Текст книги "Второй лучший (СИ)"

Автор книги: Василий Криптонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

– Что же я, по вашему, на вас возложил?

– Давайте говорить откровенно. В жизни смысла – не больше, чем в булавочной головке, да и та долговечнее и полезнее иного человека. Мертвецы осознали тленность своего бытия, но их терзали мучительные иллюзии, будто где-то и у кого-то жизнь лучше. Они полагали, что жизнь отнеслась к ним несправедливо, они роптали на Творца, и от стремления к иллюзорной иной жизни метались между водкой и этими вашими каталогами, не находя счастья ни там, ни там. Им нужно было понять, что сие – лишь первая ступень и помочь сделать следующий шаг. Осознать, что любая жизнь убога и смехотворна, что за стенами этого подвала нет ничего, кроме серости и уныния. И что все, от бездомного нищего до Его Величества государя императора, да продлятся вечность его дни на троне, наполняют дни своего существования наивными попытками отвернуться от страшного зеркала, в котором отражается лишь пустота.

– То есть, вы выдумали всю эту чушь, чтобы им помочь?

– Не выдумал и не чушь, Александр Николаевич. Я сказал им чистую правду, и они это почувствовали. То, что вы называете депрессией, вовсе таковой не является. Они не радуются и не ликуют, осознав, что все поводы для радости и ликований – иллюзорны. Отныне их жизни – осколки великого Ничто. Они презирают всё, созданное людьми, и снисходительно относятся к несостоятельным потугам Творца. Они не пьют, ибо это презренно, и не занимаются бессмысленным покупательством, потому как оно ещё хуже. Они смотрят в глаза Пустоте и ждут, кто моргнёт первым. Я сделал из них людей, Александр Николаевич. Сильных духом и гордых людей, отказывающихся признавать себя нуждающимися и не желающими плясать под дудку нелепых навязанных стандартов. И, предупреждая следующую вашу реплику, добавлю: если вы хотели чего-то иного, то зачем обратились именно ко мне?

Я замер с раскрытым ртом. А Акакий, поправив «надгробие» в горшке, с которым не расставался, молча удалился обратно в подвал.

Глава 34
Песни мертвых

Диль ничего не умела делать спустя рукава. Даже если велеть ей сделать что-либо спустя рукава, она тщательно вымеряет всю спускорукавность и сделает настолько плохо, что даже самый отъявленный лапсердак только крякнет от зависти.

Всё это я веду к тому, что поставить по рецепту Якова Олифантьевича кривой сарай на принадлежащем Даринке участке Диль не сумела. Она сколотила обстоятельный дом, одноэтажный, который даже избой назвать язык не поворачивался. Когда я туда вошёл и осмотрелся, у меня даже слов не нашлось.

– Диль, ты… Я… В общем, я даже не знаю.

– Чего не знаешь, хозяин?

– Вообще ничего не знаю.

– Я полностью уложилась в бюджет. Сдачу не отдам. Только если ты прикажешь. Тогда отдам.

– Сдачи не надо. И вообще, если тебе нужны какие-то деньги, ты говори сразу.

– Они мне не нужны, но с ними жить интереснее.

– Верно понимаешь, всё так, всё так.

Дом был бревенчатым, печь – огромной, русской. Вокруг участка произрастал лес. Даже при очень большом желании замёрзнуть в этом доме зимой было фактически невозможно.

– Вход в амбар я сделала как с улицы, так и прямо из дома. Мука, зерно, соль, сахар, картошка… Вёдра в сенях, два таза. Вот посуда, спички здесь положила, запаса дров хватит на неделю. Погреб…

– Ты ещё и погреб сделала⁈

– Да, погреб здесь. Тут запас сушёной рыбы, вяленого мяса, банка с лавровым листом…

Диль не забыла ничего. По крайней мере, я видел, что жить в этом доме можно. А если чего-то будет не хватать, то это всегда можно пофиксить, дополнить, улучшить и далее по тексту.

Тем более, уже фактически наступила весна. Суровая сибирская природа начала благосклонно улыбаться тем, кто не верил в дурные пророчества и выстоял зиму. Скоро пахота, посевные работы, другое.

С улицы послышались конские звуки.

– Спасибо тебе, Диль, огромное. Можешь быть свободна.

Фамильярка исчезла молча. Должно быть, помчалась тратить сдачу. Надо будет ей какой-нибудь оклад положить, что ли… Интересно, а Его Величество платит Елизавете Касторовне? Или она бесплатно отоваривается, когда ей хочется? Конкретно в Москве, наверное, каждый лавочник, увидев такую особу, считает за честь втюхать ей что-нибудь хотя бы даже и бесплатно.

Я сел за свеженький стол, на новёхонький табурет. Поглядел в окно. Анисий, слуга Серебрякова, помогал пассажирам выгрузить из кареты весь их небогатый скарб. Пассажиров было таки двое.

Вздохнув, я вышел в сени, открыл дверь и ступил на крыльцо. Меня заметили немедленно. Кузьма опустил взгляд в землю, а его заплаканная жена простёрла ко мне руки и сказала:

– Благодетель вы наш…

Я не успел откреститься от такого громкого звания. За меня это сделал Кузьма.

– Какой! – сказал он и сплюнул в ноздреватый рыхлый снег. – Он нас закрепощает, а ты ему ноженьки целовать!

От подзатыльника с Кузьмы слетела ушанка и упала ровнёхонько на то место, куда он плевал. Сам Кузьма чуть не повалился следом. Втянул голову в плечи и замолчал.

– Сколько ж тебе, дураку, повторять-то, а? – прошипела разгневанная женщина.

Кузьма только стискивал зубы и сопел. А я смотрел на него, и мне самому хотелось дать дураку подзатыльник. Ну как можно не понимать, насколько тебе, идиоту, в жизни повезло. С такой вот женой. Которая, как за декабристом, поехала за тобой в эту запинду. Благодаря которой ты тут не сопьёшься вусмерть, а, вполне возможно, чем чёрт не шутит, станешь человеком.

– Привет, Анисий, – сказал я.

– Здравия, барин, желаем! – пропыхтел слуга, взвалив на плечи мешок. – Куда это всё?

– В сенях поставь, там, дальше разберутся. Идёмте в дом, поговорим.

В помещении женщина немедленно принялась сновать по углам, изучая хозяйство и фронт работ. Временами я на неё косился. Судя по выражению лица, ожидала она сильно меньшего и была шокирована увиденным.

Мы с насупленным Кузьмой сели за стол.

– Значит, вот как у нас обстоят дела, – сказал я, глядя в окно. – У тебя – условный срок и домашний арест. Что это значит, объясняю популярно. Ты ближайшие пять лет сидишь в этом доме. В город ездить нельзя, по соседним деревням ездить нельзя. Если следовать букве закона, то тебе нельзя даже выходить в лес рубить дрова. Но это чушь полная, однако имей в виду. В любой момент может нагрянуть проверяющий. Если твоя жена скажет, что ты отошёл нарубить дров, он подождёт. Если ты вернёшься без дров, ты уедешь обратно в тюрьму, затем суд и каторга. Шутить с тобой не будут, всё серьёзно. Ты это понимаешь?

– Я понимаю, – ответила женщина. – Вы уж не волнуйтесь, я и ему это всё расскажу ещё сто раз!

– Надеюсь на вас. То, что тебя, Кузьма, прямо из зала суда не направили на каторгу – нечто вроде чуда. Чуду немножко помогло моё поручительство. Я совершил большую глупость, Кузьма. Поручился за человека, которого толком не знаю, и в котором не уверен даже на медный грош. С моей стороны это авантюра такого масштаба, на которую не решился бы даже Серебряков, а он большой любитель авантюр.

– Во-во. Говорю же – в крепостные…

– Вы мне не крепостные. Крепостное право давно отменили. И от вас мне ничего не нужно. Ни оброка, ни барщины. Земля эта принадлежит вашей дочери, Дарине.

– Тоже… Аристохратка!

– Угу, всё так. В общем, ни продать, ни как-либо иначе потерять это место вы не сумеете. Дарина, достигнув совершеннолетия, сможет им распоряжаться…

– Какой! Раньше приедет да спалит всё.

Я помолчал. На голову Кузьмы обрушилась скалка.

– А! – заорал тот, вскочив.

– Если ты ещё хоть слово! – прорычала на него жена. – То я…

Кузьма, кривясь от боли, молча опустился обратно.

– В сухом остатке, – продолжил я, не распыляясь на эмоции, – ты таки в плюсе. Если с математикой туговато, я для тебя подсчитаю. В точке А настоящего маршрута вы жили на почтовой станции, которая вам не принадлежала, получали жалованье, вели кой-какое хозяйство, помогали охраннику острога обделывать противозаконные делишки. Если бы эта ветка реальности дальше развивалась так, как ей было предназначено судьбой, тебя, Кузьма, посадили бы в тот самый острог, на этом всё. Как бы сложилось у семьи – бог ведает. Сейчас вы находитесь в точке Б. В этой точке у вас есть хороший дом, за который никому и ничего вы не должны. Возможность вести хозяйство. Ваша дочь учится в хорошей гимназии, в перспективе поступит в магическую академию, дальше её будущее просматривается весьма прозрачно, и там сплошь всё хорошее. Полагаю, родителей она не оставит своей заботой. Так что если ты, Кузьма, нормальный мужик, а не мышь под веником, то сейчас должен быть счастлив. У одного твоего ребёнка будущее обеспечено совершенно точно, а у другого, несмотря на все твои выкрутасы, шансы остаются тоже хорошими. Пусть с натяжкой и поправкой, но можно сказать, что своё основное жизненное предназначение ты выполнил и хотя бы в этом отношении можно спать спокойно. Иными словами: ты вёл себя очень плохо, но, несмотря на это, дедушка Мороз принёс тебе огромный мешок с подарками. Потому что глупый дедушка верит, что когда делаешь человеку добро, в человеке от этого нечто хорошее просыпается. На этом я, пожалуй, закруглюсь. Мне ещё домой ехать.

– А может, останетесь? Поужинаем. Я приготовлю сейчас…

– Нет, благодарю, в город надо. Дел полно, утром на службу… В другой раз как-нибудь, может, и останусь, если приглашение будет в силе. Может, приеду с женой. Может, даже с сыном или дочерью, почему нет. Но это всё потом. А сейчас идёт другая драма… Каждую пятницу я буду присылать к вам своего фамильяра. Ей давайте список продуктов, и вообще всего, что нужно. Она принесёт. Я так понимаю, тут в перспективе всяческая скотина предполагается, как следствие, дополнительные постройки… Ну, это потом, постепенно. Давайте через месяц поговорим, как лучше устроить всё.

– И это всё, – вдруг странным, каким-то чрезвычайно низким голосом произнесла женщина, – господин Соровский для нас делает сам. На свои деньги, Кузьма!

И, сев за стол, заплакала.

Я больше ничего не стал говорить. Взял шапку и молча вышел. Подошёл к дымящему самокруткой Анисию.

– Едем, барин?

– Едем, Анисий.

Сюда я добрался с почтовым дилижансом, выехав рано утром. Анисий же только что из города, ему нужно было дать отдых коням. Поэтому мы с ним собирались ехать в многострадальную Бирюльку, к Источнику. Там заночевать и спозаранок трогать обратно в Белодолск. Приврал я о завтрашней службе. Надеюсь, не сообразят. Просто не хотелось в первый же день оказаться третьим лишним. Пусть побудут вдвоём, обсудят всё, поссорятся, помирятся, поплачут.

Теоретически я мог бы снять им квартиру в городе. Мог бы даже купить. Но идея с домом на землях Дарины показалась более перспективной. Городскую жизнь Кузьма себе уже обгадил, и если там останется, шансов выкарабкаться на путь истинный будет не очень много. В городе люди, водка, прочие мерзости. Пусть уж лучше тут.

– Господин сильно ругались, когда отпускали, – сказал Анисий, притушив окурок о снег.

– Это Серебряков, что ли? Чего он?

– Вас костерил. Говорил, что ваша доброта вас в гроб сведёт.

– Гроб – штука такая. Что-нибудь в него обязательно сведёт. Лучше уж доброта, чем злоба. Как думаешь?

– Думаю, верное говорите, барин. Ну, ехаем!

И мы поехали.

* * *

Дома меня ждала неожиданность. А именно – брат Даринки, Игнат. Парню было лет семнадцать, он учился в реальном училище, имел общежитие и, если бы не аморальные дела с отцом, горя бы не знал.

Танька была на службе, Даринка – на учёбе под её чутким надзором. А в доме присутствовали только доктор и Игнат. Причём, доктор посматривал на парня неодобрительно, однако не гнал. Вероятно, впустили его ещё при хозяйке.

– Здравствуйте, Александр Николаевич.

– Приветствую. – Я протянул парню руку, и тот, поколебавшись, пожал её.

– А я… Меня Татьяна Фёдоровна впустила.

– Отчего бы и не впустить хорошего человека. Завтракали?

– Да, меня накормили. И ужином, и завтраком.

– Ну, значит, чай. Чайком побаловаться можно всегда. Доктор, два зелёных, прошу вас.

Доктор ушуршал в кухню исполнять. Мы сели за стол в столовой. Я выжидательно смотрел на парня.

– Я, это… Спасибо сказать хотел. Что отмазали.

– Это называется не так, Игнат. Отмазывают сволочей всяких. А вам дали возможность исправиться.

– Да, понимаю. Спасибо.

– Всегда пожалуйста. Мне не сложно. Сложно будет тебе.

– Угу. Мне уже сложно.

– Что-то случилось?

Игната выперли из общежития. При этом из училища не отчислили, прекрасно понимая, что там парень не задержится и так. Чтобы жить в городе, ему придётся наниматься на работу, хреновую и низкооплачиваемую, а это такое болото, что засосёт – свистнуть не успеешь.

Мысленно я нехорошо матюгнулся. Значит, как ни крути, а ещё какой-то угол в городе снимать придётся. Серебряков ругаться будет… Разве что тайком от него. Но тогда может обидеться.

Пока я думал, Игнат выдал свои соображения по данному поводу.

– А вам прислуга не нужна?

– Прислуга? – озадачился я. – Вопрос, конечно, сложный… Погоди, ты наняться, что ли, хочешь?

– Ну, да. Я по хозяйству могу…

– Да какое ж тут хозяйство, в городе.

– Кучером…

– Нет у нас лошадей. Не хочу я. За ними следить, кормить, лечить, убирать.

– Я это всё могу делать!

– Да, но я за это не хочу платить.

– Я и бесплатно могу.

– А кони тоже бесплатно появятся? И корм у них бесплатно образовываться будет? Нет, Игнат, ерунду предлагаешь, не нравится. Дай мне подумать, я устрою.

– Я и по дому могу что угодно делать.

Я только головой покачал. Конечно, Игнат в доме был нужен как пятое колесо в велосипеде, но отказывал я ему не поэтому. Парню семнадцать лет. А моей горячо любимой красавице супруге – двадцать. В Таньке я ни на минуту не сомневался, однако такое соседство здоровью Игната на пользу не пойдёт уж точно. Ни физическому, ни психическому. Временно перекантоваться – одно дело, но на ПМЖ с зарплатой заезжать – бред. Свою жизнь надо строить. Как-то.

Получив вожделенный чай и согрев им своё основательно промёрзшее нутро, я развернул лежащее на столе «Лезвие слова» и уже очень скоро заорал в голос.

– Что с вами⁈ – всполошился Игнат.

– Плохо мне, Игнат! Помираю.

– Доктора позвать?

– Я доктор! Что случилось, кто умирает?

– Я умираю, доктор.

– Но… Но я же только психиатр!

– Так я от душевной боли умираю, облегчите её!

– Поделитесь со мной!

– Охотно. Вот, читайте.

И доктор, взяв газету, прочитал заголовок поэтической странички: «Песни мёртвых». Небольшой текст от редакции предуведомлял читателей, что сие есмь творения небезызвестных гомункулов, проживающих в подвале академии на Пятницкой. Стихотворения были похожи друг на друга как десять капель воды. Каждый гомункул написал по два, или же по стольку отобрали для печати.

Что смысл жить, когда в конце

Лишь смерть и тлен, и разложенье?

И далее в таком же духе.

– Господи, ужасы-то какие печатают, – пробормотал доктор, дочитав до середины. – Я не хотел выпить… Но, наверное, выпью.

Покосился на меня и добавил:

– А впрочем, наверное, не выпью. Вот так вот: не хотел не выпить, а всё ж таки не выпью… Тьфу ты. Запутался.

– В чём я не могу вас осуждать, доктор. Вот скажите мне, как психиатр психиатру, разве это нормально, стихи такие писать?

– Для юноши, вот такого вот, я бы сказал, нормально, а то и вовсе обязательно.

Игнат, заинтересовавшись, подвинул газету к себе.

– Не соблазняйтесь, господин Догадкин, – усмехнулся я. – Чтобы продавать подобное, вам нужно быть ожившим мертвецом. Иначе никому интересно не будет.

Игнат вздохнул. Может быть, у него и существовали какие-то такие стихи. А если надолго тут останется, то в них рано или поздно начнёт фигурировать некая загадочная огненноволосая разбивательница сердец. Нафига нам эти муки, спрашивается.

– Доктор, а что бы вы посоветовали юноше, который пишет подобное?

– Бабу, – решительно сказал доктор.

– С этим определённые морально-этические сложности.

– Тогда – работу.

– М?

– Безделье – мать всех пороков. И даже вот этого вот самого, – потрогал доктор пальцем газету.

Я долго думал, как повлиять на эту ситуацию, и, наконец, решил не влиять никак. В конце-то концов, я ставил себе задачу сделать мертвецов медийными личностями, чтобы за ними с интересом следил весь народ? Ставил. Задача выполнилась, как всегда, с минимальными моими трудозатратами? Выполнилась. Ну и всё…

Оставался, правда, скользкий момент. Осужденный на психиатрическое лечение Акакий Прощелыгин поселился в подвале академии и, судя по всему, уходить оттуда не собирался никогда. Мертвецы, увидевшие в нём гуру, тоже прозрачно намекали, что не обрадуются, если гуру попытаются забрать.

Категорически пришла весна. Прилетели какие-то птицы, что-то спели, и снег растаял. В подвал начали течь поначалу робкие, но набирающие всё больше силы ручейки студентов.

– Александр Николаевич, я бью тревогу! – ворвалась в мой кабинет Кунгурцева. – Вы имеете представление, что творится в подвале?

– Немного…

– А я имею много представления! Там, вообразите, сформировался поэтический кружок!

– Давайте засыплем их какими-нибудь пестицидами.

– Ситуация вышла из-под контроля совершенно!

– Помилосердствуйте. Она никогда и не была под контролем.

– Почти весь первый курс пишет стихи, все одеваются в чёрное и воображают себя невесть чем! Наша академия пропитана духом декадентства!

– А это плохо? Нет, вы не смотрите на меня так, мне-то кажется, что плохо, но я всегда боюсь, что вдруг я окажусь предвзят…

– Это ужасно, Александр Николаевич. Это хуже, чем летающий гроб! Таких отвратительных стихов я не читала никогда в жизни, и даже в юности не писала подобного.

– Это, простите уж, чистой воды вкусовщина.

– Вкусовщина, вы говорите? – Кунгурцева бросила мне на стол глухо стукнувший бумажный пакет. – А это, по-вашему, что? Тоже вкусовщина? Полюбуйтесь! Изъято у первокурсника.

Я заглянул в пакет, наивно надеясь увидеть там какие-нибудь вкусные печеньки, и разочарованно вздохнул.

– Александр Николаевич, вы что, рассчитывали увидеть там печеньки⁈

– Что⁈ Нет! Как вы подумать могли! – отшатнулся я от пакета.

Внутри лежал револьвер.

Глава 35
Моя любовница

Первокурсник Андрей Четвергов, у которого изъяли револьвер, спалился, собственно говоря, по подростковой глупости. Вместо того чтобы хранить оружие дома, ну или хотя бы носить его при себе в скрытой кобуре и пользоваться по мере необходимости, он принялся его доставать и всячески показывать лицу противоположного пола.

Показывал он не с пафосом вроде: «Смотри, какой большой, давай встречаться», а с совершенно иным, мрачным пафосом. Приставлял ствол к своей (слава Богу) голове и грустно заглядывал противоположному полу в глаза. Именно противоположный пол на него в итоге и настучал.

– Чаю? – спросил я.

– Вы вечно всем предлагаете своего чаю, а он не менее отвратителен, нежели жизнь, как таковая! – ответил Андрей.

– Кофе?

– Кофе.

– Прошу, употребляйте. Вот, печеньки.

– Печенье! Наивная попытка подсластить горькую пилюлю жизни.

– Н-нет, просто печенье.

– Всё, что делают люди – бегство от реальности.

– А вы не людь?

– Я? О, я – нет! Я смотрю в глаза реальности, вижу её без прикрас и макияжа! У неё отвратительное рыло, Александр Николаевич.

– Хуже, чем у меня?

– Гораздо хуже! Впрочем, мне кажется, вы смеётесь.

– И в мыслях не было, что вы. Озвучьте, пожалуйста, свою жизненную цель.

– Её нет! Я считаю позорным иметь какие-либо цели. Играть по правилам, навязанным жизнью, которая лишь дразнит нас эфемерными иллюзиями!

– То есть, в академию вы ходите просто балду пинать?

– Что? Нет! Я… У меня здесь единомышленники.

– Хм. Ладно, поправка: вы ходите в академию, чтобы пинать балду с единомышленниками?

– Мы не пинаем никакую балду! Мы… Впрочем, вы не поймёте.

– Я пытаюсь.

– У вас не выйдет. Вы слишком глубоко укоренены в жизни. Жена, работа, милости от императора…

– Ладно, позиция мне в целом ясна. Обратимся к револьверу.

– Дался вам этот ничего не значащий кусок железа!

– Так уж вышло, что дался. Что бы вы сказали, господин Четвергов, о человеке, который шантажом вымогает у кого-либо деньги?

– Презренен, разумеется. Столько гадких телодвижений – и ради чего? Ради жалких денег?

– Себя вы презренным не считаете?

– О нет. Я выше этого.

– А жизнь – иллюзия?

– Разумеется.

– Деньги, любовь – всё презренно?

– Без исключений. Что, нечего возразить? Чувствуете, как трескается ваша картина мира?

– Нет, чувствую, как трескается ваша, господин Четвергов.

– Поясните!

– Поясняю. Вы клянчили у девушки благосклонности, угрожая в противном случае спустить курок револьвера. То есть, шантажом вымогали иллюзий. Теперь ваш черёд пояснить: каким таким непонятным образом вы при этом умудрились в собственных глазах избежать презренности?

Четвергов задумался от неожиданности. Впору и нам задуматься: пошто? Почему я сижу тут и веду эту странную беседу?

А причина-то очень проста. Коль скоро уж инцидент дошёл до Кунгурцевой, которая аж целый заместитель ректора, необходимо осуществлять какие-то действия. Во-первых, такое поведение в академии недопустимо. Во-вторых, такое поведение обязывает нас передать Четвергова в руки работников психиатрического направления. В-третьих же, академические успехи Четвергова таковы, что… Ну, очень унылые у него успехи. Я бы назвал их успехами наоборот.

Я был решительно против того, чтобы переводить Четвергова в дурдом, хотя бы потому, что дурдом бастует. У нас, собственно, в подвале живёт один из его пациентов. Кунгурцева настаивала на отчислении. Я вызвался поговорить с парнем. Она спросила, кто я такой, чтобы разговаривать с психически нестабильными студентами. Я сказал, что, вообще-то являюсь психиатрическим работником. Кунгурцева не поверила. Я принёс ей договор найма. Прочитав его и не найдя подвоха, Анна Савельевна где стояла – там и села, глядя на меня сложносочинённым взглядом.

«Александр Николаевич, вы когда-нибудь планируете перестать преподносить сюрпризы?»

«Когда впаду в деменцию и стану параличен. Впрочем, и тогда я вполне смогу гадить под себя, сопровождая это воплем: „Сюрприз!“ – и истерическим хохотом».

Короче говоря, выбил я себе этот разговор. Сижу теперь, думаю, что с ним делать. И заодно пытаюсь вспомнить, на кой-это мне. Успехи такие себе. Я бы назвал их успехами наоборот…

– Это была лишь игра! – взмахнул рукой Четвергов.

– Вот как? Каковы же правила этой игры?

– Ха! Правила… Я играл с этой наивной душой, как кошка с мышкой.

– Зачем?

– Потому что… Потому что мне было сие желанно в тот момент. В этом есть нечто трогательное – забавляться с невинными душами, летящими, будто мотыльки, на пламя…

– Значит, та дама, перед которой вы исполняли свой перформанс, вам не интересна, как личность?

– Абсолютно. Да и сама личность – иллюзия.

– Это превосходно, я, собственно, лишь за этим вас и позвал. Значит, вы не имеете ничего против.

– Против чего?

– Я собираюсь сделать её своей любовницей. Мне, видите ли, по статусу полагается. Аристократ без любовницы – несерьёзно. Нужна такая, чтобы моложе жены – ну, чтобы жене не было странно. Госпожа Апраксина подходит идеально. Погружусь, так сказать, в иллюзии… – Я потёр руки в предвкушении. – Ну а вас не задерживаю. Ступайте себе в этот, как его… в подвал. Предавайтесь там… Ну, этому, мрачному. В общем, до свидания, господин Четвергов.

Андрей вскочил как-то чрезвычайно резко. Посмотрел на меня диким взглядом. Губы зашлёпали, пытаясь что-то породить, но мозг, генерирующий хаотические импульсы и противоречащие друг другу команды, не позволил родиться звуку.

– Идите-идите, – кивнул я. – По итогам года вас, разумеется, отчислят, так что используйте оставшееся время, чтобы основательнее пропитаться тьмой.

И Четвергов вылетел пулей из кабинета.

– Диль, – сказал я, весьма довольный собой, – если не занята, явись.

– Я здесь, хозяин.

– Разыщи-ка мне Апраксину с первого курса и яви пред мои светлые очи.

– Исполняю.

Всё же с тех пор как деанонизировалась, Диль стала гораздо полезнее.

Апраксина появилась у меня спустя двадцать минут. Села, уставилась вопросительно. Я тоже не отказал себе в удовольствии рассмотреть объект. Невысокая шатенка, лицо простоватое, веснушек – тьма. Вообще, если её правильно одеть и поместить в такую локацию, как, например, пшеничное поле, то можно сделать аутентичнейшую фотосессию под названием «Колхозница в естественной среде обитания».

– Вы мне нравитесь, госпожа Апраксина, – сказал я.

– П-прошу п-прощения?

– Вы это от волнения?

– О… о… О чём вы г-г…

– Простите, умоляю.

– Да, я з… з…

И она замолчала, покраснев и потупив взгляд.

– Бывает. Поправим, не беспокойтесь. Но позже. А я всего лишь хотел сказать, что вы очень красивы, причём, что важно, не в шаблонном, усреднённом стиле, а в том плане, что обладаете яркой внешней индивидуальностью, которая, будучи замеченной предрасположенным человеком, всенепременно вызывает сильнейшее чувство влюблённости.

Апраксина смотрела на меня, как кролик на удава, не зная, что и подумать. Я налил ей чаю и подвинул кружку.

– Не буду ходить вокруг да около. У меня есть план. Видите ли, господин Четвергов совершенно очевидно в вас влюблён. Не притворяйтесь, будто не знали. Девушки о таких вещах знают ещё раньше парней. О ваших чувствах к означенному господину не спрашиваю, это было бы бестактно, однако одно бесспорно: Четвергова нужно спасать. Он сейчас застыл в очень неудобной позиции, на одной ноге, на тонком канате, балансируя между отчислением и психиатрической лечебницей. Наша с вами задача помочь ему по этому канату дойти до сколько-нибудь широкой и надёжной поверхности, на которой можно выдохнуть и прикинуть, куда и как двигаться дальше.

Долго Апраксина не могла породить звука, даже не подозревая, что перед ней в этом же самом кабинете с такой же проблемой столкнулся вовсе даже не заикающийся Четвергов.

– К-к-как? – спросила она, наконец.

– Очень даже просто. Ведите себя так, будто бы вы – моя любовница. Заставим его ревновать, посмотрим, что получится.

* * *

В тот же день я отыскал Леонида, с головой зарывшегося в кучу каких-то бумаг у себя в кабинете.

– Скажите, Леонид, а откуда у вас вот это вот всё? Почему у меня таких авралов нет? Быть может, я обеспокоен. Вдруг я упускаю какую-то важную часть работы, в результате чего в моей жизни формируется опаснейший изъян, из-за которого она даст трещину…

– За вас, Александр Николаевич, фамильяр всё скучное делает.

– А… Ну да, забыл. Что ж, благодарю, вы меня успокоили. Бросайте эту ерунду, у меня для вас дело по специальности, и оно внезапно совершенно никак не связано с мужской репродуктивной системой.

Леонид оживился и отложил перо.

– Так?

– Более того, речь пойдёт о девушке.

– Так-так⁈

– Что мы знаем о заикании?

Леонид моментально поскучнел обратно. Но не потому что ему хотелось поработать с женской репродуктивной системой, а потому что, как выяснилось, о заикании мы не знали ни черта.

– Магией такого не лечат. Обычными способами, насколько мне известно, тоже… Нет, лечат, конечно. Но это годы работы и никто не гарантирует результат.

– А причина-то в чём?

– Разные могут быть причины. С пациенткой нужно побеседовать.

– Так давайте побеседуем.

– Кто сия дама?

* * *

В тот же день мы побеседовали вновь с Апраксиной. Чтобы сэкономить время, она не отвечала ртом, а писала ответы карандашиком в блокноте. Мы выяснили, что заикается она с детства, что от страха или волнения заикание усиливается, что никто её в детстве не пугал, что её мама тоже заикается, но меньше, и заикалась бабушка.

Дома я озвучил Татьяне свои пожелания. Мы сидели в библиотеке среди пустых стеллажей, и тут Танька повела себя неожиданно. Она отвела взгляд, глубоко задумалась и положила руку на живот.

– Знаешь, Саша… Нет.

– М-м-м? – издал я вопросительное.

– Я вдруг подумала… Теперь, когда я не одна, а во мне двое… Одним словом, я не хочу идти по паутине.

– Это вредно ребёнку?

– Может быть. Не знаю. Уж точно не полезно. Это ведь большое напряжение сил, а мне все говорят, что надо наоборот – спокойствие всяческое. И потом! Мы так беспечно себя вели всё это время! Саша, ты вот не задумывался, что будет, если я вытащу сюда вместе с книжкой ещё кого-нибудь из твоего мира?

Я вздрогнул.

– Н-нет. Не задумывался.

– Вот и я не задумывалась! А ведь такое возможно, и это – катастрофа. И не будем забывать про Елизавету Касторовну. Что если она увидит, узнает, проведает?

– То есть, ты хочешь сказать, что добровольно отрекаешься от иномирных книг навсегда?

– Выходит, что так… Это страшно звучит, но… Но ведь это – правильно, да?

Я встал со своего кресла и подошёл к Танькиному. Обнял супругу, погладил по голове.

– Моя малютка так повзрослела…

– Саша, фр!!!

– Но я правда тобой горжусь!

– Правда фр!

– Ладно. Твои доводы признаны состоятельными. Будем считать, что на семейном совете принято решение категорически завязать с путешествиями в другие миры. Диль!

– Да, хозяин?

– Ты много книг по медицине изучила. Может быть, посоветуешь, как вылечить заикание? Наследственное, паталогическое?

– Прямо наверняка не подскажу… Но могу предположить, что дело – в мозгу. И я могу сказать, какие области мозга отвечают за речь. Соответственно, можно будет сравнить мозг пациентки с мозгом человека без заикания, найти кардинальные отличия в указанных областях и, возможно, их получится вылечить при помощи магии мельчайших частиц.

– А кто заикается? – поинтересовалась Татьяна.

– Да, ерунда… Моя любовница.

Танька фыркнула, потом вовсе расхохоталась. А потом выдала:

– Что же в этом удивительного? Я сама чуть с тобой заикаться не начала. Тут нужны очень крепкие нервы.

– Знаешь, вот какой угодно реакции я от тебя ожидал, но точно не такой!

– Ах… – махнула рукой Танька. – Хочу пива…

– Прошу прощения?..

– И холодец с хреном.

– Но…

– Посыпанный кокосовой стружкой.

– Сейчас одиннадцать вечера…

– Ну и что? А я хочу…

* * *

У Серебрякова иссякло разрешение на использование ментальной магии в палате, но зато Стефания Вознесенская уже показала в реальных боевых условиях свою профпригодность. И, разумеется, не отказалась помочь и в этот раз.

– Александр Николаевич, что?

– Тс…

– Ну, Александр Николаевич же!

– Стефания Порфирьевна, я ведь уже говорил, мне нужно совместить два ваших образа.

– Но уже столько времени прошло!

– Вы остались в моей памяти девушкой-одуванчиком.

– О… Одуванчиком?

– Это естественная ассоциация с вашей прежней причёской. Чёрт побери, да зачем вы это с собой сделали⁈

– Прежняя причёска мне совершенно разонравилась, я с ней похожа на… На одуванчик.

– Как будто бы это что-то плохое. Ладно. Давайте приступать.

Апраксина лежала на диване, чувствуя себя неуютно. Ну ничего, привыкнет. Каждый человек, попадая в мою команду, поначалу несколько скован.

– З-з-з, – заикалась она, глядя на меня.