Текст книги "Второй лучший (СИ)"

Автор книги: Василий Криптонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

* * *

Я вышел из люкса, обладая полным набором тщательно смешанных чувств. С одной стороны, Зиновьев не мог мне не понравиться. Брат по разуму, любитель книг, да к тому же следует очень похожей на мою жизненной стратегии: твори добро людям по возможности, и пусть у всех всё будет хорошо. Ну да, согласен, не особо оригинальная стратегия, однако у многих и такой нет.

С другой стороны, понравиться мне Зиновьев не мог. Хотя бы потому, что очень старался. Настолько сильно старался, что это даже немного выходило за рамки хорошего тона. В последний раз я испытывал столь мощную атаку на своё расположение, когда Танька втемяшила себе в голову, что ей хочется за меня замуж. Но она мне уже нравилась, так что я в итоге сдался, а про Зиновьева того же самого сказать не могу. И жениться на нём совершенно не хочется, и книг ему давать – тем более.

С книгами я его, разумеется, огорчил. Какое тут может быть «дай почитать», когда все эти книги – вещественные доказательства, или типа того. Понятно, что никто их у меня не заберёт, никому они официально не понадобятся, а по протоколу их вообще сожгут, если таки заберут. Но, тем не менее, порядок есть порядок.

– Александр Николаевич! – послышалось за правым плечом, когда я отошёл от гостиницы метров двести.

Обернулся, удивлённо приподнял брови. Меня догонял господин Вовк, ректор академии на Побережной. Впрочем, удивляться долго не пришлось, в конце концов, Побережной называлась как раз та улица, по которой я шёл, и на которой находилась гостиница «Белодолск».

– Здравствуйте, Геннадий Русланович.

– Да-да, здравствуйте… Случайно заметил, что вы идёте со стороны гостиницы, и… Умоляю, ответьте на вопрос: вы ходили к нему?

– Кого вы имеете в виду?

Вовк запыхался, догоняя меня, и мысли у него явно как-то путались. Он досадливо махнул рукой.

– Да к Зиновьеву же! К нему?

– Геннадий Русланович, с чем связан ваш интерес?

– А давайте зайдём вон в тот ресторанчик, что скажете? Я плачу.

Взгляд у него был какой-то такой умоляющий, что я согласился. Зашли, сели, сделали заказ. Я долго думал над меню и заказал гречку по-купечески и шашлык. Вовк взял суп и салат. Официант осведомился насчёт графинчика, Вовк сразу же замахал руками. И вот мы остались наедине.

– Александр Николаевич, я пребываю в страшном беспокойстве с тех пор как вышла эта газета. Узнав, что Зиновьев в городе, я тут же бросился узнавать, где он, как он… А вы с ним виделись?

– Ну, предположим, я с ним виделся. Геннадий Русланович, что происходит?

– Я обязан вас предостеречь против него. Пусть этот разговор останется между нами, однако прошу также засвидетельствовать мои самые искренние намерения! Я вас люблю, Александр Николаевич…

– Ну, здравствуйте…

– Да вас все любят! Вы – гордость нашего города! У меня есть дети, и они тоже вас любят! Миша хочет стать таким же, как вы, когда вырастет, и мне больно и приятно это слышать. Приятно потому, что он избрал хороший образец для подражания, а больно оттого, что каждый отец, наверное, хочет сам быть таким образцом… Но это всё пустое, это не имеет значения, речь о Зиновьеве! Он уедет? Скажите, ведь уедет, да?

– Господин Вовк, я бы искреннейшим образом не хотел опускаться до сплетен. То, что было сказано между двумя мужчинами тет-а-тет по определению не должно распространяться.

Серебрякову, конечно, я бы всё рассказал, и мы бы с ним вместе подумали. Но Серебряков – мой друг, с которым мы огонь, воду и медные трубы прошли. А Вовк?.. Вот то-то же…

– Понимаю, да, конечно, разумеется, вы правы… Всё-таки он живёт в гостинице, а значит, есть надежда, что уедет… Но если всё-таки не уедет…

– Геннадий Русланович, вы объясните толком, что происходит, почему вы так реагируете на присутствие в городе Зиновьева?

Вовк молчал с минуту, пока официант сгружал с подноса заказанные нами блюда. Дождавшись же, пока официант уйдёт, выпалил:

– Потому что я его знаю! Знаю Зиновьева с младых ногтей. Мы с ним вместе ходили в гимназию, и в нашем классе он блистал! Это была настоящая звезда. Он в семь лет в совершенстве знал латынь, французский и немецкий, был первым по всем предметам. Вокруг него собирались и мальчишки, и девочки. В столь нежном возрасте в него уже влюблялись, да так пылко, что страшно было смотреть!

– Каша, кстати, умопомрачительная. Вот меня сразу буквально потянуло к ней. Вообще гречку не люблю… Но с этой минуты, кажется, люблю. Восхитительная гречка. Да и ресторан в целом приятный.

– Да, да, я понимаю, вам неинтересно, однако послушайте! В один момент, это было классе в пятом, ему бросили вызов. Не в том смысле… Однако в другом, параллельном классе появился ученик столь же выдающийся. Талант! Учёба давалась ему легко. Он не слишком усердствовал, у него случались и не отличные оценки. Но у него было то, чего был лишён Зиновьев: талант! Мальчишка виртуозно играл на скрипке, и эта скрипка переманила множество поклонников. Невооружённым глазом было видно, как рассвирепел Зиновьев, хотя и пытался это скрыть. И однажды этот мальчик не пришёл на учёбу после выходных. Вскоре мы узнали, что с ним случилось несчастье: он упал на мостовой, и повозка проехалась по его ладоням. Больше он не мог играть на скрипке. К учёбе в конце концов вернулся, но совершенно погасшим. И Зиновьев продолжил царствовать.

Я слегка поперхнулся гречкой, но сумел деликатно откашляться.

– И при чём тут Зиновьев?

– О, я сумел вас заинтриговать?

– Не то чтобы заинтриговать, просто любопытно.

– Ну так слушайте дальше. В академии – а дело происходило в Москве – эта ситуация повторилась многократно. Разумеется, там сошёлся весь свет столицы, и звёзд было немало! Однако уже к нашему третьему курсу остался один лишь Зиновьев. Он увлекался плаванием, и тот, кто был лучшим в плавании, внезапно тонул. Стихийный маг! Захлёбывался – и финита. Зиновьев увлёкся стихосложением – и лучший поэт, стихи которого висели на доске почёта, разбил себе голову, упав с лошади, и сделался придурковат. А ведь конной езде он учился сызмальства! Ну а на пятом курсе господин Зиновьев обратил взгляд на особу противоположного пола. Первую красавицу академии.

– Она посмела быть красивее Зиновьева?

– Да дело-то совершенно не в ней, а в шестикурснике Кулагине, который за нею ухаживал и получал поощрения. Кулагин, господин Соровский, исчез вовсе и никогда, вы слышите, никогда не был найден! Зиновьев устраняет конкурентов. Не знаю, как он это делает, но – делает! И то, что он появился в Белодолске, может свидетельствовать о том, что его следующая мишень – вы.

Глава 40
Озабоченный аристократ

Акакий Прощелыгин был совсем плох. Лишившись вольного воздуха подвала и оказавшись в солнечной проветриваемой палате, он производил впечатление вампира, медленно издыхающего при свете дня.

– Вы его кормите? – спросил я санитара, стоя на пороге.

– Конечно. В столовую ходит, как все.

– Он тушёную говядину любит.

– Так у нас же не ресторан тут…

Я сунул санитару денег.

– Может быть, есть определённый рецепт? – спросил тот, пряча купюры.

– Да, запишу потом. Оставьте нас.

– Уверены?

– Конечно.

– Ну, так-то он не буйный…

Я вошёл, санитар закрыл за мной дверь. Неприятненькое ощущение, конечно.

После всех приключений, пережитых с Прощелыгиным, я таки изменил своё к нему отношение и стал временами навещать. Больше-то некому было. Друзей нет, из родни – одна злобная сестра, которая в город не ездит, да и плевать ей на брата, по большому-то счёту. Грустно, когда человек остаётся один. Особенно если действительно человек.

– Зачем вы пришли? – вяло спросил Акакий, глядя мимо меня в замызганное оконное стекло.

– Ну, так. Проведать. – Я сел на единственный имеющийся в палате стул.

Акакий тяжело вздохнул.

– Не делайте так больше, – попросил я. – Мороз по коже ведь. Неужели всё так плохо? Вы хотя бы осуществляете попытки лечиться?

– Лечиться от чего?

– Не знаю. А какой у вас диагноз?

– Психоз, мегаломания.

– Ну, вот, от этого.

– Как будто бы меня кто-то лечит. Раз в два-три дня заходит доктор, головой покачает и скажет: «Ну-ну, хорошо». Таблетками пичкают.

– Ну, таблетки пейте.

– Александр Николаевич, бросьте вы эту ерунду. Вы прекрасно знаете, что я тут из-за той истории с Назимовым. Если меня быстренько признают здоровым и выпустят, я отправлюсь в тюрьму. Я тут на годы.

– Господин Прощелыгин, не надо думать о плохом, от этого разум мрачнеет. Концентрируйтесь на положительных моментах.

– Покажите мне хоть один.

– Ну, вот, я пришёл.

Мне достался взгляд, тяжёлый, как столб воздуха, давящий с силой двести четырнадцать кило. И ещё один вздох.

– Я поговорил с Фёдором Игнатьевичем. Вы можете закончить обучение после того, как выйдете отсюда, и на кафедре зельеварения для вас точно найдётся место.

– Смешно…

– Вовсе ничего смешного. Вы, как и все, почему-то легко забываете, что помимо психоза и мегаломании, обладаете огромным талантом к зельям. Такой талант было бы обидно упускать.

– Ясно. Вы предполагаете использовать меня для того, чтобы получить больше денег…

– Мне известно, Акакий, как вы презираете деньги. Но что поделать: в таком уж мире мы с вами живём. Всё так или иначе вертится вокруг денег. Да и вам они не помешают, как только вы покинете гостеприимные стены сии.

– Я их никогда не покину, Александр Николаевич. И перестаньте сюда приходить. Это так же нелепо, как навещать могилу в надежде, что лежащий там человек однажды встанет.

– Миллионы людей этим занимается, вовсе, правда, не надеясь, что встанет…

– Миллионы глупцов. Вам дана жизнь. Для вас светит солнце. Так резвитесь в его лучах, как…

– Во-о-от! Узнаю старину Прощелыгина! Больше задора, таким вы нам полюбились, таким вы нам и нужны. Сконцентрируйтесь на выздоровлении. Я вам, вот, принёс…

Акакий с ненавистью посмотрел на авоську с апельсинами. Наверное, апельсины ассоциировались у него с солнцем, в лучах которого он не желал резвиться по причине презрения. Я же понятия не имел, зачем обязательно нужно приносить именно апельсины. Просто приносил, и всё тут. Будем считать это ритуалом.

– А это что? – подцепил Акакий пальцем корешок лежащей сверху книги.

– Это акт моего доверия к вам, этакий символический жест. Книга, которую нельзя читать никому. Она под запретом. Татьяне не понравилось, на её вкус слишком наивно, неправдоподобно, да и тема любви раскрывается весьма слабо, но мне почему-то показалось, что вам придётся по сердцу.

– Я презираю художественную литературу.

– Ну так прочитайте, чтобы доказать, что ваше презрение обосновано. Повторюсь: никто не должен знать, иначе у меня будут неприятности. Сумеете спрятать?

– Сумею, – вздохнул Прощелыгин в третий раз, и тут уж я не выдержал – попрощался. Невозможно находиться в одном помещении с человеком, который столь безутешно вздыхает.

* * *

С точки зрения населения Белодолска, над моей головой сгущались тёмные тучи. Земля уходила у меня из-под ног. Я терял сон и аппетит, злоупотреблял спиртным, жестоко бил жену, после чего, рыдая, полночи молился, стоя на коленях перед образами, подобно отцу нашего великого императора, да продлятся вечность его дни на троне.

Обо всём этом я с удивлением узнал от Татьяны. Она однажды вернулась домой из гимназии в глубокой задумчивости и сказала:

– Саша, помнишь ту учительницу, которая заваливала двойками Дарину, а потом стала добрая?

– Смутно, – солгал я.

Я хорошо запомнил женщину с лицом Ганнибала Лектера, которой мы показывали «призрак» Даринки, но Таньке про это было знать ни к чему.

– Она сегодня со мной была невероятно добра, обходительна, и, что самое ужасное, разговорчива.

– Почитать не удалось?

– Не удалось. Зато выяснилось, что мне все чрезвычайно сочувствуют.

–?

– Почему-то все думают, что ты меня бьёшь.

– А я бью?

– Саша!

– Ну что? Вдруг у меня провалы в памяти. Я же не помню…

– Нет у тебя никаких провалов.

– Главное господину Жидкому так не скажи. А то последнее смягчающее обстоятельство исчезнет…

– Что-то странное происходит, Саша, я ничего не понимаю, и…

– Ладно, ладно, понял: тихий вечер в библиотеке.

– Я тебя так люблю, ты меня так понимаешь!

– Но сначала ужин!

– Фр!

– Я тебя так люблю, ты так смешно фыркаешь.

– Фр!!!

Следующий звоночек прозвенел, когда я выбрался в клуб, почувствовав, что закисаю меж работой и домом совершенно. Там я сразу же напоролся на сочувствующий взгляд Аляльева старшего.

– Как вы, Александр Николаевич?

– В целом, прекрасно, Кирилл Тимофеевич. Но, знаете, есть какое-то ощущение закукливания. Куколка прекрасна в том плане, что из неё однажды вылупится бабочка, а из меня уже вряд ли что-то вылупится, вот я и решил немного проветриться, что ли.

Сел в кресло. Сам Аляльев сидел на диванчике. Нарисовался официант с предложением напитков.

– Мне… – начал было я.

– Господину Соровскому чаю. Зелёного, – быстро среагировал Аляльев. – И мне, знаете, тоже. И ещё принесите какую-нибудь вафельку.

Записав в блокнот заказ, официант умотал, а я удивлённо посмотрел на Аляльева.

– Послушайте, что же это…

– Так будет лучше, Александр Николаевич!

– Но я хотел…

– Я знаю, чего вы хотели. Не надо.

– Что, невкусный компот сегодня?

– Понимаю ваше желание отшутиться, выйдя из неудобной ситуации. Но и вы поймите: я ваш друг.

Я ошалело поискал в чертогах своего разума каких-нибудь нейронных связей, которые сумели бы помочь в такой ситуации, и жалобно предположил:

– Несвежий, может быть?..

– Эх, Александр Николаевич… С алкоголем та беда, что он сознание меняет. Переходишь черту – а сам того не замечаешь. Смещаешь эту черту всё дальше и дальше. И вовсе не делаешь никаких выводов о том, что все твои беды именно из-за алкоголя.

– Действительно?

– Натуральнейшим образом да!

– Хм… Ну, мы уже боролись с некоторыми веществами и не без успеха… Нет, не возьму греха на душу. В конце-то концов, есть люди, философия, мировоззрение и образ жизни которых находятся в прямой зависимости… Я искреннейшим образом полагаю, что взрослый человек имеет право сам решать, что именно из дозволенных законом продуктов вводить в организм.

Тут я буквально похолодел от той жалости, которой переполнился взгляд Аляльева. Незаметно ощупал печень, но ровным счётом ничего не нашёл подозрительного. Сделал мысленно заметочку собрать нашу команду мечты и провести себе полную диспансеризацию при помощи коронной тройки: ММЧ+ментальная магия+иллюзионная магия.

Принесли чай. Я глотнул и остался недовольным. Душа хотела компота.

– А можно… – робко воззвал я к официанту.

– Нет, Александр Николаевич! – возопил Аляльев.

– Ладно, ладно…

Я решительно ничего не понимал, выводы делать остерегался, а потому решил побыстрее разделаться с чаем, аккуратно свинтить и забежать в какой-нибудь кабак, где подают компот. Таньку просил три дня сварить. Три! Не сварила. То забыла, то не успела. Надо было, конечно, кухарку попросить, но мы с нею как-то не пересекались эти дни, а когда пересекались, я забывал. А в клубе – вон чего творится.

– Если хотите, можете приехать ко мне в гости, пожить, – продолжал удивлять Аляльев.

– А если не хочу?

– Если не хотите – можете, конечно, не приезжать.

– Ну, я тогда не приеду. Дома, понимаете, Татьяна…

– Как она?

– Хорошо. Основательно втянулась в преподавание. Знаете, такая в ней решительность появилась, уверенность. Нет, раньше это всё тоже было, но теперь у неё взгляд такой – как у дрессировщицы, которая входит в клетку со львами и точно знает, что те будут слушаться.

– Когда вы так о ней говорите, Александр Николаевич, у меня сердце обливается кровью. Ведь не забыли же вы ещё того периода, когда вас коснулось дыхание первой любви, когда вы не могли друг без друга…

– Так, Кирилл Тимофеевич, ну, хватит. Объясните мне, что происходит, почему мне нельзя компоту, и при чём здесь моя жена⁈

– Что ж, вы правы, карты на стол. Мне всё известно, Александр Николаевич.

– Я за вас невероятно рад и надеюсь, что вы со мной поделитесь, потому как лично мне не известно ровным счётом ничего.

– О том, что у вас проблемы со спиртным, и что вы поколачиваете Татьяну, говорят уже решительно все. Вы можете, конечно, кинуться на меня, вызвать… Но поймите, ведь я уже сказал, что я – друг ваш! И я бы так хотел, чтобы вы ещё наладили свою жизнь! Я стольких молодых людей видел, сошедших в эту бездну…

Я смотрел на Аляльева и молчал. Молчал и Аляльев, не зная, как продолжить разговор.

– Диль, – позвал я.

– Да, хозяин?

– Когдя я в последний раз пил что-то спиртное?

– Месяц назад, тебе Порфирий Петрович наливал. Ты пригубил, а остальное незаметно в горшок с фикусом вылил. Потом ещё ночью приказал мне вернуться и натолкать активированного угля в тот самый горшок, чтобы фикусу не было грустно.

– Спасибо, Диль. А когда я в последний раз бил Татьяну?

– Третьего дня, вечером, когда она тайком в гардеробной нафталина зачерпнула и нюхала. Хлопнул её по макушке и велел прекратить чудить, потому как нафталин это яд, и ребёнок может из-за него испортиться.

Что правда то правда: гормональная перестройка организма порой заставляла Татьяну хотеть очень странного. Приходилось одним глазом присматривать, потому как временами складывалось впечатление, что головной мозг у неё в такие моменты отключается полностью.

– Спасибо, Диль. Про ребёнка мы, вообще-то, почти никому не рассказывали.

– Не за что, хозяин. Я ещё нужна?

– Ступай себе с богом.

Услышав о ребёнке, Аляльев буквально заплакал. Я и сам был готов зарыдать. Но тут, к счастью, во всём блеске своего неизменного великолепия появился Серебряков.

– Добрый день, господа! Рад видеть, рад приветствовать. Кофе! В конце концов, имею право. Господа, что-то случилось? Отчего вы плачете, Кирилл Тимофеевич?

– Но вы-то! – воскликнул Аляльев. – Вы! Называете себя лучшим другом Александра Николаевича, а сами!

– О чём речь?

– На меня не смотрите, Вадим Игоревич, я сам ничего не понимаю. Не дают компоту…

– Как вы посмели отказать Александру Николаевичу в компоте⁈

– Вы могли бы заметить, что ваш друг спивается и разрушает свою семью, до недавних пор считавшуюся едва ли не образцовой!

Серебряков, который успел было сесть, медленно встал и навис над Аляльевым.

– Не знаю, – сказал он, – откуда взялась эта байка, но вчера и сегодня я выбил зубы двоим, осмелившимся высказаться в подобном духе. Что же до вас, господин Аляльев, то ваше происхождение позволяет мне не унижаться до подобных действий, а вызвать вас на дуэль моментально.

– Вадим Игоревич, не надо дуэлей, давайте разберёмся, – поторопился вмешаться я, видя, что и Аляльев как-то нехорошо побледнел лицом и ожесточился. – Кирилл Тимофеевич, сделайте одолжение, объясните нам, откуда есть пошла сия информация!

– Да вы что же, газет не читаете, господа?

– Нет, – хором ответили мы с Серебряковым.

Каюсь, но я в своей закукленности дошёл до того, что меня начало тяготить «Лезвие слова». Хотя я сам и был его идейным вдохновителем, а вернее – именно поэтому. По умолчанию понималось, что уж я-то эту газету должен читать, а я… Я устал. Газеты копились в специальной корзинке в гостиной, я временами бросал в ту сторону взгляд и содрогался, обещая себе, что однажды их все прочту. И надеялся, что однажды не увижу в корзинке газет. Начну выяснять, где они, и узнаю, что доктор Снуль использовал их для растопки камина. Сразу все. Ох и возмущусь я тогда, ох и наору на доктора! Потом прощу, конечно.

– Молодой человек! – позвал Аляльев официанта. – «Последние известия», прошу вас. Принесите штук десять последних выпусков. Сколько есть, сколько найдёте.

Через пять минут мы с Серебряковым шелестели страницами, не скрывая недоумения. Я поначалу просто листал, глядя на одни лишь заголовки. Потом стал бегло сканировать колонки текста.

– Кирилл Тимофеевич, вы с ума сошли? Здесь нет ни слова про Александра Николаевича! – первым не выдержал Серебряков.

– Заметили?

– Как можно было не заметить!

– Уже больше месяца – ни слова про Александра Николаевича. Зато в каждом номере – Зиновьев, Зиновьев, Зиновьев.

Это правда, Зиновьев мелькал. Он, как я успел догадаться, из Белодолска не уехал, а, напротив, начал тут обживаться. Вот он спонсирует четвёртый мост через Ионэси; вот начинает строительство приюта для бездомных; вот пришёл в бордель, выкупил всех проституток, купил им барак и определил на курсы кройки и шитья за свой счёт. В общем, развлекался как-то странно, но вроде бы не вредил.

– И что? – пожал я плечами. – При чём тут мой компот?

– Да при чём тут ваш компот! – разозлился вдруг Аляльев. – Вадим Игоревич! Неужели вы не можете читать между строк?

Мы с Серебряковым вновь одновременно погрузили взгляды в газеты. Между строк зияли серенькие пустоты. В них не было ничего.

– А, – сказал Серебряков. – Кажется, я понял, к чему вы клоните. Здесь совершенно не пишут про Александра Николаевича, а вместо него превозносят Зиновьева.

– И ладно бы только это! – подхватил Аляльев. – Но ведь и «Лезвие слова» не лучше!

– Тоже пишут про Зиновьева? – предположил я.

– Не пишут ни про Зиновьева, ни про вас!.. Но, позвольте, если вы ничего этого не знаете, то что же заставляет вас пить и…

– Кирилл Тимофеевич, давайте немножко проясним. Вы начитались газет, в которых нет ни слова про меня, и решили, что я тоже их начитался, расстроился, запил и начал бить жену?

– Это не я решил, это, если угодно… Все говорят. Мне было преподнесено как неоспоримый факт.

– Кем? – хором спросили мы с Серебряковым.

– Это, право же… Если уж быть совершенно честным, то… Кгхм… Ну, одним словом, мне сказала жена.

Серебряков схватился за голову и застонал. Я только закатил глаза. Аляльев же покраснел, как мальчишка, который пригласил девочку на свидание в зоопарк, а там обезьяны в клетке устроили извращённую оргию с использованием бананов.

– А ведь если разобраться, – пробормотал вдруг Серебряков, вновь склонившись над газетами, – если подумать, то… То ведь и вправду – скверно!

– Пью? – спросил я. – Пью и бью?..

– Дело не в этом. Дело в политике, которую проводят «Последние известия». То, что они делают, это совершенно точно выпад в вашу, Александр Николаевич, сторону! Вы почитайте, что они тут пишут! «Господин Зиновьев – настоящая гордость нашего города» – каково, а? Или, вот: «Наконец-то в Белодолске появился аристократ, действительно озабоченный судьбами простых людей». Это же бог знает, что такое!

– Да что вам дался этот озабоченный аристократ! – рассердился я. – Официант! Компоту мне, пожалуйста, принесите!

– Нет, Александр Николаевич, это просто так на самотёк пускать нельзя. Вам фактически перчатку бросили в лицо!

– Вадим Игоревич, не драматизируйте. Ну творит человек добро – и пускай бы с ним…

– Дело не в Зиновьеве! Дело в газете. Она создаёт о вас прискорбное впечатление.

– Да она обо мне слова не говорит!

– Вот именно! – хором сказали Серебряков и Аляльев.

– Компот, к сожалению, закончился. Минуту назад последний стакан ушёл, – повинился официант.

– Что ж за день-то такой! – всплеснул я руками. – Зашёл, называется, в клуб душой отдохнуть.