Текст книги "Синдром героя (СИ)"

Автор книги: Василий Криптонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

– Что вы, Фадей Фадеевич, у меня и мыслей таких не было. Я просто понадеялся, что вы мне поможете в одном деле, которым вы и сами, кстати говоря, интересовались.

– Это каким же делом я интересовался? – вздохнул господин Жидкий, нехотя мне уступая.

– Ну вот, смотрите. Это список людей, которые в девяностые ремонтировали кабинет декана стихийной магии, тогда ещё не декана. При их участии – или уж, по крайней мере, не без их ведома – там был замурован гроб, ныне терроризирующий академию. Вы – представитель власти, наверняка сможете поспособствовать. Есть же какие-то архивы, переписи, я не знаю…

Со скептической мордой лица господин Жидкий взял листок со списком и пробежал взглядом по строчкам. Уже приоткрыл было рот, чтобы послать меня в сад, но осёкся и вчитался внимательнее.

– Мне нравится ваш взгляд, – подбодрил я его. – Теперь выдайте какой-нибудь крючочек, пусть даже самый захудалый, чтобы понятно сделалось, за что цепляться дальше.

– Вы сами-то читали список?

– Проглядел.

– Вот здесь не споткнулись?

– Где? «Дмитриев Пётр Денисович, плотник»?

– Именно.

– Помилосердствуйте… Вы что, хотите сказать…

– Вам история Порфирия Петровича в общих чертах известна?

– Беспризорником был, пока не подружился с Серебряковым вроде…

– Ну вот имя человека, трудами которого он беспризорником и сделался. Вряд ли у господина Дмитриева сохранились тёплые чувства к отцу, но если уж откуда и начинать его искать – так это отсюда. А теперь потрудитесь освободить кабинет, я тут всё-таки работать пытаюсь.

Глава 8
Газетные войны

За минувшие полсуток произошло не так много событий, однако события эти были значимыми. Во-первых, после Фадея Фадеевича я поехал в редакцию новой газеты, не без моего участия учреждённой. Логика сюжета жизни как будто требовала ехать сразу обратно в академию и трясти Порфирия Петровича, однако я, когда-то было возможно, старался придерживаться собственной линии. А то жизнь возомнит о себе невесть что, сядет на шею и будет на мне ездить, покрикивая, будто капризная барыня.

Редакция порадовала скромностью. Видно было, что госпожа Серебрякова давала деньги осмысленно и за расходами следила со всей тщательностью. Помещение требовало ремонта, но не очень настойчиво, так – скорее уж тонко намекало, стоя в сторонке с транспарантом, как застенчивый студент на митинге. В офисах кипела работа, столы ломились от бумаг, все бегали и орали, не обращая на меня внимания. Из подвала доносился гул и лязг ротационных машин, или что там…

Я попытался было спросить дорогу к Кеше у одного взмыленного мужика, который пробегал мимо, держа в руках машинописный листок, но мужик, дико глянув на меня, крикнул:

– Восемнадцать! – и умчался прочь.

Не сумев вычленить из услышанного интересующую меня информацию, я решил дальше пользоваться своим умом. Подошёл к единственной двери, в которую и из которой никто не бежал. Табличка на двери отсутствовала, зато по центру на уровне глаз выразительно торчал гвоздь. Я на всякий случай постучал и услышал:

– Что⁈

Толкнул дверь, заглянул внутрь и в насквозь прокуренном кабинете увидел Кешу. Растрёпанный и красноглазый, он сидел за столом с карандашом в руках и вносил некие корректировки в лежащие перед ним листы. Увидев меня, Кеша обрадовался, вскочил. При этом толкнул стол. Чашка, стоя́щая на нём, подпрыгнула, и светло-коричневая жидкость выплеснулась на кешину работу.

– Глядь! – заорал Кеша, протягивая руки к воцарившемуся на столе непотребству. – Глядь, я глазам не верю! Вот, давно!

– Насколько давно? – Я вошёл в кабинет полноценно и прикрыл за собой дверь.

– Всю жизнь! – рыкнул Кеша. – Не обращайте внимания, это я пытаюсь отучиться грубо ругаться.

– Слушайте, а у вас тут всегда такая изящная атмосфера аврала, или сегодня день особенный?

– Особенный! Выпуск не успеваем. Шпион завёлся. Завтрашний уж готов был, а сегодняшние «Известия» видели? Буква в букву – наш материал! Ну, ничего, ну, они у нас ещё спляшут, мы просто так не утрёмся. Глядь! – мигом переключился Кеша с угрожающего на отчаявшийся тон. – Глядь, что творится, а, ну теперь уже точно не успеем!

– Спокойно, Иннокентий. Эмэмче спешит на помощь.

– Кто спешит?

– Я спешу. Позвольте-ка…

Я простёр руку над бумагой, сосредоточился. На моём уровне развития такая задача как отделить кофе с молоком от бумаги – это тьфу. В воздухе собралась означенная жидкость в форме чашки, оставив сухие листы.

Кеша крякнул, не в силах найти подобающих случаю слов. Я осторожно опустил напиток в чашку. Конечно, буквы чуть поплыли. Я мог бы и это скорректировать, будь на то необходимость, время и желание, но необходимости не возникло. Кеша был на седьмом небе от счастья.

– Теперь успеем, – заявил он. – Это я прямо сейчас наборщику… Вы уж простите, я – секундочку.

Схватив листы, он обогнул меня, выскочил в коридор и заорал:

– Борис! Борька, сюда ко мне, быстро!

– Да, Иннокентий Евгенич!

– Вот это в набор, передовица, бегом, бегом, бегом!

– Есть, Иннокентий Евгенич!

– Фух… Ну, здравствуйте, Александр Николаевич.

– И вам не хворать, Кеша.

– Может быть, кофейку?

– Благодарю, не употребляю во второй половине дня. Имею сильную склонность к ночным размышлениям, кои, подкреплённые кофием, могут обеспечить вовсе бессонную ночь, в результате чего днём я буду злым и неудовлетворённым, что самым пагубным образом сказывается на моей работе.

– Вот как… А на моей работе иначе и нельзя. Тут, вон, все злые и неудовлетворённые. Потому и кофе литрами пьём. Чтобы, значит, поддерживать боевой дух.

– Кесарю – кесарево, богу – богово, – пожал я плечами. – Вообще, я к вам по делу. Хочу предложить напечатать материал.

– Материал? – Кеша сверкнул глазами. – Эксклюзив, полагаю? Это нам было бы очень на руку. Сенсация? Хоть бы сенсация! Ну пожалуйста, скажите, что сенсация!

– Сенсация, Кеша, вас не спасёт. Это взрыв. Но после взрыва всё равно нужно поддерживать стабильное горение. Мой материал – он как раз про это.

– Ну что ж, внимательно слушаю.

– Глубокий общественный резонанс будет, гарантирую.

– Так-так?

– А что самое главное, материал весьма тесно связан с вашей любимой темой, а именно – со мной.

– Да вы уже заинтриговали дальше некуда, Александр Николаевич!

– Вот и учитесь, пока я жив, интриговать! А то вашему брату лишь бы бомбы на страницах взрывать, так, чтобы оглушённый читатель даже собственных мыслей не слышал. Значит, излагаю суть. Существует некая гимназия…

* * *

Диль появилась вечером, аккурат к ужину. Мы с Танькой как раз сидели за столом и обсуждали, насколько это странно жить только вдвоём, и грустно, и одиноко, и вообще, отчего бы не завести каких-нибудь детей. Танька детей хотела, но боялась, ибо опыт сей был для неё экзотичен.

– В сущности, сейчас самое время для зачатия, – рассуждал я. – Если не хочешь пропускать работу. Как раз до лета туда-сюда, а летом… О, привет, Диль. А мы тут беременность планируем.

– Саша, не надо ей всё рассказывать! – немедленно покраснела Танька.

– Да брось. Даже если она не присутствует визуально, чаще всего она присутствует трансцендентно и слышит наши разговоры.

– Пусть так. Но всё равно не надо.

– Больше не буду. Диль, ты голодна?

– Да, хозяин.

– Я положу тебе, – поднялась Танька и ушла в кухню.

Мы с Диль проводили её озадаченными взглядами.

– Вообще, это же я фамильяр…

– Не беспокойся, она тебя никогда не заменит.

– Хорошо, не буду беспокоиться. Кстати, твои дети, скорее всего, будут магами Ананке.

– Диль…

– Поняла.

– Что там по Прощелыгину?

– Очень странная ситуация, хозяин. Я следила за домом почти сутки. Всё это время чувствовала присутствие Акакия внутри дома. Там живёт его сестра с мужем. Днём она вышла из дома и пошла к реке, и у меня было полное ощущение, что это Акакий. Я следовала за ней и даже на всякий случай уточнила половую принадлежность.

– Соболезную.

– Не стоит, мне это совсем не сложно. Она оказалась женщиной, и никаких признаков Акакия, помимо ощущения его энергии, не было.

– А дальше?

– Дальше она вернулась в дом. Выходила ещё раз вечером, к соседке, но на этот раз по ощущениям Акакий остался дома.

– Так. И какие мы можем сделать из этого выводы?

– Без колдовства не обошлось.

– Это понятно, жанр обязывает. Что за колдовство конкретно? У нас тут не Индия, попроще должно быть. Параллельно, перпендикулярно. Под углом в сорок пять градусов, наконец…

Диль пожала плечами. Вернулась Таня, поставила передо мной тарелку.

– Спасибо, – сказали хором мы с Диль.

Я взял вилку и начал кормить фамильярку. Танька смотрела на это дело с минуту и сказала:

– Наверное, я всё-таки решусь. Диль, ты же сумеешь быть няней?

– Если хозяин прикажет – сумею. Между прочим, я могу выполнять всю работу по дому, включая готовку. Если прикажете. И гораздо быстрее, чем любая прислуга.

Мы с супругой переглянулись. Почему-то раньше, на протяжении более чем целого года, эта мысль в голову никому не приходила.

Диль истолковала наше озадаченное молчание по-своему.

– Не верите? Вот, смотрите.

Она исчезла. Миг спустя появилась возле окна с тряпкой в руке и ведёрком. Щёлкнул шпингалет, плеснула вода, до нас долетел порыв холодного ветра.

– Диль, не на…

Танька недоговорила. Окно закрылось, щёлкнул шпингалет. Стекло сверкало идеальной чистотой. Диль демонстративно отжала тряпку над ведёрком.

– Мне совсем не трудно, – сказала она. – А если меня не занимать постоянно работой, я занимаюсь всякими глупостями. Природа фамильяра – деятельная.

– Охотно понимаю. Сам такой. Мой руки и садись за стол, труженица.

* * *

На семейном совете мы порешили-таки нанять какую-никакую прислугу. Для начала – аналога Дармидонта и Ульяна. Всё же к нам временами заходят гости, привычные к определённому порядку. Им было бы странно увидеть дом без прислуги, и на нашей репутации это сказалось бы не самым лучшим образом.

То, что Татьяна Фёдоровна любит готовить, это ещё не беда. Отчего бы и не позволить себе хобби, аристократические дамы как только с ума ни сходят. Но именно хобби, а не завтрак, обед и ужин семь дней в неделю. А если ещё выяснится, что никто не приходит к нам прибираться – тут уж совсем беда. Этак меня домашним тираном ославят. Мол, совсем сдурел на старости лет: денег полно, а он молодую жену заставляет по хозяйству горбатиться. Ещё статью напишут. В «Последних известиях».

Кстати, насчёт них.

– Диль, – сказал я утром у себя в кабинете. – Есть работёнка, весёлая и непыльная.

– Слушаю, хозяин.

– Придётся красть.

– Я люблю красть.

– Знаю, осуждаю, пользуюсь и морщусь. Твоей задачей будет выкрасть весь материал следующего номера «Последних известий», как только он будет готов, и принести мне.

– Я могу всё переписать, чтобы они не заметили пропажи.

– А вот это будет совершенно изумительно. Закинем им ответку, пусть привыкают. А то думают, в сказку попали, думают, только они одни тут умеют вести бизнес грязными методами.

– Недопустимо, хозяин.

– Вот и я говорю.

– Мне возобновить слежку за Прощелыгиными?

– Возобновляй. Но и за «Известиями» приглядывай, раз уж ты так любишь работать.

– Есть.

– И поразмысли над таким моментом: не мог ли Акакий от тоски и приобретённого слабоумия каким-то образом изменить свою природу…

– Стать женщиной? Нет, исключено. Он не метаморф.

– Уверена? Опыт хождения в платье у него был, мало ли…

– Нет, совершенно точно. Его сестра тоже маг, но очень слабый, и её энергетика чувствуется. Просто по ощущениям Акакий шёл вместе с нею, но… не шёл.

– Невидимость?

– Я вижу мир иначе, чем люди. Меня невидимость не обманет.

– Какая-нибудь особенная невидимость, которая тебя обманет?

– М-м-м… Сомневаюсь. Что-то иное.

– Ну давай будем действовать в пределах логики. Ты точно знаешь, что объект А находится в точке Б. Однако не видишь его. Вывод? Объект для тебя невидим.

В глубокой задумчивости Диль исчезла. Я же пошёл в библиотеку.

Порфирий Петрович, оказавшись единоличным владельцем книжного царства, также пребывал в некоторой эйфории. Со мною поздоровался за руку.

– Жалованье-то подросло?

– Грех жаловаться. Неожиданно это всё, конечно. Однако вынужден благодарить.

– Не за что абсолютно.

– За доверие.

– Ну уж, после всего, что мы тут пережили, странно было бы не доверить вам управление библиотекой.

– Даже не знаю, как воспринимать эту сентенцию. Пожалуй, посчитаю комплиментом…

– И не прогадаете. Видите ли, господин Дмитриев, я глубоко чту книгу, а человек, с книгами работающий, в моих глазах близок к священнослужителю.

– Хм. И вправду…

– Но, к сожалению, меня привела сюда сегодня не потребность обсудить литературные темы. Мне нужна ваша помощь, Порфирий Петрович, и, возможно, разговор вам покажется неприятным…

– Слушаю вас, а там уж посмотрим.

– Речь пойдёт о вашем отце…

– Нам обязательно продолжать этот разговор?

– К сожалению, да. Это единственная зацепка в расследовании, которое я веду. А ему уже пора бы войти в финальную фазу, иначе академию прикроют, и все мы окажемся на бобах. Полагаю, уже слышали о новой выходке гроба?

Порфирий Петрович помрачнел. О новой выходке слышали уже все, и это было вторым событием, случившимся за минувшие полсуток. Вечером гроб, видимо, заскучал в практически пустынной академии и отправился в общежитие. Там он материализовался в комнате, где жила небезызвестная Акопова. Материализовался аккурат в тот момент, когда девушки переодевались ко сну, и посеял хаос и панику, сопровождающиеся отчаянным визгом.

Немного повисев в воздухе, гроб, внешне безучастный к происходящему, исчез. И появился в комнате аналогичных четверых парней, которые уже улеглись и при свете свечи болтали. Гроб возник посреди комнаты, попросил закурить. В ответ на озадаченное молчание вздохнул и начал во всех подробностях описывать только что увиденных дам. Сообщал о потайных родинках, описывал сокровенные размеры и строил самые омерзительные предположения относительно чувственных перспектив возлежания с той или иной.

Парням услышанное не понравилось. Они посчитали этот разговор безнравственным, унижающим человеческое достоинство, да и попросту вульгарным. Один, господин Повидлов, распалился до такой степени, что вызвал гроб на дуэль. Гроб охотно принял вызов и нанёс первый удар, в результате чего господин Повидлов в одних трусах с диким воплем вышиб спиной окно и повис на дереве, удачно за окном росшем. Гроб же, придурковато захохотав, вылетел из комнаты сквозь дверь.

Сразу три студентки написали гневные жалобы в министерство образования. Четвёртая воздержалась, однако пожаловалась Леониду. Это, как нетрудно догадаться, была пытающаяся остепениться Акопова.

Леонид пришёл в неописуемую ярость и возжелал немедленно вызвать гроб на дуэль, однако, постигнув опыт господина Повидлова, загрустил и впал в задумчивость.

В общем, складывалось впечатление, что таланты гроба с каждым днём множатся и усугубляются. Цели же его продолжали тонуть во тьме неведения, окутывающей мир, согласно учению буддистов.

– Был он и здесь, – процедил сквозь зубы Порфирий Петрович. – Вчера же вечером. Повалил стеллаж и исчез, напоследок сказав: «Лучше чёртом стать навеки, чем служить в библиотеке». Откуда-то ещё и уголовный жаргон знает… Впрочем, быть может, он имел в виду сказочное существо, а просто я испорчен безнадёжно…

– Не доложили?

– Не стал. Понимаю, чем чревато, если всерьёз возьмутся. А при чём тут мой отец?

Я коротко обрисовал Порфирию Петровичу суть ситуации. Он выслушал с кислым видом.

– Ну что ж… Этот мог за деньги исполнить всё что угодно.

– Вы его вообще-то знали?

– Знал, как не знать… бивал он меня неоднократно, пока я из дома не сбежал. А после – после на службу ко мне пару раз приходил, денег просил. Не находите удивительным, как люди, которые в детстве кажутся большими и страшными, буквально злыми властителями вселенной, по мере взросления превращаются в наших глазах в жалких клопов?

– Да, бывает… Ну а сейчас он где? Поговорить с ним можно?

– Как бы вам сказать, Александр Николаевич… И да, и нет. Вы, полагаю, сумеете.

* * *

– Рад! Чрезвычайнейшим образом рад вас повидать вновь и сызнова оказать вам услугу, Александр Николаевич!

– И я очень рад, Николай Петрович. Несколько угнетает, что вновь вы мне оказываете услугу, оставляя меня по уши в долгах, однако утешает то, что мы действуем на благо нашей с вами любимой академии.

– И вы полностью правы! Ну что ж, дамы и господа, приступим? Сегодня у нас с вами вместо портрета или личной вещи выступает родственник, господин Дмитриев.

– Это ведь запрещено, – сказал кто-то из студентов. – На призыв родственников особая лицензия требуется…

– Во-первых, лицензия требуется на оказание платных услуг! – рявкнул Нестеров на высказавшегося индивида. – А во-вторых, вы слышали, что говорит Александр Николаевич? Гроб объявил нам войну! На войне же, как известно, все средства хороши. Если кто-то из присутствующих ненавидит стены нашей Альма-матер, он может сей же момент выйти вон, мы не нуждаемся в его помощи!

Николай Петрович царственным жестом указал на дверь. Никто не ушёл. На Борю прозвучавшая речь вовсе не произвела никакого впечатления, он даже зевнул. Лежащая на столе Стефания Порфирьевна Вознесенская нетерпеливо поцокала носками туфелек друг о друга.

– Так я и думал, – сказал Николай Петрович. – Что ж, прошу замыкать круг. Мы начинаем сложный призыв давно упокоенного духа, к тому же не обладавшего магической силой. Для большинства присутствующих, полагаю, это станет ценнейшим опытом. Господин Дмитриев, я попрошу вас встать сюда.

Глава 9
Как ощущается седина

Второй в моей насыщенной жизни спиритический сеанс был практически идентичен первому, за тем лишь исключением, что среди нас присутствовал магически не одарённый человек, и всё происходящее было для него самым настоящим чудом. Однако Порфирий Петрович был взрослым мужчиной, прошедшим Крым и Рим, посему вёл себя приличествующим образом, и только потом, когда всё завершилось, задал мне некоторое количество вопросов.

– А почему обязательно духу в кого-то вселяться?

– Специалисты бы вам лучше ответили… Дух – это ведь энергия, у него иных ресурсов нет. Исчерпает – пропадёт. А откуда, спрашивается, он берёт энергию?

– Собственную имеет, я полагал…

– Ну уж… Живые могут возобновлять энергетические ресурсы, а после смерти дух такой возможности лишён. И придя на зов, потребляет энергию призывающих. Я, собственно, в терминах уже путаюсь. Дух – это даже не энергия, а какая-то крупица, несущая в себе как бы слепок личности человека. Когда призыв состоится, он обретает энергию и может общаться, исчерпав же энергию, вновь возвращается к исходному состоянию. В теле человека у него всё нужное для взаимодействия с призывателями имеется, а без тела… Ну вот, к примеру, как он будет говорить, самое простое?

– Доводилось… Знаете, всякие истории – прыгающие столы, иное… Доска какая-то с буквами.

– Вообразите, сколько чистой энергии нужно, чтобы заставить прыгать стол. Приличное количество. Этак пока он прыганьями всё необходимое скажет, десять спиритуалистов пластом лягут. Да и стёклышко по доске двигать – тоже не фунт изюма, знаете ли.

– Но ведь психокинетики…

– Порфирий Петрович, психокинетики – это совершенно иное. Я, право, затрудняюсь… Чтобы двигать своей энергией предметы, надо именно что быть психокинетиком. В противном случае чушь получается. Зачем вам в эти дебри?

– Да, собственно, ни за чем, – вздохнул Порфирий Петрович. – Я просто до сих пор под впечатлением.

Мы стояли с ним в фойе первого этажа. Было поздненько, академия опустела, я планировал пойти домой и за ночь переварить услышанное, чтобы к утру заиметь план конкретных действий. Но Дмитриев меня смущал.

– Чаю? – предложил я наудачу.

Он резко кивнул.

– Да. Был бы благодарен.

* * *

Дух, как потом высказался господин Нестеров, пришёл как по маслу. Родная кровь, участвующая в ритуале, тому немало поспособствовала. Стефания дёрнулась, но не так резко, как раньше. Наверное, сказывался опыт.

Она открыла глаза, кряхтя по-стариковски, села и уставилась на меня – я находился напротив неё. Потом повернула голову, окинула взглядом остальных и задержалась на Дмитриеве.

– А, щенок, – усмехнулась Стефания. – Что, соскучился по папке-то? Пока жив был – говорить не хотел, а тут – надо же, прибежал.

– Говорить с тобой я и сейчас не хочу, – ответил слегка побледневший Дмитриев. – А приходится. Ты в академии когда ремонт делал, там в одном кабинете часть отделили и заложили кирпичом с гробом внутри. Кто это сделал, зачем, по чьему приказу?

Дух, призванный опытным специалистом, а не дилетантом с доской Уиджи, не может ни отказаться отвечать, ни солгать. Но вот юлить и изворачиваться – это сколько угодно. Чем Пётр Дмитриевич и занялся с чувством, толком и расстановкой.

– Сразу о делах… Нет бы рассказать папке, как жизнь сложилась.

– Тебя моя жизнь никогда не интересовала.

– Ну конечно, вот во всём отец виноват!

– Ты меня из дома выгнал!

– Ничего я тебя не выгонял!

– Правильно. Избивал только чуть не до смерти.

– А мужиком надо было быть! Терпеть или в ответ вдарить. А ты – хлюзда. Хлюздой был, хлюздой и остался.

Я видел, что у Порфирия, прямо скажем, бомбит, и он вот-вот сорвётся. Потому решил вмешаться:

– Мне кажется, вы не правы, уважаемый. Зачем все эти мелочные, суетные противостояния, когда можно просто дождаться, пока злодей издохнет своим ходом, а потом призвать его дух и поглумиться. К слову сказать, на следующей неделе мы с некромантами ещё и над телом вашим поизгаляемся вдосталь.

Стефания посмотрела на меня огромными глазами, полными возмущения.

– Ты! – воскликнул её устами дух. – Как у тебя язык поворачивается святотатствовать?

– Мой язык ещё и не такое может, спасибо, что оценили. А вот с термином не согласен. Святотатство – это когда над святым глумятся. Вы же отнюдь не вели жизнь святого, да и не относился никто к вам с благоговением. Посему бросайте ваньку валять, отвечайте лучше на вопрос, иначе сеанс завершится сию же секунду, и катитесь, откуда явились.

По лицу Стефании пробежала тень испуга. Всё как инструктировал Нестеров: на что угодно готовы духи, чтобы остаться подольше. Но больше трёх минут их держать нельзя.

– Чего вам надо? – буркнул дух.

– Вопрос вы слышали. Участвовали в афере с гробом?

– Знать никаких гробов не ведаю. Часть кабинеты заложили, это было.

– Зачем?

– Да поди вас, барей, распознай, зачем! Сказали сделать – мы и сделали.

– Кто сказал?

– Да пёс его знает. Подошёл, денег пообещал, если тихонько для него работку провернём одну. За деньги-то чего не поработать. Не через Аляльева деньги, а в карман сразу. Исполнили в лучшем виде.

– Не понял… Вы, получается, там просто пустое место замуровали?

– Так и было. Почитай треть кабинеты оттяпали. Дверку предлагали сделать – ничего, говорит, не надо, заложите кирпичёй и баста.

– А потом?

– Денег дал и отпустил с богом. Наказал никому не рассказывать.

– Выглядел он как? Высокий, с е… Кгхм… со странностью?

– Да-да, долговязый такой парняга, только без странностей. Не считая что кабинету уменьшить приказал

Видимо, дуэль позже случилась. Ну, ладно.

– И он туда ничего не клал?

– Ничего не делал, вовсе не присутствовал. Только пришёл посмотреть, когда закончили, кивнул, рассчитался и ушёл. Как будто всё равно ему было.

Я молчал, время тикало. Расследование, судя по всему, зашло в тупик. С одной стороны, все ответы получены, а с другой, что толку с тех ответов? К пониманию ситуации они нас ни на йоту не приблизили. Откуда гроб-то взялся?

– Господа, нам пора заканчивать, – напомнил Нестеров.

– А ты не лезь, щенок, когда взрослые люди разговаривают! – рявкнула на него «Стефания».

Нестеров покраснел от злости, но сдержался. Что проку препираться с духом.

И тут вдруг Порфирий Петрович спросил:

– А кирпичи откуда взяли?

– Ась?

– Кирпичи! Вы же там не строительством занимались. Академия вовсе каменная. Чтобы кирпичи положить, надо эти кирпичи для начала откуда-то взять.

– А, ну да. Этот же кирпичи и предоставил. Ночью подвезли, мы же и разгружали.

– Время! – проскрежетал Нестеров.

– Кирпичи-то диковинные были. По одной стороне всякие странные символы.

– На счёт три размыкаем руки, раз!

– Особо оговаривал, чтоб символами – внутрь.

– Два!

– Чудны́е кирпичи, как будто старинные…

– Три!

И Нестеров резко высвободил обе руки. Стефания брякнулась без чувств на стол. Боря кинулся к ней творить заботу. Порфирий Петрович рукавом вытер пот со лба и сказал:

– Ф-ф-фух…

* * *

Вернувшись, наконец, домой, я обнаружил там в самом разгаре миниатюрный девичник. А именно: Татьяна с Дариной сидели в гостиной в пижамах и делали из цветной бумаги гирлянду.

– Неужели я настолько задержался, что завтра уже Новый год?

– Нет, – мрачно ответила Татьяна. – На уроке рукоделия Дарине поставили двойку и велели переделать, потому как неаккуратно. Другие вовсе абы как налепили, получили пятёрки, а Дарина правда старалась, и – двойка. Вот, переделываем.

– Здравствуй, дядя Саша, – грустно сказала Даринка.

– Привет-привет. Дамы, вы занимаетесь подлинной ерундой. Пытаетесь переиграть зло на его поле и по его правилам. Это так не работает. Разве что в книжках.

– А что ты предлагаешь?

Таньку я знал достаточно хорошо, чтобы понять: она вот-вот взорвётся.

– Спать ложиться я предлагаю.

– А ей завтра – опять двойку влепят⁈

– Разумеется. Или ещё чего придумают. Их задача – вас из гимназии выжить, а не послужить вам сюжетным элементом для раскрытия характера. Люди, у которых нет понятия о чести, не заслуживают и честной игры.

– Ну и как быть?

– Быть буду я. Оставьте мне эти мрачные пируэты с тьмой. Вы созданы для того, чтобы купаться в лучах света, тем и занимайтесь.

– Фр. Ты как Прощелыгин говоришь.

– Нельзя не признать: у него был стиль, и стиль этот был неплох. Кстати, насчёт Прощелыгина. Пойду-ка я, докладик очередной послушаю. А вы расползайтесь спать, серьёзно говорю! Будете завтра на занятиях как две снулые рыбы – ещё больше козырей врагам сдадите.

Я пошёл к лестнице, услышал, как Даринка спрашивает Таньку, что это я такое собрался слушать. Что Танька ей наврёт – проверять не стал. Не моя забота, в конце-то концов, это она моя жена, пусть у неё и болит голова, что про меня врать. А я буду заниматься вещами интересными.

Запершись в спальне, я призвал Диль и скомандовал:

– Жги.

– Дом Прощелыгиной?

– Глаголом жги. Моё сердце. Ай, да ну тебя. Рассказывай, что насмотрела.

– Всё страньше и страньше, хозяин.

– Это нормально, у нас по-другому не бывает. Конкретика?

– Внешне как будто бы ничего не меняется, семья живёт обычной жизнью. Акакий Прощелыгин то ощущается в доме, когда сестра его выходит, то ощущается с сестрой. И вот что я ещё заметила: она разговаривает сама с собой.

– Хм?

– Идёт и бубнит. Я немного послушала – ругается. Костерит на чём свет стоит, а кого – непонятно.

– А отвечает ей кто-нибудь?

– Нет, да она и не ждёт ответа.

– Ходит куда?

– В лес сегодня. Кусты рассматривала, как будто искала что-то. Не нашла, вернулась домой.

– А ругается как?

– *************…

– Тише ты, дитё ведь подслушать может!

– Прости, хозяин.

– Помимо вот этого вот всего, что там звучит?

– Мало чего. Например, возвращаясь, она сказала: «Да *** я тебе поеду в твой Белодолск, заняться мне больше нечем, *** ******! Утоплю тебя в сортире, вот и дело с концом, туда и дорога».

– Сумасшедшая, может?

– Не знаю, хозяин. Уж совершенно точно на нормальную не похожа.

– Ясно, ещё пару дней понаблюдай – и хватит. По газете как?

– Завтра последние заметки сдать должны – и будут верстать номер. Завтра всё принесу.

– Так служить. Вот тебе ещё одна задачка, приоритет – высокий. Гимназию, где Даринка учится, представляешь?

Диль кивнула.

– Там учительница какая-то есть по рукоделию. Которая непосредственно Даринке преподаёт. Мне адресок её бы узнать. Мог бы торрелем вычислить, но долго.

– Да, я могу хоть сейчас полететь в гимназию и посмотреть документы. К утру будет результат.

– Диль, я тебе когда-нибудь говорил, что люблю тебя?

– Нет, хозяин. Я тоже тебя люблю.

И исчезла. Не фамильярка – золото. А вот с Прощелыгиным – очень всё странно. И с гробом странно. И со Старцевым – тоже.

* * *

– Осмелюсь заметить, Александр Николаевич, вы замыслили очень страшное и жестокое дело, но справедливое, поэтому мне трудно вас осуждать, но смотреть на вас я отныне буду с опаской.

– Я когда это выдумал, Анна Савельевна, сам на себя в зеркало взглянул с ужасом неимоверным.

– Как хорошо, что мы с вами одинаково смотрим на вещи…

– А зачем вам я – вовсе не понимаю, если честно.

– Вы, Леонид, нужны по двум причинам. Во-первых, чтобы не было похоже, будто мы с Анной Савельевной ищем уединения.

– А во-вторых?

– Ну, во-вторых, может потребоваться ваша профессиональная помощь. Впрочем, я надеюсь, что до этого не дойдёт.

– Как же вы меня интригуете.

– Тс, Леонид. Мы на месте.

Домик, в котором жила Алла Фокиевна, преподавательница рукоделия, был крохотным, состоял из кухни, спальни и общей комнаты, которая, в данном конкретном случае, наверное, должна была называться как-то иначе. Жила Алла Фокиевна одна.

Мы подкрались к освещённому окну кухни и заглянули внутрь. Прямая как жердь, худая женщина, начисто лишённая вторичных признаков пола, сидела за столом так, будто сдавала экзамен по хорошим манерам. С механической точностью она подносила ко рту ложку с какой-то, наверное, кашей. Жевала, глотала, сохраняя при этом абсолютно безжизненное выражение.

– Кошмар! – прошептала Анна Савельевна. – Каждый раз, сталкиваясь с такими людьми, недоумеваю: для чего они живут на свете? Как будто и не люди вовсе. И не живут. Совершенно радоваться не умеют.

– Долой философию, Анна Савельевна. Творите!

Вздохнув, дабы показать, что грядущее она несколько осуждает, Анна Савельевна принялась творить.

Когда я увидел в крохотной кухне маленькую девочку, я содрогнулся. Это была Даринка, как настоящая, только с лицом синюшного цвета. Волосы и гимназическая форма насквозь мокрые. Мокрым был и жуткий игрушечный клоун Блям, которого иллюзорная Даринка держала за ногу.

Ложка со звоном выпала из руки Аллы Фокиевны. Учительница схватилась за сердце, вскочила и попятилась.

– Вот, вот, какие эмоции! – зашептал я в восторге. – Сделайте умные лица, господа!

Тем временем в кухне продолжала накаляться атмосфера.

– Зачем вы меня убили, Алла Фокиевна? – голосом, полным замогильной печали, спросила иллюзорная Даринка.

– Я н, н, н-не… Н-н-не-е-е-е, – заблеяла учительница.

– Из-за вас я в полынью бросилась.

– Анна Савельевна! – прошептал я. – Полынья – это зимой.

– Сплоховала. Впрочем, мне кажется, она не заметила.

Верно кажется. Ум Аллы Фокиевны был настроен вовсе не критическим образом в эту минуту.