньги, мертвецы погрустнели ещё больше. Что делать с деньгами в подвале? Нечего. Кого попросить сгонять в магазин? Некого. С пониманием относился только я, но даже до меня масштаб проблемы докатился сравнительно поздно – мертвецы к тому времени приуныли уже совершенно и просили водки буквально каждый день.

Я, разумеется, прочёл им лекцию о вреде спиртного, но в устремлённых на меня мрачных взглядах было столько безысходности, что где-то на середине лекцию пришлось свернуть и идти за водкой. Но после очередной бутылки угрызения совести победили, и я собрал консилиум у себя в кабинете. Явились всё те же лица: Леонид, Стефания, Боря, Стёпа.

– Кунгурцева сказала, не придёт, – сказал вошедший последним Леонид и закрыл за собой дверь.

– Чем мотивирует отказ?

– Дела, работа…

– Чем только люди ни отговорятся, лишь бы не страдать со мною всяческой ерундой… Нет, должность испортила Анну Савельевну. Я разочарован.

Леонид развёл руками, сел и уставился на меня выжидающе. Я вручил ему чашку с кофе.

– Дама и господа, у нас проблема. В подвале спиваются мертвецы.

– Так может быть, не надо носить им водку? – предположил Леонид.

– Это простое решение, а простое решение правильным быть не может. Если я перестану носить им водку, они будут спиваться без водки.

– Как это? – удивилась Стефания.

В новом полугодии её постигли некоторые изменения. Она, видимо, решила, что пышная причёска а-ля одуванчик морально устарела и пора обратиться к неувядающей классике. Всё своё великолепие она безжалостно собрала в хвост и перевязала лентой. Теперь все мало-мальски знакомые люди заимели обыкновение замирать перед Стефанией и задумчиво смотреть, а на просьбу объясниться отвечали невразумительно. Все, кроме меня.

Я тоже замер сейчас и уставился на свою ученицу долгим тяжёлым взглядом.

– Александр Николаевич, почему вы так смотрите⁈ – возмутилась девушка.

– Я пытаюсь совместить ваш новый образ с тем, что запечатлелся в моей памяти. Для этого нужно взять наполнение из старого и придать ему внешность нового. Задача тяжёлая, кропотливая, прошу не мешать.

Стефании было под моим взглядом неуютно. Она ёрзала на диване, хватала за руку Борю и даже краснела с совершенно непонятными мне целями.

– Что? – спросил я через несколько минут.

– Ч-что?

– Что вы спросили?

– А… Я уж было запамятовала… Ах, да! Как можно спиваться без водки?

– Умозрительно, разумеется. Идеально.

– По-прежнему не понимаю.

– Чему вас только учат… Ну, вот, смотрите.

Я подошёл к столу. Взял невидимую бутылку, налил невидимой водки в невидимый стакан. Поднял этот стакан, выдохнул, выпил залпом. Поморщился, поднёс к носу рукав и шумно втянул воздух.

– Бр-р-р! – содрогнулась Стефания.

– Водка реальная ограничена своими объективными свойствами, – пояснил я. – У разума же границ нет. Он всесилен. И личность, направленная сама против себя, достигнет деградации без костылей скорее, нежели с ними.

– А от нас что нужно? – подал голос Боря Муратов.

– Требуется понять, как наполнить жизнь гомункулов смыслом и светом! Ну же! Попробуйте думать, как бывшие мертвецы, запертые в подвале, работающие кладовщиками!

Все погрузились в напряжённые размышления. И только Стёпа Аляльев, глядя куда-то в сторону и прозревая иные, не видимые нам миры, тихо сказал:

– Я был таким мертвецом…

– Действительно? – повернулся я к нему.

– Да… Я знаю, каково это – сидеть в сыром подвале среди опостылевших стен. День за днём выполнять кажущиеся бессмысленными действия. Стремиться сердцем за границы тюрьмы, но знать, доподлинно знать, что там будут лишь холод и боль разочарования. Да, я был таким мертвецом.

– И что же вас спасло?

– Время. Время пришло, и я увидел, что все эти стены – лишь в моей голове. Тогда я стал свободным. Но навсегда запомнил, откуда я вышел.

Кроме Стёпы никто не придумал ничего толкового. Аляльевская мудрость же хоть и впечатляла, но казалась мне не слишком подходящей к сложившейся ситуации. Поэтому я, вздохнув, начал действовать в соответствии со своим принципом. А именно – призвал Диль и вручил ей кипу бумаги.

– Пробегись по магазинам.

– По каким, хозяин?

– По всем. Готовой одежды, игрушек, канцелярским, книжным. Продуктовые не забудь. Рестораны, кафе, где дают навынос. Составь списки самых интересных, на твой взгляд, позиций. Формат следующий: рисунок товара, название товара, краткое описание, цена. Я не слишком гружу?

– Нет, это ерунда, управлюсь за пару дней.

Диль не преувеличила. Когда я увидел, с какой скоростью она создаёт фотографической реалистичности картинки, у меня дух захватило. Карандашей только много потребовалось, они улетали один за другим. Зато на третий день я вручил озадаченному Михею получишийся талмуд, который Диль от нефиг делать ещё и переплела.

– Это чего?

– Это, Михей, маркетплейс.

– Ась?

– Будь здоров.

– Не чихал вродь.

– И не надо. Болеть – последнее дело. Выбирайте товары, делайте список. Список – мне. Я остальное устрою.

Расчёт мой оказался верным. У мертвецов появился совершенно новый азарт в глазах, и списки потекли.

– Лёд тронулся, господа присяжные заседатели! – радовался я, собрав очередное заседание в своём кабинете. – Алкоголизм успешно побеждён консьюмеризмом. Денег сие увлечение требует больше, однако оказывает менее пагубное влияние на здоровье. У нас появились время и пространство для манёвров. Кстати говоря, Анна Савельевна, я очень рад, что вы почтили нас своим присутствием.

– Я приношу извинения за то, что столь дерзко пренебрегала своим настоящим призванием, отдаваясь незначительной работе. Надеюсь, вы меня простите, Александр Николаевич. Я принесла вишнёвый пирог.

– Вы прощены.

– Только ножа у вас, кажется, нет…

– Позвольте, я порежу магией мельчайших частиц. Впрочем, нет, лучше вы, Борис. Справитесь – и можете не приходить на экзамен весной.

Пока Боря терзал пирог силой мысли, я продолжал развивать свою мысль.

– Дамы и господа, нам нужны конкретные шаги, а не общефилософские рассуждения. Ну, задумайтесь же, что делает нашу жизнь сносной и даже интересной?

Мрачный и задумчивый Стёпа, подумав, изрёк:

– Мне помогла охота на изюбря. Отец взял меня с собой внезапно. Я не хотел, отказывался, но он настоял. Это была моя пуля. И когда я заглянул в потухающие глаза зверя, мне показалось, будто внутри меня тоже что-то умерло в этот момент. Что-то детское, слабое, наивное и невинное. Но после этого стены начали исчезать.

– Вытащить гомункулов на охоту? – задумался я.

Анна Савельевна откашлялась с возмущением. Охоту она осуждала решительно, однако высказалась в несколько ином ключе.

– Давайте не будем забывать, пожалуйста, что господин Аляльев говорит о метафорических стенах и метафорическом подвале.

– Метафорические стены, – возразил Стёпа, – настолько же хуже реальных, насколько метафорическая водка опаснее настоящей. Что нам как будто бы доказал в прошлый раз Александр Николаевич.

– К сожалению, прошлое заседание я пропустила. Однако рискну предположить, что ситуация наших гомункулов всё же несколько отличается. Им нужно обрести смысл существования.

– И как? – фыркнул Леонид. – По этому вопросу написаны тома философских книг. Вручить им всю сию литературу?

– Отставить! – возмутился я. – У них тогда на водку вообще все деньги уйдут.

– Да нет же! – рассердилась и даже притопнула ногой Анна Савельевна. – Зачем настолько глубоко копать, чтобы обязательно дело дошло до водки? Достаточно найти каждому из них призвание. Настоящую работу. Дело, в котором получится отыскать себя. Вот вы, Александр Николаевич, вы – учитель. Это ведь то, что заставляет вас каждый день подниматься с постели?

– Н-ну-у-у…

– Разве я не права?

– Нет. Я не так уж люблю работать. Для меня это скорее… Ну, не знаю. Отдых от безделья. Безделье, видите ли, разлагает душу. Поэтому мне надо временами что-нибудь такое исполнять… Святый Боже, Борис, ну что вы такое натворили с пирогом⁈

– Прошу простить… Но его всё ещё можно есть ложечками.

– Н-да… От экзамена вы не освобождаетесь. Переоценил я вас!

Боря расстроился не сильно. Превращённый в вишнёвую кашу пирог всё же остался вкусным и обладал волшебной способностью поднимать настроение.

– Ну и как же нам раскрыть потенциал добровольно запертых в подвале мертвецов? – спросил я, облизав ложку после трапезы.

– Наверное, нам нужна помощь, – сказала в задумчивости Стефания. – Человека, который знает, каково это – найти себя в крайне стеснённых обстоятельствах…

* * *

Поскольку в психлечебнице по-прежнему не удовлетворили наши требования, мы продолжали бастовать. Мне дважды приходило по почте уведомление об увольнении. Я не сдавался и продолжал, стиснув зубы, ничего не делать. В третий раз прислали документ, аннулирующий увольнение и сообщающий, что я восстановлен в должности. Однако, как выяснилось, администрация схитрила и запретила сотрудникам бесплатно питаться в столовой. Забастовка вспыхнула с новой силой.

В честь этого всего Акакий Прощелыгин продолжал обитать в обыкновенной больничной палате, где проводил дни, глядя на свою могилу в горшке с алоэ. После всего пережитого Акакий сделался крайне отстранённым и спокойным. Таким же спокойным был приставленный к нему полицейский агент. Прощелыгина, как преступника, полагалось охранять. Работёнка была непыльной, медсёстры – симпатичными, зарплата капала, и полицейский не жаловался совершенно. Мне, когда я зашёл навестить пациента, он кивнул, как старому знакомому.

Акакий внимательно меня выслушал. Наверное. Всё время, пока я говорил, он смотрел на алоэ.

– Мертвецы, – сказал он, когда я закончил, чем косвенно подтвердил, что монолог услышан.

– Гомункулы, – поправил я. – Так вернее.

– Жизнь порождает смерть, смерть порождает жизнь… – Губы Акакия тронула нигилистическая улыбка. – Что ж, я готов оказать посильную помощь, Александр Николаевич.

Глава 33
Старцевы не сдаются

В тот день, когда Акакий Прощелыгин был торжественно введён в подвал к мертвецам, я, признаться, выпустил ситуацию из поля зрения, в чём некоторым образом каюсь. Но меня отвлекли дела поистине великие: Серебряков получил выправленное по всем правилам разрешение на ментальную магию для господина Гнедкова.

В оперативной квартире мы собрались небольшим составом: я, Серебряков, Гнедков и Жидкий. Фадей Фадеевич смотрел на нас с Серебряковым сумрачно.

– К чему здесь ваше присутствие – решительно недоумеваю.

– Я наблюдатель от магической управы, – сказал Серебряков. – Буду всё контролировать.

– А я мышка-норушка, пустите меня в теремок, много места не займу.

– Александр Николаевич, мы тут собрались на серьёзное мероприятие!

– Александр Николаевич просит передать, что он мысленно с вами.

– Ч… Что значит, просит передать? А вы тогда кто?

– Мышка-норушка, сказано ведь.

Несколько секунд попыхтев, Жидкий высказался контринтуитивно:

– Завтра суд, и этого вашего Кузьму я посажу!

Я только скромно улыбнулся, зная, что все нужные документы, ходатайства и деньги уже переданы суду и потерпевшим. Деньги, разумеется, только потерпевшим, суд денег не брал, да мы и не предлагали. Всё остальное было в руках Господа.

Будучи магом Ананке, я буквально каждый день думал о том, чтобы воспользоваться своими имбовыми способностями и причинить всем добро: мертвецам, Кузьме, Гнедкову, да хоть бы даже и Черёмухову. И каждый день говорил себе твёрдое «нет».

Причин было две, какая главная – даже не знаю. Первая: я просто не считал правильным вмешиваться в течение жизни сверх того, что уже натворил, а натворил я немало, и последствия этого мне придётся расхлёбывать до конца дней своих, на что я, впрочем, не жалуюсь.

И вторая: Елизавета Касторовна теперь знала меня и, теоретически, в любую секунду могла незримо за мной наблюдать. Разумеется, мы этот момент обсуждали с Диль, и та заверила меня, что невидимое присутствие чужого фамильяра четвёртого ранга почувствует за версту. Но Диль, к сожалению, не всегда обреталась рядом со мной, как привязанная. У неё было множество дел. За одну только прошедшую неделю она провела пять интенсивных тренировок по футболу, вырыла колодец, построила дом, сложила каменную печь, сделала каталог для мертвецов и помыла полы в доме.

В общем и целом, магия Ананке оказывала на мою жизнь исключительно благотворное влияние. Да, я почти перестал ею пользоваться, но всё же приятно было осознавать, что в случае чего могу… всё. Буквально. Как говорили великие: «Весь мир в труху. Но потом». Мысль эта грела и успокаивала, что бы ни творилось вокруг. С другой стороны меня грела и успокаивала Диль. И, в целом, жизнь моя благодаря этим двум явлениям представляла собой весьма-таки сносную штукенцию.

– Господа, предлагаю всё-таки начать, – привлёк к себе внимание Гнедков.

Он поставил бутылку с корабликом на столик посреди комнаты. Все мы почтительно разошлись по сторонам, ожидая эффекта. Гнедков закрыл глаза, держа одну руку на бутылке. Губы его зашевелились, и я не мог понять, то ли он читает заклинания, то ли просто что-то бормочет от напряжения. А напряжение было немалым – на лбу немедленно выступила испарина.

– Господа, стыдно просить помощи, но мне бы не помешал накопитель. Своего нет, до сего дня не имел разрешения оным владеть.

– Конечно. – Я стащил с руки свой браслет и протянул Гнедкову. После чего с торжеством посмотрел на Жидкого. – Видите, сколько от меня пользы?

Фадей Фадеевич только закатил глаза. Не было у него аргументов против моих железобетонных доводов. Не бы-ло.

– Благодарю-с. – Гнедков надел браслет на руку. – Сейчас точно получится.

Он вновь закрыл глаза, положил на бутылку руку и забормотал. Браслет начал светиться, отдавая энергию. Мигнула пару раз и бутылка, корабль в ней сделался похожим на корабль-призрак.

Гнедков, дёрнувшись, вытянулся в струну, как будто бы даже сделался выше обыкновенного. Глаза у него раскрылись и засветились ярко-голубым светом, как у того бандита Гриши, что мы встретили у Источника.

– Я вижу снег, – сипло сказал он.

– Ну, прекрасно, – буркнул Жидкий. – Значит, Старцев там, где зима.

– Вы бы, Фадей Фадеевич, придержали свой скепсис, – прошептал я. – Круг уже сузился на самом деле. Далеко не везде в настоящее время зима, а даже там, где календарно она самая, вовсе не обязательно лежит снег. Например…

Я хотел сказать про Краснодар, но вовремя спохватился, что до революции в моём мире город назывался иначе. Хотел сказать «Екатеринодар», но задумался, какая такая Екатерина, когда Димитрий… В результате совсем запутался в своих мыслях и ограничился простым:

– … например, на юге России.

– С тем же успехом он может быть в Антарктиде, – продолжал ворчать Жидкий.

– Какой вы всё-таки невыносимый скептик, циник и пессимист, Фадей Фадеевич.

Неизвестно почему, Фадей Фадеевич явственно устыдился и не стал продолжать дискуссию, даже взгляд потупил.

– Вижу деревья, – продолжал вещать из транса Гнедков.

– Вот, уже Антарктиду вычёркиваем, – сказал я, окончательно припечатав несчастного Жидкого.

– Также я наблюдаю женское исподнее.

– Оу… – Тут я не нашёлся с комментариями.

– Оно висит на верёвке рядом с мужским исподним. Верёвка же натянута между двумя деревьями.

– Продолжайте, – сказал я то единственное, что только можно было тут сказать.

– Я медленно снимаю женское исподнее…

– Очень хорошо, Константин Евлампиевич, не торопитесь.

– Оно твёрдое от мороза. Я бросаю его в деревянный таз. Теперь снимаю мужское исподнее. Бросаю в таз. Стукается. Верёвка осталась совершенно голой. Я трогаю её пальцем, ощущаю её грубые волокна… Теперь я подхожу к ней вплотную и горлом примеряюсь…

– Ну, блеск, он теперь вздёрнется, а где его искать – поди знай, – буркнул Жидкий, прикрывая глаза ладонью.

– Меня окликнули, – вздрогнул Гнедков. – Я поворачиваюсь и вижу женщину… Господи, это Помпеева. Лицо чрезвычайно злое. Достаёт из таза мужское исподнее и бьёт меня им по голове в прыжке. Называет бестолковой оглоблей. Забирает таз с женским исподним и быстро идёт обратно в дом…

– Что за дом? – насторожился Жидкий, глянув на Гнедкова сквозь пальцы.

– Бревенчатый деревенский дом. Вокруг видны и другие дома…

– Они в какой-то деревне, – сделал вывод Серебряков. – Очень интересно, в какой…

– Здесь что-то странное…

– Говорите, господин Гнедков, говорите!

– Я вижу скалу… Или вулкан. Каменное… Нет, это не природное образование, слишком уж правильная форма. Оно возвышается надо всеми домами…

– Не-е-ет, – простонал я. – Ну вы что, издеваетесь? Опять⁈

Гнедков моргнул, и его глаза обрели обычный человеческий цвет.

– Александр Николаевич, вы узнали местность?

– Ну разумеется, узнал. Это Бирюлька, будь она трижды неладна. А та скала, которую вы видели, это стенка вокруг Источника. В той деревне большинство домов пустыми стоят, только несколько заняты учёными. Какой чёрт их туда понёс-то вообще?

* * *

Старцевых взяли на следующий день. С моей лёгкой руки об операции узнал Кеша, и вместе с опергруппой выдвинулся журналист, который всё видел и талантливо описал. В понедельник мы с мертвецами с огромным интересом читали большую статью в «Лезвии слова». Читал вслух я, а мертвецы внимательно слушали.

– «Деревня Бирюлька встретила нас гробовым молчанием, да редкими дымками, поднимающимися к бесстрастному небу из немногочисленных труб. Вечерело. Умиротворённая атмосфера деревенской идиллии наполняла трогательной пасторальностью наши суровые сердца, но скоро хрустальная тишина раскололась яростными звуками громоподобных выстрелов».

– Вот, пожалуйста, – перебил меня Акакий Прощелыгин, – послушайте, как один из этих солнечных деток тужится показать себя чем-то большим, нежели газетный бумагомарака. Наверное, он мнит себя писателем, литератором. Бездарная посредственность, которой никогда не хватит ума даже осознать свою бездарность и свою посредственность.

– Точно говоришь, – кивнул с важным видом Михей, и все остальные мертвецы, собравшиеся в одном из подвальных помещений, закивали молча.

Я окинул их задумчивым взглядом и продолжил чтение.

Статья и вправду была слишком раздута. Как мне объяснил Кеша, ответственный за страницу с ребусами и кроссвордами ушёл во внезапный и скоропалительный запой, пришлось как-то компенсировать в последний момент. Вполне приличную заметку раздули практически в два раза, едва ли не к каждому существительному присобачили эпитет и даже умудрились в середине нативно вписать рекламу шампуня: «Плачевное состояние так называемой причёски неуважаемой госпожи Старцевой, когда её вели в монументальную карету истинного правосудия, заставило нижеподписавшегося свидетеля сих значимых событий с благодарностью вспомнить шампунь „Богатырь“, дожидающийся его дома. Шампунь, благодаря которому волосы остаются сильными, легко расчёсываются, а также обретают сдержанный вдумчивый блеск».

Свидетель сих значимых событий, кстати говоря, прочитав в готовой газете то, во что превратили его текст, молча вышел из редакции и направился в гости к сочинителю кроссвордов и ребусов. Кеша теперь натурально рвал волосы, не зная, чем и кем затыкать сюжетные дыры в следующем выпуске. В то время как все остальные сотрудники перемещались по редакции с каким-то загадочным видом. Складывалось впечатление, что они вспоминали двух ушедших в дальнее плавание коллег и думали: «А что, так можно было?..»

Если отжать всю воду и перейти к сухим фактам, то получалось следующее. Старцевы действительно ещё летом приехали в Бирюльку. И пока мы с Танькой, Серебряковым и Дилеммой Эдуардовной предавались полному приключений круизу на «Короле морей», в девичестве «Титанике», они… начали тут жить. Просто и незамысловато, по-деревенски.

Разумеется, жить в Бирюльке абы кому не полагалось. Разумеется, учёные маги, заведующие Источником, донесли эту информацию до Старцевых. В ответ на что Семён Дмитриевич выдал мутную слезливую историю, в которой он спасал от буйнопомешанного мужа родную сестру (Арину Нафанаиловну он представил сестрой). На ходу из пальца высосал все необходимые объяснения: почему нельзя в полицию, почему нельзя пристрелить подонка на дуэли, почему надо жить именно в Бирюльке и проч.

Учёные посмотрели на немолодых загадочных людей озадаченно и пожали плечами. После того как прошлой зимой предыдущая смена облапсердачилась с бандой грабителей банков, наверху сделали выводы, и теперь в каждой смене присутствовало аж два боевых энергетика. Так что ровным счётом никакой опасности от Старцевых не ждали. Да и не было её, этой опасности.

Избавившись от Прощелыгина, Старцевы хотели попасть на вокзал, но не доехали, так как все подряд экипажи впереди проверяла полиция и образовалась пробка. Искали, ясное дело, Прощелыгина, Старцевы на тот момент даже в розыске не были, но они об этом не знали и перетрухнули. В город нельзя, на вокзал не получается. Развернулись и помчали, загоняя лошадей, в слабо изученное загородное пространство.

Учитывая плачевную судьбу, постигшую станцию, у Старцевых не было иного выбора, кроме как завернуть в Бирюльку. До Барышниково было далековато. Приехав же и переночевав, Старцев решил, что места лучше переждать бурю найти не получится. Им в любом случае грозило жить в какой-нибудь деревне. Однако любая деревня характерна тем, что каждый новый человек там на виду, особенно такая орясина как Старцев.

В Бирюльке же обитателей было всего ничего, их мало что интересовало, кроме Источника, а новости доходили сюда через пень колоду. Продукты в основном привозили из Барышниково. Иногда привозили зачитанную газету, а иногда не привозили. Поскольку дежурили у Источника московские маги, им местные новости были до сиреневой звезды, и как только в местной прессе стали появляться сообщения о разыскиваемых Старцевых, их получалось легко красть.

Никаких перспектив у Старцевых не было. Они полгода врали себе, что всё это временно, а потом они вернутся, и всё будет хорошо. К тому моменту как на них вышел Гнедков, они стали потихоньку понимать, что хорошо не будет, и приуныли. А потом приехала магическая полиция.

Дом окружили. Из окна дома полетели фаерболлы, никому вреда не причинившие.

– Старцевы, сдавайтесь! – проорал, усилив магией воздуха голос, стихийный полицейский маг.

– Старцевы не сдаются! – грянул в ответ Семён Дмитриевич и швырнул в окно вяленую рыбину.

После чего заплакал и сдался.

Выстрелы были художественным вымыслом, ни у кого при себе даже огнестрельного оружия не было. Магия ведь, чего ерундой страдать.

– И этим заканчивается всё, – подытожил Акакий, когда я дочитал статью, уже с трудом ворочая языком чудовищные словесные конструкции. – Добро, зло, свет, тьма… Всё поглощается серой безликой массой, которая неизменно торжествует. Эта масса не терпит ни чёрного, ни белого. Лишь вопиющая и безамбициознейшая серость может бесконечно процветать в ней. Взять хотя бы нашего дорогого Александра Николаевича. Кто процветает, как не он? А где же, скажите на милость, его таланты? Может быть, он трудился в поте лица ради всего, что имеет? Нет. Может быть, Господь осчастливил его каким-то даром? Как будто бы снова нет. Колоссы рушатся, величие их раздражет. Лишь серость, ровность остаётся всегда.

– Да, да, – кивали женщины.

– Верно говоришь, – соглашались мужчины.

Акакий смахнул пальцем пылинку с листа алоэ.

Я посмотрел на печальных мертвецов, на алоэ, на Акакия и сказал, отложив газету:

– Господин Прощелыгин, идёмте поговорим тет-а-тет.

Как только мы с ним вышли на лестницу, ведущую в подвал, я заговорил:

– Послушайте, сукин вы сын, вы что учинили над этими несчастными? Зачем вы загнали их в такие омерзительные глубины ужасной депрессии? Тьфу, я уже сам говорить начал, как в этой статье, надо будет язык с мылом вымыть. Но вопрос вы поняли. Это я ещё молчу о том, что вы имеете наглость поливать меня грязью, что мне хотя и относительно безразлично, однако всё же не доставляет положительных эмоций.

Вопреки самым безумным моим ожиданиям Акакий заговорил, будто вменяемый человек.

– Прошу прощения, Александр Николаевич, я вас не хотел обидеть, я всего лишь делаю то, что вы сами на меня возложили.