Текст книги "Синдром героя (СИ)"

Автор книги: Василий Криптонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

За дверью оказался Фадей Фадеевич Жидкий.

– Послушайте, Александр Николаевич, я, конечно, всё подписал и устроил, но захотел удостовериться лично. Вы это всё серьёзно?

– Абсолютно серьёзно! Болит, вы знаете, душа за судьбы Родины.

– Хм… Ну, что ж… Ну, ладно.

– Вы как будто бы чем-то расстроены?

– Да, не принимайте на свой счёт. Нынешней ночью три облавы было на наркопритоны. И что вы думаете? Никаких наркотиков. И сами владельцы выглядят изумлёнными до крайности. Складывается впечатление, что на этом поле появился новый игрок, обладающий магическими способностями.

– Какой ужас.

– Вот и я… Перевариваю. Может быть, чаю?

– Ну, если вы приглашаете – заходите, конечно. Сейчас организуем.

– Хозяин, вот книги, я всё купила!

– Спасибо, Диль, положи в гостиной на стол и организуй нам с Фадеем Фадеевичем чайку.

Пока Диль готовила чай, я взял из стопки на столе первую книгу. Нахмурился. Книга называлась «Академия проклятий», автором значилась Елена Солнечная. Дальше – «Магическая практика», «Тёмный феникс»…

– Чай, пожалуйста.

Я не отреагировал. Взял очередную книгу, открыл первую страницу, пробежал взглядом…

– Нет, ну, это уже, знаете… Этакого даже я себе не позволял! Какова наглость! А тупость… Диль!

– Да, хозяин?

– Срочно веди сюда господина Жидкого!

– Я уже здесь, Александр Николаевич.

– Ох, простите, я от шока о вас забыл совсем. Фадей Фадеевич, как вы смотрите на то, чтобы раскрыть аферу межмирового масштаба и утереть нос столичным работникам правопорядка?

Фадей Фадеевич отставил чашку и выпрямил спину.

– Всегда! – сказал он с патриотическим огнём в глазах.

Глава 26
В поисках подвига

За ужином Танька мне с сомнением в голосе сказала, ковыряя котлету:

– Знаешь, Саша, мне наш доктор не нравится.

– Зачем тогда ешь?

Разом побледнев, супруга моя отложила вилку и уставилась на меня тяжёлым взглядом.

– Извини, извини, шутки в стиле Ганнибала в твоём состоянии не смешны.

– Какого Ганнибала?

– Хм… Ну, для аутентичности, пусть будет в стиле Тантала.

– Меня и так постоянно тошнит!

– Вот, да, я как раз об этом. Осознал. Каюсь. Прошу прощения.

– Серьёзно?

– Разумеется, серьёзно. Это только кажется, будто я ничего всерьёз не воспринимаю. А я даже очень. Так что там насчёт доктора?

– Он мне сегодня наябедничал, что ты любовницу приводил в моё отсутствие.

– Вот негодяй. Никакой мужской солидарности.

– Я ему объяснила, что это фамильяр, а он так с жалостью на меня посмотрел и начал рассказывать про индуцированное бредовое расстройство.

– Ого, да он по-настоящему хорош.

– Я вот теперь сомневаюсь…

– В том, что его назначение мне отпуска было действительно необходимым?

– Нет. В том, что всё вокруг – не иллюзия. Ну правда, ведь так не бывает. Я сидела в библиотеке, и вдруг мне на голову свалился ты. И стал едва ли не первым человеком государства, да ещё и моим мужем. И фамильяр у тебя четвёртого ранга.

– На самом деле ты – всего лишь мозги в банке.

– Вот я и думаю…

– Конечно. Чем тебе ещё заняться-то. В банке.

– Фр, Саша. Фр…

Так она и осталась в задумчивости, но я этому большого значения не придал. К утру её настроение трансформируется в нечто непредсказуемое. А у нас детская не обустроена. И Диль я в Москву спровадил… Вот привыкаешь к фамильяру очень быстро, а потом…

Ночью мне не спалось. Это Танька по-человечески рано встала, весь день работала и отключилась, как убитая. А я весь день занят был отпуском, и теперь от переутомления глаз не сомкну.

Несколько поразмыслив, я выбрался из постели, накинул халат и пошёл вниз, вершить какие-никакие великие дела. План был прост: заварить чайку и посидеть в столовой с Прощелыгиным. Однако когда я подошёл к столовой, обнаружил, что оттуда льётся нежный приглушённый свет. Я не хотел таиться и подслушивать, а всё ж таки затаился и подслушал.

Из столовой доносился шёпот. Я применил базовое заклинание, известное даже первокурсникам, модифицированную версию которого использовали для общения с Прощелыгиным. И возник эффект хороших наушников с трёхмерным эффектом, по которым воспроизводится невероятного качества студийная запись:

– Вы, господин Прощелыгин, можете игнорировать меня сколько угодно, однако к выздоровлению вас это не приблизит даже на мулиметр. Я-то надеялся, что мы с вами вместе пройдём трудный сей путь. Но, вижу, пациент вы сложный. Не хотел вам помогать этакой медвежьей помощью, а всё ж таки помогу. Вы сейчас страдаете, господин Прощелыгин, из-за вашей слепой веры в то, что некогда вы якобы были человеком большого размера. Но кто сие может подтвердить?

Ответа я не услышал, потому как подслушивалка не зацепила Прощелыгина. Спасибо, что доктора зацепила – я ведь вслепую действовал.

– Ох, ох… Все эти люди, о которых вы говорите, может быть, конечно, и подтвердят ваши слова. Однако были ли это именно вы, господин Прощелыгин? Что такое личность, господин Прощелыгин? Быть может, вся Вселенная родилась мгновение назад, и мгновение назад появились мы все, такими, какие есть, с причудливыми воспоминаниями. Было ли прошлое? Что есть время? Имеет значение лишь текущий момент. А в текущем моменте вы – крохотное существо в аквариуме, хе-хе. Это вам и следует принять в первую очередь. Вы, господин Прощелыгин, держите себя насильно в этаком подвешенном состоянии. Вам кажется, что стоит вам увеличиться – и это уже победа, с остальными проблемами можно будет разобраться после. Однако давайте посмотрим на так называемое прошлое. Не вы ли в начале года изволили щеголять в женском платье? Не есть ли такое поведение уже признак того, что вы чувствовали себя каким-то не таким и стремились к некоему недостижимому состоянию? То же самое делаете вы и сейчас. Проблемы, молодой человек, нужно искать глубже, гораздо глубже. Подумайте над этим. Покойной ночи.

Свет погас. Я затаился во тьме, позволил мурлыкающему под нос доктору пройти мимо и подняться по лестнице. Выждав для верности минутку, вошёл в столовую сам. Зажёг настольную лампу, которая и давала нежный интимный свет для ночных посиделок с чаем. Сел и провесил канал в аквариум.

– Александр Николаевич, я хочу ночевать у вас в спальне!

– Это невозможно, Акакий…

– Для вас нет ничего невозможного, умоляю! Это единственное место, где эта сволочь меня не достанет.

– Там вы можете увидеть такое, что это смертельно ранит хрупкую психику…

– Поверьте, вы не сумеете показать мне ничего такого, чего я бы не видел уже сотни тысяч раз, хотя бы в своём воображении! Я, разумеется, презираю эту так называемую плотскую любовь…

– … психику моей жены.

– Ну так накройте меня чем-нибудь!

– Вы будете подслушивать.

– Накройте чем-нибудь непроницаемым. Или заглушите мне звуки магией.

– Акакий, сам факт вашего присутствия в нашей спальне…

– Спрячьте меня так, чтобы Татьяна Фёдоровна не видела!

– Нет, это положительно невозможно. Никогда ни одно существо мужского пола ещё не пыталось столь отчаянно и целеустремлённо попасть ко мне в спальню.

– Ну или хотя бы прогоните его! Почему он вообще живёт в вашем доме? Это ведь ваш дом, и вы имеете тут какие-никакие права?

– Вопрос хороший, уместный. Однако доктор здесь по инициативе Татьяны.

– Так и знал. Ваше безволие ставит вас на колени перед женскими капризами!

– Дело-то всё в том, что мне доктор не очень мешает.

– Оправдывайтесь! Не вы ли вчерашним днём плакались мне на него?

– Вовсе не плакался, а спрашивал, что мы с ним можем сделать. Выкинуть доктора из дома – дело недолгое, это хоть сию секунду можно исполнить. А дальше? Будучи не переубеждённым в своих бредовых фантазиях, он продолжит действовать в прежнем ключе и, быть может, натворит бед неописуемых. Тут он хотя бы под присмотром. Как говорили люди помудрее нас: держи друзей близко, а врагов ещё ближе.

– Он уже заставил меня усомниться в собственном существовании…

– Это прискорбно, Акакий, и я вас полностью понимаю. Пока вы тут дурью маетесь, в вашем резервуаре, я набросал у себя в голове план вашего спасения.

– Действительно? Серьёзно⁈ Как⁈

– Всему своё время. Сначала предварительное обследование. Сейчас я помещу в аквариум руку, а вы её коснитесь. Только без нежностей. Коснитесь, как мужчина мужчины – сурово и с открытым сердцем.

– Зачем это нужно?

– Потому что.

Ближайшие пять минут я сидел тихо, с закрытыми глазами, и обрабатывал поступающую в мозг информацию.

– Дело ясное. – Я вынул руку из аквариума. – Итак, Акакий, слушайте меня внимательно. Пока меня не сослали в отпуск, я активно изучал в библиотеке ваш вопрос. Ну как «активно»… Полистал «Краткое введение в теорию зелий».

– Это презренное пособие для дилетантов.

– Благодарю вас. Про уменьшительное зелье там написано довольно много, но всё больше бестолкового. Меня ваш вопрос интересовал с позиций магии мельчайших частиц. Однако до недавних пор дисциплина сия пребывала в забвении, и никто с нею не соизмерялся. А зря. Что такое «уменьшение»? Вот вы, к примеру, уменьшились. Что это значит? В вас уменьшилось количество мельчайших частиц? В вас уменьшились сами мельчайшие частицы?

– Это какой-то теоретический бред, а я привык к практике.

– Оно и видно. Поэтому все мы сейчас здесь и собрались. Следите, прошу, за моей мыслью. Если бы уменьшились все ваши мелкие частички, вы бы этого, боюсь, не пережили. Это кардинальное изменение всех свойств материи. Вы же, насколько я понимаю, чувствуете себя ровно так же, как раньше, только осознаёте себя маленьким. Так?

– Предположим.

– Предположили. Тогда, с точки зрения научного подхода, остаётся один лишь вариант. А именно: уменьшилось количество мельчайших частиц, тогда как оставшиеся распределились в соответствии с пропорциями.

– Разумно.

– Напротив. Если уж заговорили о разумности, то уменьшение объёма мозга в такое количество раз неизбежно привело бы вас к слабоумию, потерям памяти… Да хорошо, если бы моторные функции остались. Что уже сомнительно. Конечно, мыши, например, довольно умны, однако их мозг складывался таким, какой он есть, с сотворения мира. Ваш же резко уменьшился до невероятных размеров. Какие там мыши, тут уместно сравнивать с тараканами! Но вы не стали глупее, чем были. Вы, повторюсь, всё тот же Акакий Прощелыгин. Вопрос: за счёт чего же вы уменьшились?

Молчанием ответил аквариум.

– Сейчас я проанализировал ваш моле… мелкочастичный состав. И пришёл к ошеломляющему открытию: количество частиц в вас таки полностью соответствует вашему размеру.

– И что же это, в конце концов, значит? Переходите уже к выводам!

– Извольте, перехожу. Применив так называемую «Бритву Оккама», мы получаем простой ответ: вы не уменьшались, господин Прощелыгин. То, что сейчас сидит в аквариуме, это, если можно так выразиться, очень сложный голем, управляемый вашей волей.

– Прошу прощения… Но где же тогда я сам?

– А вот это – весьма, весьма хороший вопрос! И, возможно, ответ на него как-то связан с тем, что зелье уменьшения относится к числу запрещённых. Вы где-то не здесь. Находитесь в каком-то месте в состоянии чего-то вроде сна или же скорее транса.

– Да вы что, с доктором сговорились⁈

– Напротив, Прощелыгин, напротив. Я хочу посрамить доктора с вашей помощью. Почему не сработало зелье увеличения?

– Верно, потому, что для уменьшения я использовал не совсем подходящие ингредиенты. Теперь нужно экспериментировать, подбирать другие…

– Нет, Акакий, нет. Надо было внимательно читать дилетантское пособие. Там особо подчёркнуто, что зелье уменьшения и зелье возвращения к нормальному состоянию нужно готовить од-нов-ре-мен-но. И, принимая уменьшительное, иметь при себе обратное. При себе, Акакий! Это не просто слова, написанные машинально автором, которому нужно набить объёма, чтобы продать книжку. Это архиважно. Там, где, собственно, вы сейчас находитесь, у вас при себе нет восстанавливающего зелья. Ну а здесь вы хоть упейтесь. Приведу аналогию. Вы подобны писателю, который хочет внимания противоположного пола и пишет книги о герое, которому дал своё имя и свою внешность. По сюжету на этого героя одна за другой обрушиваются красавицы разной степени неодетости. Множатся тома, приближается к шестизначности число влюблённых в героя красавиц, но в жизни писателя ничего не меняется. Чтобы что-то изменить, ему нужно самому выйти на улицу и хотя бы попробовать познакомиться с девушкой.

– Все девушки – меркантильные твари. Им не нужно ничего, кроме денег.

– М-м-м… На самом деле им нужно много чего. И деньги в этом списке могут вовсе не значиться. Деньги – что? Средство для приобретения всего остального, не больше и не меньше.

– Вы никак не противоречите моей мысли!

– И не собирался. Один жизненный опыт другого не опровергнет. Вы чрезмерно увлеклись моей метафорой, а речь в то же время совсем о другом.

– Потому что они омерзительны!

– Подкладывают сзади открыто фру-фру, чтобы показать, что бельфам?

– Ч… Что⁈

– Ничего, это я так…

– Вы паясничаете, а ситуация страшна! Каждая девушка только и думает, как бы продать себя подороже.

– Не то что вы, бессребреник.

Я постучал пальцами по стенке аквариума, на четверть заполненного деньгами.

– Для меня деньги – лишь способ выживания!

– Полагаете, девушки могут выживать как-то иначе?

– Вы презренны! Нельзя смешивать чувства и подлое корыстолюбие!

– То есть, если у девушки к вам чувств нет – значит, она всенепременно корыстолюбива?

– Разумеется!

– Позиция понятна, вопросов больше не имею. Возвращаясь к нашим баранам. Задача выглядит следующим образом: нужно выяснить, где находится ваше тело, вернуть его сюда и внедрить в него обратно ваш дух, ныне пребывающий в этом «големе».

– Как это сделать?

– Ни малейшего понятия. Я просто выгрузил вам свои мысли, чтобы вы могли думать. Как говорится, одна голова – хорошо, а одна целая и одна сотая головы – гораздо лучше. Спокойной ночи, Акакий.

* * *

На следующий день, хорошо выспавшись и позавтракав, я собрался на выход. Передо мною тут же нарисовался доктор.

– Александр Николаевич, куда это вы?

– Прогуляться.

– Ну что вы, что…

– Разве я заключённый?

– Ни в коем случае! Вы – пациент…

– Тоже ни в коем случае. Я человек в отпуске, никто меня не госпитализировал. Отдыхаю. А хороший, правильный отдых включает в себя в обязательном порядке прогулки на свежем воздухе. Так что счастливо оставаться, доктор, а я – на променад.

Оставив эскулапа без аргументов, я покинул дом, постоял чуток на крыльце, вдыхая морозный воздух, и отправился в решительный пеший путь. Я ведь фактически не соврал. Мне и вправду хотелось пройтись. В одиночестве. Со своими мыслями. Но кто ж мне позволит-то…

– Александр Николаевич, я надеюсь, вы меня простите…

– Охотно прощаю вам всё, что угодно, Елизавета Касторовна. Но разве вы сейчас не должны быть в поезде Белодолск—Москва?

– Его Величество там, а я же перемещаюсь почти мгновенно. Мне скучно сидеть на одном месте. Признаться, я уже давно на вас посматриваю, и то, что я вижу, мне не нравится.

– Полагаете, нужно побриться?..

– Нет, мне импонирует лёгкая небритость. Речь о том, что вас, по сути дела, против воли поместили под домашний арест. Вот и сейчас этот отвратительный докторишка крадётся за вами и шпионит. Мыслимое ли дело – обуздать такую кипучую натуру! Здесь неизбежен взрыв.

– Скажете тоже. Какая из меня кипучая натура…

– Всё неправильно, Александр Николаевич. Вы зачахнете.

– Всё едино помирать.

– Невозможно спорить. И всё-таки прошу, если хотите, чтобы я вмешалась – моргните.

– Я моргну просто потому, что человеку свойственно моргать.

– Да, действительно. Я в семнадцатом столетии из-за этой досадной особенности человеческого организма столько людей убила… Скажите прямо: вам нужна моя помощь?

– Елизавета Касторовна, у меня у самого есть фамильяр четвёртого ранга. Неужели вы полагаете, что мы уж как-нибудь не справимся?

– Я очень за вас беспокоюсь. За время, прошедшее с награждения, вы не совершили ни одного подвига. Скоро поползут слухи о том, что вы уже не тот, что вы почили на лаврах.

– Я прямо сейчас иду совершать подвиг, всё нормально.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

– Надеюсь на вас. Удачи, Александр Николаевич. Живите так, чтобы в следующем году мы приехали снова.

Фамильярка исчезла. А я спустя час добрался до дома Серебряковых.

* * *

Вадим Игоревич, выслушав меня за чашкой кофе, сказал:

– Халтурите, Александр Николаевич.

– Я⁈

– Вы. Вам отдыхать полагается, а вы чем занимаетесь?

– Отдыхаю. Заметьте, никакой академической деятельности. И даже фонарики делать прекратил.

– А в подвиги, тем не менее, лезете.

– Да какой же тут подвиг. Просто хочу сплавить Прощелыгина. Ну, не хмурьтесь.

– Да это я от мыслительной деятельности… Загадали вы загадку. Впрочем, как и всегда. Значит, дух его здесь…

– Ну, да.

– А тело – где-то за пределами нашего мира.

– Полагаю.

– Хм… Ну, возможно… Возможно, гипнотический транс мог бы помочь. Однако я бы заручился помощью спиритуалиста.

– Боря Муратов на моей стороне.

– Есть какие-то стороны?

– Не обращайте внимания. Мы можем рассчитывать на Борю Муратова.

– Тогда сегодня ночью?

– Только Муратова задействуйте вы. Мне пора возвращаться в камеру.

– Куда⁈

* * *

Вечером за ужином Танька была ещё более задумчива, чем в прошлый раз.

– Саша, откуда у тебя любовница со светло-зелёными волосами?

– Из Москвы.

– Это ведь Елизавета Касторовна?

– Разумеется. Доктор донёс?

– Да, он сегодня следил за тобой. Я хотела ему сказать, что это была фамильяр Его Величества, но не стала.

– Это правильно. Лучше не давать ему лишней информации. Знаешь, Таня, к вопросу о любовницах и прочем таком. Ты в последние пару дней стала как-то слишком уж задерживаться на службе.

Татьяна вздрогнула и моментально отвела взгляд.

– Прости, Саша. Я надеялась, что ты не обратишь внимания.

– Кто он?

– Аляльев…

– Так и знал, что этим закончится. Так и знал!

– Саша, не сердись, я всё объясню!

– Объяснишь? Как будто здесь что-то нуждается в объяснениях! Я и сам могу всё объяснить не хуже тебя!

– Саша, это была ошибка, какое-то помутнение…

– Он пришёл к тебе на службу.

– Саша, пожалуйста…

– Как будто бы просто по-дружески, да?

– Мне стыдно! Я позволила себе отвратительную слабость!

– А потом рассказал, как ему трудно, невыносимо трудно живётся в последнее время?

Танька молча закрыла лицо ладонями.

– Как его достала жена. Как на него валятся новые и новые заказы, а алмазов сделать некому.

– Сашенька…

– Всё началось с парочки маленьких алмазов. Ты думала, что просто чуточку поможешь другу семьи. Но парочка превратилась в дюжину, дюжина – в сотню. И вот ты уже по уши в алмазах, не замечаешь времени. Недоедаешь и недосыпаешь. Что идёт во вред нашему ребёнку.

– Я разорву с ним все отношения!

– Не вздумай, он ещё маленький и к такому не готов.

– Я про Аляльева!

– А я издеваюсь. Но серьёзно: завязывай. А то я из отпуска выйду.

– Нет, Саша, ты, пожалуйста, не выходи! Я обещаю, что завяжу сама.

На том и порешили. А ночью Танька опять вырубилась моментально. Я же прокрался вниз и как раз вовремя, чтобы услышать тихий стук в дверь. На крылечке стояли с заговорщицкими лицами Серебряков и Муратов.

– Заходите, – прошептал я. – Холодно же.

Глава 27
Газлайтер

Ради конспирации мы устроились в кухне и закрыли двери. Кухня у нас была просторная, кухарка царствовала здесь безраздельно. Я заодно оценил порядок и убедился в его наличии. Хорошая женщина. Единственное, чего ей не хватает – это какой-нибудь фишечки. Вот у Серебряковых, например, кухарка знаменитые пряники стряпает. Нашей тоже нужно какое-то УТП. Поговорю с ней, пусть думает. Время сейчас такое, надо себя продвигать. И даже постпродажное обслуживание клиента играет огромную роль.

– Вот, господа, – сказал я во весь голос и поставил на стол аквариум. – Сие – означенная особь.

– Можем говорить в полный голос? – осведомился Серебряков.

– Можем хоть танцевать. Я запретил звукам покидать кухню. Только если у нас есть выбор, я бы предпочёл не танцевать.

Боря Муратов завладел увеличительным стеклом и, уподобившись Даринке, с любопытством разглядывал Прощелыгина. Прощелыгин, надо полагать, в ответ рассматривал с презрением глаз Бори Муратова.

– Прежде чем мы начнём. – Серебряков для чего-то засучил рукава. – Вы, Александр Николаевич, отдаёте себе отчёт в том, что, в случае успеха, вы совершите очередной переворот в академической магии? Где бы ни находилось тело человека, принявшего уменьшительное зелье, это будет сенсацией.

– Да, наверное… Ну, это побочный эффект. Главным же образом хочется вытащить человека из аквариума. Человек – это всё-таки так-сяк, туда-сюда, а не вот это вот всё.

– Полностью разделяю ваши мысли. Даже если речь идёт о таком человеке…

– За свою таковость пускай он отвечает по человеческим законам. Как будем действовать?

– Наладьте, пожалуйста, канал связи с Прощелыгиным.

– Готово.

– Акакий, вы меня слышите?

– Разумеется, слышу даже и без канала. Ни к чему повышать голос.

– Я не повышаю голоса, вам мой голос кажется громким из-за вашего размера.

– Даже будучи столь мал размером, я всё равно на голову выше вас.

– Нет, это невыносимо. Александр Николаевич, вы совершенно уверены?

– Не слушайте вы его. Какая разница, что человек говорит. Главное то, что у него в душе. Акакий, что у вас в душе?

– Тьма и тлен.

– Вот видите, какая интереснейшая личность. Стихи пишет.

– Вы не смеете упоминать моих стихов!

– Прошу прощения. Вадим Игоревич, продолжайте!

– Ну, что ж… Итак, господин Прощелыгин, сейчас я введу вас в состояние гипноза.

– Это бесполезно, я не поддаюсь гипнозу.

– Как вам будет угодно. Итак, приступаем.

– А вам можно? – спохватился вдруг я. – Всё время забываю, что вам ведь нельзя использовать свой дар несанкционированно…

– Всё в порядке. Гипноз практически не требует помощи магии. Господин Муратов, вы готовы?

– Да, приступайте.

– Приступаю. Господин Прощелыгин, смотрите на меня внимательно, не моргая. Я хочу, чтобы вы расслабились и отпустили контроль над своим телом и мыслями. Позвольте мыслям течь сквозь вашу голову, не держитесь за них. Дыхание ровное, спокойное. Вы закрываете глаза. Представьте совершенно комфортную для вас обстановку. Где вы?

– Ночью на кладбище.

– Зима или лето?

– Эм… Лето.

– Тёплая летняя ночь. Лёгкий ветер касается вашей кожи. Вы глубоко вдыхаете запах… тлена и разложения?

– Н-нет. Трав и… цветов.

– Трав и цветов, да.

– Солнце светит.

– Ночью?

– Сейчас день. Я на лугу близ деревни… Мне тепло и спокойно.

– Очень хорошо, – пробормотал Серебряков и покосился на Борю, тот кивнул, закрыл глаза, будто тоже собирался на летний луг, к Прощелыгину. – Вы поворачиваете голову и видите… сарай.

Внезапно. Я даже вздрогнул. Зачем на лугу сарай? Сейчас Акакий разразится пренеприятнейшей бранью, и всё придётся начинать сызнова.

Но Акакий спокойно «съел» сарай, даже не пикнув по этому поводу.

– Вы подходите к сараю.

– Я подхожу к сараю.

– Видите дверь.

– Дверь…

– Какая она?

– Старая, доски рассохлись, еле держится.

– Видите ручку?

– Ручка из куска кожи, к доске приколочена.

– Вы берётесь за ручку.

– Да-а-а…

– Когда вы откроете дверь, вы увидите своё настоящее тело. Вы готовы?

– Готов.

– Открывайте.

Я до такой степени увлёкся, что почти услышал скрип проржавевших петель. Дёрнулся, не открывая глаз, Боря.

– Что вы видите, Акакий?

– Я вижу… тьму… Тьма обволакивает меня.

– Что вы чувствуете? Вам холодно?

– Нет. Мне… никак. Здесь – ничто. Нет холода, нет тепла. Нет времени. Есть только тьма…

– Вы видите себя?

– Да, я в этой тьме.

– Вы там один?

– Нет. Здесь множество людей. Они то исчезают, то появляются…

– А вы? Вы исчезаете?

– Нет…

Открыл глаза и взмахнул рукой Боря. Я, верно истолковав его жест, накрыл аквариум звуконепроницаемым магическим куполом.

– Ну, что там? – спросил Серебряков.

– Чёрт знает что! – Голос Бори дрожал от страха. – Тело действительно есть. И оно действительно невесть где!

– Дальше работать сможем?

– Работать как, Вадим Игоревич? Если я сейчас перемещу его дух в то тело, и он там придёт в себя… Я боюсь, что всё закончится безумием.

– Полагаете, ему это повредит?

– Ещё как повредит! Как достать тело ведь мы не представляем!

– Послушайте, друг мой, да вас же буквально трясёт…

– Потому что я был там! Это… Вам не объяснить, нужно быть спиритуалистом, чтобы понять. Нет, господа, ничего у нас сегодня не выйдет.

– А может быть, – внёс я свою лепту, – если он там придёт в себя, то и переместится сюда в ту же секунду?

– Основания? – посмотрел на меня Серебряков.

– Насколько я понял из описания, там народу – тьма. И все спят. Но временами исчезают.

– Здравая мысль. Но давайте расспросим Акакия.

– Возвращаю канал.

– Господин Прощелыгин! Что происходит с телами, прежде чем они исчезают?

– Глаза… Они открывают глаза.

Я развёл руками. Боря и Вадим Игоревич посмотрели на меня с немым вопросом: «И откуда ты такой умный, а?» – но ничего не сказали. Зато решились.

– Акакий, это тело принадлежит вам. Это – вы.

– Да… Да.

– Сейчас вы придёте в себя. Как только я досчитаю до трёх, вы откроете глаза. Вы готовы?

– Я готов.

– Раз… Два… – Боря Муратов размашисто перекрестился, и браслет на его руке сверкнул, отдавая энергию. – Три!

Сверкнула яркая вспышка. Что-то вроде взрывной волны прокатилось по кухне. Борю отбросило к мойке, вцепившись в неё, он и устоял на ногах. Серебряков покатился к двери. Я отлетел к окну и больно врезался бедром в подоконник. Аквариум разлетелся вдребезги, таким же образом поступил осветительный алмаз. Кухня погрузилась во тьму.

– Господа, мы все живы? – пролепетал Боря.

– Я жив, – сообщил Серебряков. – Александр Николаевич?

– Куда ж я денусь. Сейчас посветим…

Я зажёг простейший огонёк и осмотрел кухню. Да, мы все были живы, и даже невредимы. А вот Акакий…

– Акакий? Эх, Акакий…

От этого добряка осталось лишь незначительное красное пятнышко в куче осколков стекла и изодранных стихией денег.

– Лучше бы мы не начинали, – резюмировал Серебряков, глядя на всё, что осталось от пусть и непутёвого, но человека.

– И это всё, что вы можете сказать? – вскинулся Боря. – Мы… Мы убили человека! Это самое настоящее убийство!

– Ну и что, по-вашему, не так с моими словами?

– Они слабо выражают степень охватившего нас отчаяния!

– Мы мужчины, господин Муратов. Мы привыкли таить наши чувства за каменными лицами. Что ж, господа, полагаю, это финал. Когда-то нам должно было перестать везти. И – вот. По крайней мере, мы будем сидеть на одной скамье подсудимых. Я постараюсь использовать свои связи, и, быть может, нас пошлют на каторгу в одно и то же место.

– Было бы неплохо, – согласился я. – А как вы думаете, саблю заберут?

– Полагаю, нет. Она ведь именная.

– И то правда. Надо будет Таньке сказать, чтобы сына Колей назвала.

– Зачем?

– Ну, тогда он назовёт своего сына Сашей.

– И что?

– И мой внук сможет всем рассказывать, что сабля эта – его.

– Великолепный план, Александр Николаевич. Как, впрочем, и все ваши планы до сей ужасной ночи…

Мы разошлись. Вернее, разошлись мои друзья, а я остался. Подмёл осколки. Соскрёб всё, что осталось от Прощелыгина, в горшок с алоэ, закопал. Воткнул карандаш. К карандашу приклеил бумажку с надписью: «Акакий Прощелыгин. 2003 – 2026». Вздохнул.

– Это неправильно. Не мы должны вас хоронить, а вы – нас… Учитель не должен стоять над могилой своего ученика. И уж тем более – служить причиной его смерти. Что ещё сказать? Здесь лежит Акакий Прощелыгин. Величайший зельевар своего времени. Прекрасный человек, обладающий редкой способностью не выпячивать своих достоинств. Спи спокойно, Акакий.

В расстроенных чувствах я поднялся в спальню, лёг. И, сам неожиданно для себя, провалился в сон. А впрочем, почему бы и нет? Скорее всего, последнюю в своей жизни ночь имею возможность поспать в приличной постели.

Но поспать толком не дали. В шесть часов утра меня разбудил резкий и громкий вскрик.

Мы с Танькой одновременно поднялись и сели, глядя друг на друга просыпающимися глазами.

– Кричала женщина, – сказала Танька.

– Одна из моих любовниц?

– Не знаю. Наверное, кухарка.

– Идём, посмотрим. Вдруг что-то интересное.

Я как в воду глядел. Было очень, ну просто невероятно интересно.

Кухарку мы встретили, когда она пятилась из кухни, сжимая в руке сковородку.

– Алевтина Ильинична, что такое с вами стряслось?

Вздрогнув, она обернулась. Плотная веснушчатая женщина с весьма располагающим к себе лицом и таким же характером, сейчас казалась немного похожей на амазонку. В ней бушевал дух воительницы.

– Александр Николаевич! Татьяна Фёдоровна! Так ведь – вор! Вор пробрался! Вон, полюбуйтесь!

Мы полюбовались.

Возле кухонной двери лежал без сознания Акакий Прощелыгин в больничной пижаме. Совершенно нормального человеческого размера.

– Я, главное, дверь открываю, вхожу – а он на меня! А глаза – бешеные! Да вы на одёжу его посмотрите, на одёжу! Знаю я таковских! У меня тётка в дурдоме богу душу отдала, тамошняя это! Как есть из дурдома сбежал, окаянный, и на честных людей бросается!

Танька сказала «ой», побледнела и убежала. Я же склонился над Акакием и пощупал там, где Леонид научил меня определять биение жизни в человеческом теле. Жизнь билась.

– Я не хотел совершать подвиг. А всё ж таки совершил.

– Что такое говорите, Александр Николаевич?

– Доктора, говорю, зовите.

– Сейчас разбужу.

– Да не этого, прости-господи. Настоящего. Вы ж человека чугунной сковородой по темечку отоварили.

* * *

Акакий Прощелыгин пришёл в себя.

Он происходил из породы таких людей, которых никаким дустом не вытравишь. Куда уж той сковороде. Правда, схлопотал сотрясение мозга. Долго сидел в гостиной на стуле и смотрел на горшок со своей могилой.

– Я бы забрал его в больницу, – сказал, наконец, настоящий доктор. – Пусть отлежится. А потому уже – по месту основного лечения переправим.

– Ну, если ваш коллега добро даст, – пожал я плечами.

Проснувшийся коллега дал добро безоговорочно, и Акакия увели. Он только раз успел ко мне обратиться.

– Александр Николаевич, подарите мне сие.

– Какое сие?

– Сие…

Прощелыгин указывал на горшок с алоэ.

– Вам к чему?

– Никогда и никто так обо мне не заботился…

Меня передёрнуло, и я поспешил сказать:

– Забирайте, прошу.

Так нас покинул алоэ. Ну и Акакий, разумеется, тоже. А вот доктор – тот остался. Мало того, он ещё более усилился в отношение моего психического здоровья. Временами прищуривался на меня и говорил тихонько:

– Значит, говорите, в аквариуме у вас жил маленький человечек… Так-так, оч-ч-чень интересно. А где хотя бы тот аквариум? Ах, разбился. Понимаю, понимаю… – И записывал что-то в распухший от сырости и древности блокнотик.

Ситуация потихоньку начинала меня раздражать. Я уже собирался поговорить с Танькой и вышвырнуть треклятого мозгоправа из дома, как вдруг случилось нечто вовсе уж странное.