Текст книги "Второй лучший (СИ)"

Автор книги: Василий Криптонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

На том я в одностороннем порядке прервал разговор и удалился. Когда подходил к двери спальни, услышал, как внизу хлопнула входная, и кивнул. Хороший парень. Правильный.

Танька являла собой холмик из одеяла посреди кровати. Я подошёл и снял одеяло, обнаружив под ним помимо жены – книжку и светящийся алмаз. На меня устремился взгляд затравленного зверька.

– Если бы я не знал, что случилось, спросил бы в испуге: «Что случилось⁈»

– Ты знаешь, что случилось⁈

– Угу.

– Как⁈

– Сердце любящее нашептало. Голодная?

– А… А он?..

– Он ушёл.

Танька отложила книгу и робко взяла меня лапкой за руку.

* * *

Утром в восемь часов Игнат пришёл в библиотеку, где и застал нас с Порфирием Петровичем, употребляющих кофе.

– Вот, знакомьтесь: Игнат Кузьмич, Порфирий Петрович, – жизнерадостно представил я мужчин. – Начальство прошу сразу отметить пунктуальность сотрудника, считаю, это огромный плюс.

– Это, Александр Николаевич, я бы и без вас понял.

– Не бранитесь, Порфирий Петрович. Позвольте мне создать видимость деятельности. От меня ведь тут объективно никакой пользы. Вовсе не обязательно это мне так безжалостно ставить на вид.

Порфирий Петрович только рукой махнул, а Игнат, исподлобья взглянув на меня, буркнул:

– Можно с вами? На два слова.

– Разумеется, – кивнул я, и мы отошли к подоконнику. Тактичный Порфирий Петрович сделал вид, будто нас тут никогда и не было.

– Не нужно мне ничего, – сказал Игнат. – Ни комнаты, ничего.

– Ценю, что ты не сказал «не надо мне ничего от вас». Но всё же уточню: ты всё взвесил? На этой работе необходимо выглядеть прилично. Если будешь жить в каком-нибудь непотребном притоне, долго это не продлится.

– Всё взвесил. Уверен. Не надо.

– Игнат… Ладно, ты человек практически взрослый. Решил так решил. Всегда помни, что я где-то рядом и помогу, если что. Понял меня? У тебя неприятности, с которыми не знаешь, как быть – идёшь ко мне. Негде жить, нечего есть, некуда бежать – идёшь ко мне. За одним исключением: если возникают систематические неудачи на любовных фронтах, с этим к Леониду. Можно сказать, что от меня, примет без очереди.

– Да зачем вам это⁈ Вы сумасшедший, что ли? Я ж сюда шёл, думал, вы меня закопаете.

– Земля пока твёрдая, до тепла подождём.

– Да что вы смеётесь всё! Я ведь взаправду спрашиваю.

– Взаправду отвечаю: в моей истории гибнут только полные негодяи. А у хороших людей всё хорошо.

– С чего вы решили, будто я хороший?

– Один мой старый друг имел обыкновение говаривать, что злых людей нет на свете. Это он, положим, хватил, но всё же я склонен считать, что конченые негодяи и вправду встречаются нечасто. И такого редкого зверя я бы уж как-нибудь распознал в своём окружении.

Порфирий Петрович удалился в подсобку, а в библиотеку пришёл первый посетитель. Конкретно – госпожа Апраксина. Она, не замечая нас, пританцовывала у конторки, что-то напевая, будто под волосами у неё скрывались беспроводные наушники. Впрочем, кто их, стихийников, знает…

– Всё-таки я бы вводил какие-нибудь штрафы для людей, которые по утрам столь непозволительно бодры… Ну, что смотришь? Иди, работай. Жалованье тут не за красивые глаза дают.

– Да вы что, я же не знаю ничего!

– Вот и научишься. Давай, бегом! Клиент ждёт.

Игнат торопливо подошёл к конторке.

– Здрасьте.

– Здравствуйте! – улыбнулась Апраксина, перестав танцевать. – Мне бы хотелось взять «Принципы амулетостроения», они ещё остались? Только восемьдесят восьмого года! Переиздание от девяносто пятого никуда не годится.

– Эм… Я… Я первый день только, ещё ничего не…

– Какая досада… Может, тогда я сама быстренько посмотрю, а вы за мной проследите, чтобы я ничего плохого не сделала?

– Соглашайся, Игнат, – сказал я, подойдя к конторке. – За этой – глаз да глаз нужен.

– Ой, Александр Николаевич, здравствуйте! Как вы меня презентовали…

– Шутка, юмор. А вы, смотрю, разговорчивы…

– Да. Оказывается, я очень люблю говорить!

Задорно рассмеявшись, она схватила обалдевшего Игната за локоть и повлекла его к нужной полке.

Выплыл Порфирий Петрович со второй чашкой кофе. Взглядом проводил молодых. Посмотрел на меня. Мы ощутили родство. Двое немолодых и не радых утру мрачных людей. Порфирий кивнул. Я ответил таким же кивком и ушёл.

Мертвецы обнаружились в том помещении подвала, которое они облюбовали в качестве общего. Сидели за большим круглым столом, невесть когда и откуда списанным, и играли в карты, все пятеро. Шестой, Акакий, возлежал в углу на списанном мате и созерцал свою могилу.

– Финита ля комедия, – сказал я. Когда меня не поняли, добавил: – Рок-н-ролл закiнчився. – А когда всё равно не поняли, приказал: – Талифа куми.

Все поднялись.

– А вас, господин Прощелыгин, я попрошу остаться. Что до остальных – одевайтесь и за мной, на выход. Воля ждёт.

Глава 38
Моя могила в моем сердце

На вокзале, стоя перед поездом, я прочитал мертвецам небольшую речь.

– Дамы и господа! Безо всякой радости, а, напротив, с огромной тяжестью на сердце я отправляю вас, толком не знающих жизни, в это далёкое, полное опасностей путешествие, в ходе которого вам придётся мить омерзительный чай и петь бессмертную балладу о том, как Степан Разин утопил молодую жену, наслушавшись безмозглого трёпа пьяных выродков, которых из каких-то туманных соображений называл друзьями. Чему нас учит сия баллада? Тому, что водка – зло и смерть. Я долго думал, как поступить с вами, чтобы, сообразно моей жизненной стратегии, всем было хорошо. И не придумал. Увы, в жизни бывают ситуации, когда приходится принимать грустные и несовершенные решения. И с возрастом таких ситуаций всё больше и больше… Я пойму, если вы посчитаете меня злом…

– Мы тебя злом не считаем, – сказал Михей, за руку которого в панике цеплялась неизвестная мне по имени женщина-гомункул. – Ты нас из подвала вывел. А работать – что ж, мы работать не прочь.

Я осекся. Обратил внимание, с каким детским ужасовосторгом смотрят по сторонам женщины, как вздрагивают и смеются от криков носильщиков и проводников, с каким важным видом двое мужчин посматривают на колесо поезда, как будто всю жизнь работают над этими самыми колёсами. Им всё было внове, всё интересно. Гомункулы впервые постигали мир, ранее данный им лишь в карандашных рисунках Диль, смутных чужих воспоминаниях, да газете «Лезвие слова».

– Да, – сказал я хрипло и откашлялся. – Да. Я буду временами отправлять Диль присматривать за вами. Она, если что, поможет, хотя вы её и не увидите, ведь у неё на вас фобия. Но всё же постарайтесь не влипать в неприятности. Берегите бумаги, которые я вам дал. – Тут все гомункулы коснулись нагрудных карманов. – И, чтобы путешествие было чуть более сносным, примите этот прощальный подарок.

Я вручил Михею чайник, некогда подаренный мне Кунгурцевой. Им нужнее. Начинать новую жизнь лучше с приличным чаем.

Паровоз дал гудок. Мы с мертвецами наскоро обнялись, они похватали вещи и побежали в вагон. Скоро высунулись из окон двух купе: мальчики отдельно, девочки отдельно. Поезд тронулся, и мы махали друг другу до тех пор, пока могли видеть.

* * *

Вернувшись в академию, я сразу же отправился в подвал и обнаружил на ступеньках толпу возмущённых сотрудников и студентов, среди которых ярко выделился Леонид. Он и выступил парламентёром, объяснив мне сложившуюся ситуацию.

– Сие есмь всё сотрудники, нуждающиеся в чём-либо, содержащемся в подвале. Большинству нужен мел, ветошь на тряпки, либо бумаги. Что до меня, то я нуждаюсь в скелете человеческом, мы с третьекурсниками сегодня проходим врачевание переломов. И где, спрашивается, эти ваши мертвецы⁈ Полчаса уже докричаться не можем! Академический процесс стоит.

– Мертвецов в подвале больше нет, – сказал я.

– Как нет? – воззрилась на меня изумлённая толпа. – А как же теперь?..

– Ну, так. По старинке. Ручками, ручками.

Возмущению собравшихся не было предела. Возмущение скоро докатилось до Фёдора Игнатьевича, и он вызвал меня на ковёр. На ковре также присутствовала Анна Савельевна.

– Александр Николаевич, потрудитесь объяснить, что происходит? – бушевал Фёдор Игнатьевич. – Куда делись мертвецы из подвала?

– Устранены, – лениво сказал я, разглядывая ковёр. – Согласно вашему приказанию.

– Моему приказанию? Ничего такого я не приказывал!

– Как же… Верно, запамятовали. Вы ведь меня с самого начала всей этой истории полностью уполномочили заняться вопросом мертвецов. Крайне недвусмысленно дав понять, что хотели бы от них избавиться. Собственно, вот…

– Но Александр Николаевич! Всё ведь изменилось! Они работали, к ним привыкли…

– Вот так всегда. Сначала только и мечтаем избавиться от детей, а когда они становятся на крыло и съезжают, требуем вернуть как было…

– Александр Николаевич, прекратите эту вашу неуместную аналогию! Объясните предметно, куда вы дели мертвецов?

– Отправил во Владивосток.

– Во… куда⁈

– Посадил на поезд «Москва – Владивосток», проходящий. Два купе, первый класс. Продуктами и деньгами снабдил, Диль присмотрит за ними.

– Это какое-то безумие! Что они… Зачем они нужны во Владивостоке⁈

– В самом Владивостоке, может быть, особо и не нужны. Однако дальневосточный регион в целом активно нуждается в развитии и заселении, ибо пустынен. Требуются люди. Работники, фермеры, рыболовы, охотники…

Фёдор Игнатьевич посмотрел на Кунгурцеву, будто надеясь, что хотя бы она меня вразумит. Не вразумила. Анна Савельевна хмыкнула и сказала:

– Что ж, далеко не самый плохой вариант.

– Что-о⁈ Что такое⁈

– Фёдор Игнатьевич, переселенцам на Дальний Восток дают земельные наделы в собственность и выплачивают пособия.

– Да как же они… Да кто же их…

– Всё улажено, у гомункулов с собой документы, подписанные Елизаветой Касторовной. У них всё будет хорошо.

– Как это? Когда вы это задумали⁈

– Вчера.

– Вчера⁈ Как же успели, с документами⁈

Тут мы вдвоём с Кунгурцевой очень выразительно на Фёдора Игнатьевича посмотрели, и он смутился. Но тут же взял себя в руки и рявкнул:

– Потрудитесь впредь ставить меня заранее в известность о своих планах!

Коротко кивнув, я вышел в приёмную, остановился.

– Александр Николаевич, вы как-то очень невесело выглядите. Может, чаю? – предложила Янина Лобзиковна.

– Можно и кофе, не откажусь.

Вышедшая следом Кунгурцева умножила кофейный заказ на два и затащила меня в свой кабинет.

– Вы ни о чём не умолчали? – спросила она.

– Ну, так… – подумал я о кружке «Юный экстремист». – Разве о мелочах всяких.

– А что же это на вас буквально лица нет?

– Так, грустинка накатила. Тяжело расставаться с теми, о ком столько времени заботился.

– Почему же решились?..

– Я с самого начала всё неправильно сделал, Анна Савельевна. Ставка на популярность не сыграла, популярность лишь вскружила им головы и ни к чему хорошему не привела. Нужно было наоборот – дать им маленькую, но свою жизнь. Свободную. Полную возможностей. Вдали от толп людей, пялящих на них глаза и шепчущих: «Вон, мертвецы!»

– Думаете, они получат такую жизнь на востоке?

– Уверен в этом. Там их никто не знает, там они начнут всё с нуля. Земля наша велика. И порядка в ней, слава Богу, по сей день не так уж и много. Куча возможностей затеряться и обнулиться… Спасибо, Янина Лобзиковна, храни вас Бог.

Выпив кофе, я немного повеселел. Потом вспомнил, что мне ещё ликвидировать революционную ячейку, у которой осталось два кита из трёх, и поморщился.

– Александр Николаевич, у меня такое ощущение, будто вы мучаетесь от зубной боли, – не преминула заметить Кунгурцева. – Что вас гнетёт, поделитесь?

– Навалилось, знаете… Суетный год выдался. Все эти гробы, голые девушки, маленькие люди, император, беременность…

– Вы ждёте ребёнка⁈ Так я же вас поздравляю, Александр Николаевич!

– Спасибо. Я случайно проговорился, прошу вас пока не афишировать.

– Само собой, могли бы и не говорить! Но как же это изумительно, вы живёте, будто в сказке!

– Никогда бы не подумал, что даже от жизни в сказке можно уставать. А до пенсии ещё… В каком, кстати, возрасте пенсия?

Кунгурцева сказала, и у меня совсем испортилось настроение. Потом я вспомнил, что в любой момент могу бросить работу и возрадовался. Потом вспомнил, что львиная доля моих приключений с работой никак не связана, более того, я работу использую для того, чтобы отдохнуть от приключений – и снова приуныл.

– Всё же, Александр Николаевич, я бы на вашем месте проверила зубы, – покачала головой Кунгурцева.

– Зубы – ерунда, тут надо ещё кое-какие вопросики закрыть. Фёдора Игнатьевича озадачивать не стал, да и не по уровню ему, наверное, лучше с вами… Подвал необходимо закрыть, а ключей сделать ограниченное количество. Пусть будут у учителей и у завхоза. Студентам самовольно – нечего делать. Запретов вводить не надо, просто осложним доступ, и они сами поймут со временем, что ВКонтакте гораздо лучше… Прошу прощения, заговариваюсь. Поймут, что вне подвала жить гораздо веселее, а как следствие, и стихи пишутся более позитивные и талантливые.

– Разумно, – кивнула Анна Савельевна. – Это я сделаю. Действительно, не стоит озадачивать Фёдора Игнатьевича. И это всё, что вас тревожит?

– Да если бы! Ещё с этим плагиатором придурковатым решать чего-то надо…

– С Черёмуховым?

– Угу, с ним. Дурак, конечно, однако в тюрьму сажать жалко. Его бы энергию, да в конструктивное русло…

– Что ж, думаю, тут вы можете не волноваться.

– М-м-м? – покосился я на собеседницу.

Кунгурцева взяла со стола сегодняшнее «Лезвие слова», открыла нужную страницу и подала мне.

Я прочитал:

«Плагиатор Кузнецов освобождён, обвинения сняты! Скоропалительный и жестокий арест господина Кузнецова казался абсолютно справедливым, однако благодаря известному меценату Зиновьеву удалось найти смягчающие обстоятельства. Поскольку сам господин Кузнецов не мог быть причастен к процессу добывания книг, а правообладателей, по сути, не существует, ему нельзя вменить в вину практически ничего. Все тиражи книг издательства господина Кузнецова, разумеется, изъяты из продажи. Сам он освобождён под залог. В суде будет решаться только вопрос о штрафе».

– Меценат Зиновьев, – хмыкнул я. – Ну и… ну и флаг ему в руки, барабан на шею.

Я тогда наивно подумал, что более эта история меня не коснётся.

Однако она коснулась, да ещё как! Тем же вечером. Остаток дня вообще был довольно хлопотным. Я спустился в подвал и обнаружил там нескольких студентов, лелееющих горшки с крестами. Среди них сидел и грустный Четвергов, которому явно очень хотелось свинтить, но он мужественно нёс вахту, не думая о секундах свысока. Он, как и все прочие, лелеял горшок с крестом, но смотрел на него косо, с плохо скрываемой неприязнью, как смотрел бы на писаную торбу умный человек, вынужденный с нею носиться. Студенты сидели на матах и слушали вдохновенную проповедь Прощелыгина, который вопил:

– Никогда! Никогда вам не сравниться со мной, дамы и господа, нет! И пытаясь подражать мне в манере речи, таская эти дурацкие горшки, вы не приближаетесь ко мне, а отдаляетесь! Я никогда не подражал никому, вы слышите? Никогда! Моя боль была лишь моей; моя тьма обнимала меня одного, пока вы не заполнили её своими презренными смердящими телами! Зачем вы ко мне жмётесь так, будто я могу развеять ваше одиночество⁈ Вы живая пародия на всё, чему я учу, жалкая при том! Вы с моего голоса источаете фальшивое презрение к детям света, наивно резвящимся в лучах его, но вы же сами – не что иное как те же дети света! Вы не можете остаться наедине с тьмой, вы боитесь заглянуть ей в глаза! Вы обложили себя светильниками и держитесь за меня, как телята за хвост матки!

Меня озадачила «матка» и держащиеся за её хвост телята, но я решил, что просто ничего не понимаю в сельскохозяйственных мемах и выкинул это из головы. Тем более что с паствой наметился диалог. Один из студентов вскочил и дрожащим от волнения голосом закричал:

– Господин Прощелыгин прав, совершенно прав! Нам далеко до полноценного принятия тьмы! Это очень легко – ограничиться лишь внешними атрибутами. Он хочет сказать, что нам нужно изменить самые наши жизни! Впустить в них тьму и гордо отвернуться от света! А потому, дамы и господа, я прошу вас выслушать моё стихотворение, посвящённое мраку безысхо…

– Нет! – заорал брызгая слюной Акакий. – Нет, нет и нет! Я презираю вас, я отвергаю вас! Я плюю в ваши лица! Вы думаете, мне нужен сей презренный горшок? Плевать мне и на него!

С этими словами Прощелыгин поднял горшок над головой и что есть силы грохнул его об пол. Горшок взорвался. Земля разлетелась по подвалу. Студенты издали дружное «Ах!..» – и вскочили.

– Видели⁈ – Прощелыгин указал на кусочек листа алоэ, торчащий из кучки земли. – Видели⁈ Он ничего не значит! Моя могила – в моём сердце!

– Моя могила – в моём сердце, – сказала с придыханием девушка, стоявшая рядом с Четверговым, и швырнула на пол свой горшок.

– Моя могила – в моём сердце! – выдохнул парень, которому не дали прочитать стишок о мраке безысходности – и ещё один горшок разлетелся вдребезги.

– Моя могила в моём сердце, – без энтузиазма, голосом автоматического информатора, сообщил миру Четвергов и присовокупил свой горшок к увлекательному флешмобу.

– Моя могила в моём сердце! Моя могила в моём сердце! – загремел уже целый хор, и мерный грохот разбивающихся глиняных горшков служил жутким аккомпанементом этому жуткому речитативу. И партией солирующего инструмента наложился визг Прощелыгина:

– Нет! Вы идиоты, и я вас презираю-у-у-у!

Апофеозом же выступило неожиданное явление бога из машины. Меня, зачарованного композицией, потрогали за плечо. Обернувшись, я увидел знакомое лицо санитара из психиатрической клиники, Парфена Скамейкина. Обернувшись ещё, заметил другое лицо, незнакомое, но, очевидно, тоже принадлежащее санитару. На этот вывод тонко намекала рубаха с длинными рукавами, каковую тот уже держал наготове, в развёрнутом состоянии.

– Удолвлетворили нас, – сказал Парфен.

– Да вы что! – обрадовался я.

– Вот так-то, да. Жалование подняли, столовую вернули и даже извинились, вот как.

– Какие же мы молодцы!

– Кабы не вы, Александр Николаевич…

– Ну что вы, моих заслуг тут никаких нет!

– Впервые такого скромного аристократа вижу. Борь, скажи?

Боря решительно кивнул.

– Мы, это… Пациента заберём.

– Не препятствую, – подвинулся я.

Санитары ловко свинтили отчаянно ругающегося Прощелыгина на глазах у ошеломлённой паствы.

– Господа, куда же вы его⁈ – пискнула девушка.

– В дурдом, куда ж ещё, – весело отозвался санитар Боря. – Всё, забастовка кончилась, теперь вылечим!

Парфен Скамейкин окинул собравшихся сомневающимся взглядом, после чего повернулся ко мне.

– Александр Николаевич, а эти? Может, их тоже – того? Сколько насвинопакостили тут…

– Нет-нет, этих оставьте пока, – замахал я руками. – Я их сам пару недель понаблюдаю и, ежели чего…

На том порешили. Уволокли Прощелыгина. Я стоял и смотрел на горстку молчаливых студентов, замерших посреди превращённого в чёрт знает что подвала. Доносился голос Акакия – с лестницы уже, вероятно. Голос медленно таял, осыпал проклятиями санитаров и сулил им страшные кары, которые сами по себе ничто в сравнении с вулканическим презрением. И эта сцена напомнила мне другую. Глаза сами собой наполнились слезами, и я тихонько запел:

– Слышу голос из прекрасного далёка, он зовёт меня не в райские края…

* * *

Дома я обнаружил бодрую и деятельную Татьяну, танцующую с Дариной под патефон в гостиной. Впечатление было такое, будто они празднуют исход Игната, однако выяснилось иное.

– Мы сегодня узнали, – сообщила Танька, – что в конце года будет гимназический бал! Я взялась обучить свой класс танцам, а с Дариной мы будем заниматься особо.

– Солнце моё, ты не много на себя взваливаешь?

– Фр, нет! Не больше, чем ты.

– Я – это немножко другое, всё-таки…

– Не беспокойся, я очень счастлива!

– Ну, дай бог, конечно.

– Тебя, кстати, дожидается записка.

– От любовницы?

– Увы. Доктор сказал, приходил какой-то господин, желал тебя видеть. Но, поскольку тебя не было, он оставил карточку, записку и удалился.

– А где?

– На блюде для визитных карточек.

– У нас есть блюдо для визитных карточек?..

– Саша!

– Шучу-шучу. Знаю.

Ничего я не знаю…

Вышел в прихожую, робко огляделся и обнаружил полочку, на которой стояло блюдечко. На котором покоилась бумажка и картонный прямоугольник визитки. Первым делом я взял визитку и прочитал: «г-н Зиновьев Эмиль Германович».

Знакомая фамилия… Ах да, меценат, освободивший Кузнецова. Да чтоб вас всех, и тут без меня не обойдутся!

Глава 39
Коллекция мецената

Господин Зиновьев помещался в гостинице «Белодолск», у самого моста, ведущего на тот берег. Гостиница эта считалась в городе самой престижной, и я таким образом заранее, ещё до личной встречи, понял о Зиновьеве две вещи: богат и не местный.

Из этого понимания начинали расти вопросы: как он вообще прознал о Черёмухове? Из каких соображений его вытащил из тюрьмы? Ну и самое главное: зачем ему я?

Может быть, было бы гораздо умнее перед встречей побеседовать с Фадеем Фадеевичем, у которого наверняка имелись какие-то соображения по поводу всей этой ситуации. Но я не видел опасности, а если бы и увидел – Диль бы с этой опасностью разобралась.

Я вошёл в гостиницу, поздоровался с щуплым усатым служащим за конторкой. Назвал ему себя и хотел было сказать, к кому пришёл, но фамилия оказалась паролем.

– Ах, да-да-да-да-да! Граф Соровский! Господин Зиновьев ждёт вас. Пашка! Пашка-а-а! А ну, проводи господина в сорок второй нумер!

Пашкой оказался коренастый паренёк возраста Игната. Он старательно улыбался, причём, видно было, что дело это для него в диковинку, и он бы охотнее сунул мне к подбородку нож с вежливой просьбой продемонстрировать содержимое карманов. Законторочный мужчина смотрел на него с осуждением и качал головой.

Я не стал вникать в тонкости их взаимоотношений. Вслед за Пашкой вошёл в лифт, который при помощи мускульной силы лифтёра поднял нас на самый верх. Нужная дверь была, строго говоря, не дверью, а дверьми. Прямо вот так: две створки, высокие, массивные. Пашка постучал, оттуда послышалось:

– Да-да, прошу!

И Пашка толкнул двери.

Ну… Если бы я не ездил в круиз на «Короле морей», был бы, наверное, потрясён роскошью номера. Гигантской кроватью с четырьмя столбиками, на которые натянут за каким-то фигом полог; ярко-красным ковром с длинным ворсом; глубокомысленным блеском полированного дерева; картинами и зеркалами в золотых или позолоченных рамах; огромной хрустальной люстрой, в которой горели мои, между прочим, алмазы.

Среди всего этого великолепия, утопая в красном ковре, стоял господин Зиновьев.

Это был даже не думающий седеть блондин лет пятидесяти. Довольно высокий – на полголовы выше меня. Со взглядом резким и пытливым. Он был облачён во фрак, как будто бы только что вернулся с торжественного банкета или же на таковой собирался. В левой руке, будто розу, держал бокал с пузырящимся напитком.

«Боже мой, – подумал я, – какое циничное позёрство, какие длительные репетиции! Будь на моём месте женщина – сразу прошла бы к кровати и нырнула под полог».

– Соровский, Александр Николаевич, – отрекомендовал Пашка.

– Благодарю. Ступай, мальчик.

Подходя, господин Зиновьев сделал жест опытного фокусника, и между указательным и средним пальцами его правой руки образовалась сложенная вчетверо купюра. Сноровистый Пашка её выхватил и ретировался. Двери за моей спиной закрылись. А холёная правая рука, над которой явно потрудился мастер маникюра, изменила немного форму и раскрылась для пожатия. Я, разумеется, на пожатие ответил.

– Благодарю, что откликнулись на моё приглашение. И очень жаль, что вынужден принимать вас в таком месте…

Он поморщился, оглядел просторный номер, в котором каждый квадратный сантиметр кричал о статусе и дороговизне.

– Ничего страшного, – поддержал я игру. – Мне изрядную часть жизни довелось прожить в нищей деревне, я и не такого насмотрелся.

– Наслышан о вашей биографии… Что ж, забудем! Полагаю, уже в следующий раз я поприветствую вас на пороге собственного дома.

– Буэна фортуна, как говорят в Испании. Миг, когда, наконец, приобретаешь собственный дом, незабываем. Белодолск в этом плане не самый дешёвый город, и цены на недвижимость только растут, но я уверен, вы себе подыщете что-нибудь приличное.

С аристократами такого размаха я встречался нечасто. Строго говоря, Зиновьев был в моей практике всего лишь вторым, а первым – Серебряков. К которому я быстро привык, и который в моём присутствии быстро упростился. Зиновьев был столь же безупречен, напорист и каждое мгновение своей жизни осознавал собственное превосходство над вселенной.

В ответ на мои слова он снисходительно улыбнулся.

– Что ж… Полагаю, найду, вы правы. Ну а если найти не получится, то построю сам. Позвольте официально вам представиться: Зиновьев, Эмиль Германович.

– Соровский, Александр Николаевич.

– Вы не прибавляете титула?

– Граф, если вам так угодно.

– Так было угодно Его Величеству императору, да продлятся вечность его дни на троне. Кто мы такие, чтобы спорить? Шампанского, ваше сиятельство? Понимаю, сейчас, по сути, утро, но я, признаться, не умею начать день без сего благородного напитка.

– Спасибо, воздержусь. Печень, понимаете…

– У вас больная печень?

– Здоровая, в том-то и дело. Будь она больной, вполне возможно, я бы пришёл со своей бутылкой, даже початой.

Ещё одна снисходительная улыбка. Меня положительно заинтересовал этот субъект! Надо потом будет спросить Серебрякова, как у них так получается. Ощущение, будто между нами стоит стена, через которую мои слова проходят с некоторой задержкой, напрочь стерилизованными, выхолощенными, сообщающие одну лишь сухую информацию холодному и пустому разуму рептилии. И не захочешь, а почувствуешь себя ничтожеством. Надо бы тоже так научиться, со всякими негодяями разговаривать. А то я вечно всем со стороны таким добродушным кажусь, аж неприлично. А я, может, в глубине души – тёмный властелин мира!

– Присаживайтесь, Александр Николаевич. Вы человек занятой, и вам, должно быть, хочется перейти к делу.

Я уже готов был аплодировать. «Вы человек занятой» он произнёс так, что я почувствовал себя безработным бродягой. Нет ничего удивительного, что аристократы столь легко вызывают друг друга на дуэли из-за каждого резкого слова. При таком-то уровне владения языком, если что-то оскорбительное прозвучало – ну, значит, это уже точно было сказано специально, с пониманием последствий, и неразрешимый конфликт пора переводить в решительную фазу.

– Вообще-то нет, сегодня суббота, и я абсолютно ничем не занят. Кресла тут уютные, если вам нужно время – могу подремать или почитать книгу, если есть…

– Как хорошо вы это сказали, как удачно! Книг нет. Как видите – ни одной.

– Беда…

– Как я выяснил, у моего протеже по фамилии Черёмухов изъяли целую библиотеку. И вся она была перевезена к вам в дом.

– Совершенно верно.

– Вот ведь какая штука, Александр Николаевич… Я бы хотел эти книги вернуть.

– Я бы тоже хотел их вернуть, но – увы – не владею магией, позволяющей преодолевать границы между мирами. Магия мельчайших частиц может многое, однако столь далеко её полномочия не простираются.

– Прошу прощения, боюсь, я вас не понял…

– Все эти книги, о которых идёт речь, были получены из другого мира, они напечатаны не у нас. Где и как их раздобыл господин Черёмухов, я не ведаю, однако их распространение в нашем мире – это серьёзное преступление.

– Из другого мира, – повторил Зиновьев. В глубокой задумчивости он пригубил шампанского и поставил бокал на столик, рядом с бутылкой. – Вот как… И, позвольте спросить, кто сделал этот вывод?

– Я сделал.

– Вы. Хм. Любопытно. На основании чего?

– Здесь, уважаемый Эмиль Германович, мы переступаем границу светской беседы, и переходим к вопросам моей профессиональной деятельности. Которая в данном случае соприкасается с областями, покрытыми тайнами следствия. Я не уполномочен и не имею желания об этом говорить.

– Понимаю… Скажите лишь одно: вы наверно уверены, что книги из иного мира?

– Нет ни малейших сомнений.

– Что ж… Раз вы так говорите – значит, иначе и быть не может. В таком случае… В таком случае, разумеется, господин Черёмухов не получит ничего.

– Могу я полюбопытствовать, каков ваш интерес в этом деле, господин Зиновьев?

– Да, разумеется. Вы ведь наверняка обо мне слышали?

Ничего я о нём не слышал никогда, в чём искренне и признался.

– Что ж… В таком случае вы, наверное, наводили обо мне справки, прежде чем прийти сюда?

Никаких справок я о нём не наводил, так как мне было неинтересно наводить справки и даже гонять по этому вопросу Диль я посчитал нецелесообразным.

– Как интересно. Нечасто встречаюсь с человеком, которого не оглушила моя слава.

– Да, я вас понимаю…

– Что ж, я в основном известен тем, что помогаю труженикам пера. Оказываю финансовую поддержку, ну и не только. Понимаете ли, я с детства очарован волшебным миром литературы. А когда я подрос, там был один случай… Мне попалась в руки книга некоего Афанасия Адодина, роман «Белый саркофаг». Я был настолько впечатлён! Настолько, что пожелал встретиться с автором. Но оказалось, что он скончался за месяц до того в какой-то богадельне, весь в долгах. Но ведь он был гений, гений слова! И такая судьба… С тех пор я стараюсь сделать так, чтобы жизнь писателей протекала более… подобающим образом.

– Достойно, – сказал я, не покривив душой. – Великое дело делаете.

– Не столь великое, если сопоставить масштабы с тем, что я действительно могу… Но – да, мне нечего стыдиться, и я живу свою жизнь не зря. Однако я склонен обратиться к вам с просьбой, Александр Николаевич.

– Внимательно слушаю вас.

– Я бы хотел ознакомиться с книгами, изъятыми у Черёмухова. Как страстный читатель, я крайне заинтересован этой историей. Книги из другого мира… Написанные людьми, встретить которых я никогда не сумею, при всём желании. Иная жизнь, иная реальность, иная система ценностей и совершенно другое мировоззрение… Меня чарует эта возможность, как… Даже не знаю, какую бы аналогию подобрать. Как страстного коллекционера!

– Отдать эти книги вам, в вашу коллекцию, я не могу при всём желании.

– О нет, Александр Николаевич! Ну что же вы… Я понимаю. Речь не идёт о том, чтобы отдать мне книги. Моя коллекция здесь. – Он постучал пальцем себе по лбу. – В какой-то момент понимаешь, что это, в сущности, глупо – собирать стоящие целого состояния картины, статуи, драгоценности. Какой в этом смысл? Доказать самому себе, что у тебя есть такая возможность? Я с пяти лет собираю коллекцию книг у себя в голове. Иногда перед сном я мысленно вызываю какую-нибудь книгу, прочитанную годы назад, и погружаюсь в её очаровательный мир. Слушаю голоса её героев. Под эту чарующую музыку я дивно засыпаю. Позволите ли вы мне пополнить мою коллекцию столь удивительными раритетами, Александр Николаевич?