Текст книги "Синдром героя (СИ)"

Автор книги: Василий Криптонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 22
Без души и очень страшный

Вначале было темно, пусто и никак. Я не ощущал себя совершенно, не мог воспринять ничего. И вот это вот «я мыслю, следовательно, существую» – увы, работало очень плохо. Нет, я, конечно, существовал, коль скоро уж мыслил, однако то и дело ловил себя на мысли (простите мне эту тавтологию), что всё это вот-вот рассосётся. Что самосознание, не привязанное ни к чему, до обидного хрупко. Лёгкий, как сновидение, ветерок развеет меня без остатка, распылится моя личность по Вселенной, и никогда, никогда более не соберётся в прежнем виде…

Но тут вдруг раздался грустный голос:

– Хозяин, ну зачем ты туда полез? Я ведь говорила, что опасно…

– Диль? – подумал я.

– Угу, Диль. Теперь вот ты умер. И мы не надерём задницу аргентинцам…

Я не сразу понял, какие такие аргентинцы имеются в виду и почему нас тревожат их задницы. Потом вспомнил.

– Да-да, – подтвердила Диль, – футбол. Очень увлекательная игра, между прочим. Но я не могу без тебя оставаться на земле.

– Сорян…

– Ладно…

– А что теперь будет?

– У тебя есть фамильяр, а значит, ты имеешь возможность выбирать.

– Между чем и чем?

– Можешь распылиться, как все. Можешь вновь родиться на земле, тогда однажды я вновь пробужу твои воспоминания. Можешь родиться в любом из миров. Есть и гнусные техники.

– Это которые?

– Можешь вселиться в тело уже живущего человека, вытеснив его личность. Например, хочешь ты остаться с Татьяной – вселись в Стёпу Аляльева. Правда, тебя быстро раскроют и отправят на каторгу. Лучше какого-нибудь кандидата попроще выбрать.

– А я могу стать феей Винкс?

– Это так же невозможно, как создать ситуацию, в которой ты не будешь шутить.

– Эх… Какие ещё есть варианты?

– Вариант для истинных героев – сохранение личности, развитие и культивация силы.

– Зачем?

– Этот вопрос обычно никто не задаёт. Самосознание полагает себя самым главным достоинством и готово беречь себя любыми способами, ведь его исчезновение, по сути, и является истинной смертью.

– Ну а вот я задал такой вопрос.

– Трудно ответить, хозяин. Цель – личное дело каждого. Становясь сильнее, ты перестаёшь нуждаться в чужой реальности. Ты начинаешь видеть истинное устройство Вселенной. Не скажу, что это бог весть какое прекрасное зрелище, но зато истинное.

– Пока я не вижу вообще ничего…

– А тут ничего и нет. Это так называемый Лимб… Помнишь, как вы призывали дух Серебрякова? Он отзывался отсюда. Став очень сильным, ты сумеешь выдумать собственную реальность и забыться.

– В смысле?

– В том же смысле, в каком забылся Господь Бог, создавший твой мир. Он отдаёт всего себя этому миру, чтобы мир существовал, он живёт каждым существом, каждой клеткой, молекулой, атомом, он есть всё, но его самоосознание спит. Его пробуждение и будет означать апокалипсис. Когда закончится сон разума, демоны подсознания отступят, и мир устроится логично и правильно. Только люди уже будут другими и не вспомнят ничего. А ты можешь вырваться из этого и стать со временем равным Богу.

– Эм…

– Ну, условно: ты можешь от разработчика компьютерных игр подняться до разработчика операционных систем. Очень приблизительная аналогия, я понимаю, что разработка игр не сказать чтобы сильно проще, если не сложнее, но запустить игру без ОС…

– А до разработчика «железа» для этих систем подняться можно?

– Увы. «Железо» было и будет всегда, неизменным.

– Эх, опять эти ограничения, налагаемые реальностью… Никуда от них не деться. Скучно это всё, Диль. Пойду, книжку почитаю.

– Хозяин, ты не можешь читать книжку. Ты умер.

– Это ты так думаешь.

– Н-нет, я так знаю.

– До встречи.

– В смысле, до вс…

Но окончания фразы я не услышал, потому как уже в следующее мгновение голова затрещала от боли, в уши ворвался дикий рёв, сопровождаемый писком цветонастроечной таблицы. А когда я открыл глаза, то увидел нависшее надо мной окровавленное и перепуганное лицо некроманта Леонова.

– Слава Богу! – выдохнул он.

* * *

Всё началось с того, что в одна тысяча восемьсот пятнадцатом году академия на Пятницкой прошла проверку и получила разрешение содержать мертвецов. «Содержать» – это вовсе даже не фигура речи, употреблённая машинально. Мертвец – питомец хрупкий, привередливый, требующий грамотного ухода, с невероятными требованиями по температуре, влажности, да и вообще, только коснись – и за голову хватишься. Это кажется, что содержать мертвеца дома проще, чем рыбок: его ведь даже кормить не нужно. Однако в действительности и рыбки-то весьма не просты оказываются, но и им далеко до мертвеца.

Самая первая трудность – добыча. Рыбок купить довольно просто, достаточно прогуляться в зоомагазин. Если есть игривый настрой, их можно даже наловить в Ионэси. Ни в том, ни в другом случае никто не может предъявить тебе никаких претензий.

Однако даже если ты выловил в Ионэси мертвеца, то принести его домой и дать кличку – уже уголовное преступление. Впрочем, в качестве альтернативы тюремному заключению вам легко предложат психиатрическую лечебницу. Рекомендую соглашаться: там гораздо веселее.

Мертвеца нельзя законно купить, нельзя изготовить самостоятельно, приведя к означенному состоянию изначально живого человека.

Академия решала вопрос довольно-таки просто: она заключила договор с городской администрацией. Согласно этому договору, академия могла невозбранно забирать все некриминальные неопознанные трупы для своих нужд. Спустя пару десятков лет договор расширили и включили в него тех, кто завещал свои тела на нужды науки и магии. Просто до тысяча восемьсот двадцать пятого года формулировка была иная: «На нужды науки». Когда добавили магию, тогдашний ректор подсуетился.

В общем, к моменту образования академии на Побережной рынок мертвецов был захвачен цепкими лапами конкурентов. Куда было деваться новичкам? Да, собственно, некуда. Факультет некромантии был исключительно теоретическим, и соответствующий диплом на понимающего человека никакого впечатления не производил. С Пятницкой академией пытались временами налаживать какие-то академо-мертвецкие связи, обмены, однако всё это было зыбко и быстро рушилось под влиянием малейшего колебания. В результате на Побережную некроманты валом не валили, предпочитали Пятницкую. Да и вала-то никакого, собственно, не было. Некроманты – достаточно редкий дар. И сильно на любителя.

Первое, что делали некроманты, поступив в академию – ставили подпись на документе, строжайшим образом запрещающем посвящать непосвящённых. Впоследствии, когда я заинтересовался, Диль мне этот документ выкрала, и мы его с Танькой перед сном прочитали. Маловразумительная простыня в духе: «Первое правило некромантского клуба: никому не говорить о некромантии. Второе правило некромантского клуба: никогда не говорить о некромантии. Третье правило некромантского клуба: возлюби мертвеца своего, как себя самого». Ну а дальше уже вовсе какие-то невменяемые посылы.

Когда мы спускались в подвал под аккомпанемент чудовищного рыка, я впервые получил возможность соприкоснуться с тайнами некромантов. Тайны эти хриплым шёпотом излагал мне господин Леонов, семикурсник, который передо мною трепетал, хотя формально был только на четыре года моложе. Это если по паспорту. Если без паспорта, то на три.

– Видите ли, Александр Николаевич, это всё как-то неожиданно случилось…

– Я догадался, что вы этого не планировали.

Боря Муратов, шагающий следом, сказал:

– Ха!

Видимо, он уже начал глумиться.

Покосившись на него через плечо, некромант Леонов продолжил:

– Мы с ребятами должны были переменить у образцов внутренние органы местами, после чего оживить их.

– Прошу простить мою невежественность, но зачем?

– Подготовка к дипломной работе.

– Вопрос снимается, всё сделалось предельно понятным. Там, где начинается самостоятельная научно-исследовательская деятельность студента, бессильными становятся логика, здравый смысл, а также все фундаментальные физические законы.

– Именно так, Александр Николаевич.

– Бред и сюрреализм! – припечатал откуда-то из хвоста колонны господин Нестеров. Этот тоже вовсю глумился, не желая уступать Боре малину.

– Ну так и что же? – подбодрил я загрустившего Леонова, который не сумел найти контраргументов, способных поставить на место зарвавшихся спиритуалистов.

– Я, видите ли, переборщил с вливанием силы. Должен был ограничиться одним Мережковским, а сам всадил целых пять. Случайно вышло. Полагаю, во всём виноват Источник, но я не перекладываю. Мне нужно было учиться самоконтролю, а не полагаться на свой максимум, как я привык. За прошлый год мои способности ни капли не выросли, и я рассудил, что уже и не вырастут, в конце концов, я не так уж молод.

– Старость не радость…

– И не говорите… Однако рост произошёл внезапно и резко. Я просто не сумел с собой совладать. И когда они встали, выяснилось, что все мои коллеги, которых я полагал всю жизнь сильнейшими, не в силах ровным счётом ничего с ними сделать. А я… Я – исчерпался…

– Прелесть. Зачем же сейчас идёте?

– Я всё-таки виноват…

– Так себе аргумент, если честно. Возьмите мой браслет.

– Сколько он?

– Три.

– Трёх всё равно не хватит.

– Хоть что-то.

– Лучше передайте его господину Борисову.

– Мне без надобности, у меня два браслета по два Мережковских, – отозвался боевой энергетик Борисов. – И я бы на вашем месте вовсе не паниковал. Подумаешь – мертвецы! Один разряд, и…

И он первым пал.

Мы уже покончили с лестницей, разумеется, и шли по подвалу хорошо мне знакомым маршрутом. Подвал, кстати, был единственным помещением, куда Аляльев не добрался с нашими световыми магическими приборами. Никто про подвал не подумал вовсе, так что сейчас источником света служил зажжённый мною огонёк. Был он мал, небезупречен и годился вовсе только на то, чтобы понимать направление.

Коридор был достаточно широким, чтобы отважный Борисов вышел вперёд, фактически перешагнул границу света и тьмы. И, будто дожидаясь этого, из смежного коридора выскочил неприятного вида голый мужчина. Он схватил Борисова за шею и с силой приложил головой о каменную стену.

Стукнутое тело безропотно обрушилось на пол. Мы замерли. Мертвец уставился на нас и внезапно заговорил человеческим голосом:

– Уходите отсюда! Это – наш подвал!

Я несколько оторопел оттого, что конфликт перешёл в разговорную фазу. Не растерялся Нестеров.

– Ничего себе, заявления! Мы тут, между прочим, духов призываем!

– Теперь мы здесь духов призываем, – огрызнулся мертвец.

Я физически ощутил, как клокочет обида в Нестерове.

– Это… Это… Это неправда! – выпалил он. – Какие духи? Вы даже… Тьфу!

– Сами вы тьфу! Убирайтесь отсюда вон!

– Александр Николаевич, – потрогал меня за плечо Леонов, – уговорили, давайте ваш браслет.

– Да, конечно, вот, прошу.

Леонов надел браслет и, выставив руку в сторону мертвеца, забормотал вполголоса какие-то заклинания. Браслет замерцал. Мертвец среагировал на него… никак. Нет, он понял, что его пытаются как-то одолеть, и это ему не понравилось. Однако, не проявляя никаких видимых слабостей по этому поводу, он внезапно сделал изящный разворот и пяткой сломал нос Леонову.

В отличие от боевого энергетика Борисова, Леонов не вырубился. Он гнусаво вскрикнул и отступил мне за спину, прижимая ладони к лицу.

– Убир-р-райтесь! – проревел мертвец.

– Так, ну это уже перебор, – сказал я. – Двух студентов покалечил! Берега-то терять не надо.

Я взглядом вцепился в лицо мертвеца. Мгновенно нащупал и осознал его мозг при помощи своей основной дисциплины. И – сжал.

Мертвец взревел, схватившись за виски, и закрутился на месте.

– Вопиюще! – комментировал ситуацию Нестеров. – Нет, я теперь уж точно отправлю письмецо куда следует. По-моему, некромантию можно закрывать, как дисциплину. Опозориться страшнее невозможно. А всё, господа, отчего? От бездуховности…

Из того же бокового коридора выскочила малоприятная голая женщина. Она толкнула меня плечом, в мгновение ока добралась до Нестерова и выдала ему апперкот. Нестеров клацнул зубами и обрушился. Спиритуалисты выразили несогласие с такой постановкой вопроса и вступили в рукопашную борьбу. В которой женщина явно доминировала. Силой мертвецы обладали нечеловеческой.

Я от толчка всего лишь ударился об стену и выпустил мозг своего пациента. Тот этим воспользовался и кинулся на меня. Я увидел кулак, летящий мне в лицо…

Потом было потемнение, которое для меня длилось вечность, а для всех остальных – меньше минуты. За это время в подвале появилась Диль, призванная чувством опасности, грозящей мне. Появившись, она немедленно свернулась на полу калачиком и запищала. Этим она ненадолго обескуражила двух мертвецов, и студенты, воспользовавшись этим, умудрились сплотить ряды. Совокупными усилиями они отбросили женщину, обругали непотребными словами мужчину и, подобрав павших, начали отступать.

Быстро пришёл в себя боевой энергетик Борисов и зажёг так называемого «светляка» – нечто вроде маленького солнышка, дающего свет более яркий и продуктивный, нежели огни стихийников.

Этот же Борисов организовал и вменяемую оборону. Испускаемые им энергетические импульсы заставили мертвецов с воем отступать. Леонов, чуть-чуть привыкший к сломанному носу, осторожно потряс меня в тылу, и я открыл глаза.

– Слава Богу! – сказал гнусаво Борисов.

– Я был в Лимбе…

– Это очень хорошо, Александр Николаевич! Но нам необходимо убираться отсюда прочь! Там ещё трое пришли.

– Да, пожалуй, отступим.

Я поднялся сам, взял на руки пищащую Диль и возглавил отступление.

Несколько минут спустя мы шумною толпою высыпали в центральный вестибюль академии, к турникетам, и устроили привал.

– Это чёрт знает что такое! – гундосил Леонов. – Они не мертвецы!

– Проясните свою нелепую мысль, – попросил кто-то из спиритуалистов.

– Я пытался воздействовать на него как на мертвеца, но не получил и тени отклика! С тем же успехом я мог воздействовать на камень!

– Вот и воздействовали бы на камень! – посоветовал Боря. – Толку с вас… Одно сплошное недоразумение.

– Вы не понимаете!

– Да куда уж нам!

– Это другое!

– Знамо дело – другое!

– Да тихо вы! – рявкнул я, и все умолкли. Только очнувшийся Нестеров со сломанной челюстью неразборчиво мычал, пытаясь идеологически поддержать собратьев спиритуалистов. – Господин Леонов! Не соблаговолите объяснить?..

Однако объяснить сразу господин Леонов не успел – в дверь вошёл Леонид.

– Ух! – весело сказал он, отряхивая снег. – А я, вообразите, за полночь засиделся со своими понурыми пациентами – и вот только недавно проснулся. Прихожу, а тут такое! Вижу, помощь целителя будет небесполезна.

– Да, – сказал я. – Вот, полюбуйтесь.

– А, да-да. Господину Нестерову наконец-то дали по мо… Эм… Выписали прямой в челюсть? Ожидаемо, неизбежно…

– Это был апперкот.

– Да, действительно, вижу, апперкот. И недурственный! Не дёргайтесь, господин Нестеров, я исцеляю. Потребует времени.

Я перевёл взгляд на Леонова и кивнул – мол, продолжай. Тот опасливо потрогал кончиком пальца кончик носа, скривился. Боря окатил его победным взглядом – вот, мол, спиритуалисты даже в очередь на медпомощь впереди вас, недоделков. Совсем поник Леонов, однако же досказал:

– Этот человек был жив.

– В каком смысле? – не понял я.

– В самом что ни на есть! Мертвецы, которых мы, некроманты, «оживляем», по сути, не живые. Это куклы, марионетки разной степени самостоятельности. Но этот человек был жив! У него бьётся сердце, он мыслит, разговаривает! Он – настоящий человек!

– Не совсем настоящий, – сказала пришедшая в себя Диль. – У него нет души. И… И он очень, очень страшный!

Глава 23
Новая реальность

– Диль, когда жизнь стала такой сложной?

– Не знаю, хозяин.

– Может быть, когда на моей земле открылся Источник? Или если чуть более глубоко копнуть, то когда я благословил мир сей своим в нём появлением?

– Мне кажется, ты слишком глубоко копаешь. Скорее всего, жизнь стала такой сложной, когда ты сжёг в камине ту кипу бумаги, на которую никто толком не обратил внимания, и после которой ты потерял столько сил, что едва до кровати добрался.

– А ты вот всё замечаешь…

– Конечно. Я ведь твой фамильяр. Самое близкое тебе существо во вселенной.

Мы с Диль брели по сияющему ночной иллюминацией Белодолску домой. Город украшался. Близился Новый год, и алмазики для гирлянд я уже клепал непосредственно на рабочем месте, потому как иначе бы просто не успевал. Спрос взлетел под самые небеса, и Аляльев также выглядел несколько шокированным. Ни он, ни я не произносили вслух страшных слов: мы не справляемся.

А мы не справлялись. Поэтому дома мне, ворча, уже помогала Татьяна. У неё отлично получалось. Так-то технология нетрудная, но работа тягомотная, это не отнять. Пара молодожёнов может придумать и более интересные занятия на вечер.

Даринка, иногда остающаяся у нас ночевать, смотрела зачарованным взглядом, как из кучки чёрной грязи появляется прозрачный, будто слеза, камень. А потом ещё и светиться начинает.

Была у происходящего и позитивная сторона. Деньги также лились рекой. Да чего там – водопады обрушивались на наши с Кириллом Аляльевым кипящие головы. Но на мою всё-таки лилось больше. Больше была моя доля, так как на моём Источнике и моей технологии всё держалось. Плюс к этому я получал зарплату учителя, заведующего кафедрой и половину жалованья санитара психиатрической клиники.

– Не хотел вам говорить, Александр Николаевич, а всё ж таки скажу, – бормотал доктор в свой последний визит. – Очень, очень плохой внешний вид. Бледность кожных покровов. И этот нездоровый, маниакальный даже блеск в глазах – тревожусь, тревожусь.

– Да он такой всегда был, это вариант нормы, – отмахнулся я, имея в виду, разумеется, Прощелыгина. – Не извольте волноваться…

– Господин Соровский, я не про пациента. Пациенты на то и пациенты, чтобы выглядеть нездоровыми. Есть у меня такая теория… Не хотел никому говорить, но всё ж таки скажу. Так вот, теорийка-с, не сказать чтобы научная, а так, баловство. Ежели человек переступил грань, отделяющую его от пациента, то назад уже пути не будет. Тем или иным поворотом, а всю жизнь будет болеть и лечиться. И если бы, думается мне, в качестве эксперимента, построить небольшую деревушку вовсе без медицинских учреждений, чтобы у людей там понятия не было о болезнях и медицине, так они, может, и болеть не станут, а там, чем чёрт не шутит, и вовсе жить будут вечно.

– И без полиции.

– А это зачем?

– Чтобы преступности не было. А также без пожарной команды. Мне нравится ваша концепция, доктор, что-то в ней есть, знаете, эдакое… Какая-то изюминка. Так что вы сказать-то хотели изначально?

– Не хотел. Но так уж и быть, скажу. Плохо вы выглядите, Александр Николаевич.

– Ну, не знаю. Супруге нравится. А вас очаровывать в планы мои не входило.

– Вот, видите, и юмор у вас ядовитым становится, этаким жалящим, будто скорпиён. Поберегли бы себя.

– Побережёшься тут. Когда такое творится…

Творилось и вправду нечто несусветное. Простенький зомби-апокалипсис, разразившийся в отдельно взятой академии и обещавший быть быстро устранённым, внезапно разросся, пустил корни и объявил себя новой реальностью, поставив в тупик весь академический мир. Как в узком смысле академии на Пятницкой, так и в широком – мировом.

Если верить тому, что в панике набормотал господин Леонов, потолок некромантского искусства – это нечто вроде голема, но только голема на базе мёртвого тела. Процессы разложения останавливаются, тело двигается, разговаривает, выполняет приказы. А по отдельному приказу ложится и предаётся дальнейшему разложению. В общем, образцовый мертвец.

Иное совсем вышло с поднятыми пятью мертвецами в подвале академии. Приказы они игнорировали, но это как раз было не удивительно. Как гласила некромантская пословица: поднять мертвеца и дурак сумеет, ты его уложи потом. К седьмому курсу, по идее, с этим уже проблем возникать не должно, однако и на старуху бывает проруха.

Мертвецы, воскрешённые Леоновым, ожили в самом прямом смысле этого слова. Их сердца бились, их лёгкие дышали, их мозги что-то там соображали. При этом ничего общего с людьми, которыми они были до смерти, эти существа не имели.

В тот же день, когда наша героическая команда гордо облажалась в рейде, мертвецы выбросили из подвала килограммовый блин от штанги с затолканной в дырочку бумагой. Развернув бумагу, мы прочитали ультиматум.

Мертвецы объявляли подвал своей территорией, а всё, в нём находящееся, своим имуществом. У них имелись требования – о которых они пока ничего не скажут – и они готовы были пойти на уступки – о которых пока тоже предпочитают умолчать. В целом, они предлагали обеим сторонам несколько поостыть, а назавтра культурно встретиться и пообщаться на лестнице, для чего от нас нужно было выставить парламентёра.

Никто не понял ничего.

Так уж человеческий мозг устроен: он полагает, будто у него всё схвачено, однако стоит только создать ситуацию, выходящую за рамки шаблонов – и тут же полная растерянность. И отчаянные попытки натянуть на эту ситуацию ну хоть какой-нибудь шаблон. Чтобы не создавать новый – трудоёмкое это и не всегда понятное дело.

Рекомендация поостыть лично мне тогда показалась здравой, и я пошёл домой – есть и спать.

Вернувшаяся домой из гимназии Танька была бодра, весела и ничего ещё не знала. Я малодушно ей наврал молчанием – ничего не сказал. А на следующий день случилось то, чего и следовало ожидать. Парламентёром назначили меня. Сам Фёдор Игнатьевич и назначил. Я такое предполагал и заранее заготовил множество колких слов, которыми собирался его разить. Собирался поставить ему на вид, что он просто пользуется одним и тем же удобным инструментом, невзирая на логику. Что в данной конкретной ситуации на переговоры должен отправиться либо некромант, либо кто-то из верхушки, то есть, сам Фёдор Игнатьевич, ну, либо Кунгурцева. На крайний случай – специалист по переговорам с террористами. Коего у нас в штате не имелось. Неувязочка-с.

Однако не успел я начать, как Фёдор Игнатьевич сказал:

– Александр Николаевич, ситуация совершенно нестандартная, как раз для вашего нестандартного мышления. Я всю ночь думал и просто не представляю, кто ещё мог бы решить эту проблему наилучшим образом.

Выглядел Фёдор Игнатьевич и вправду невыспавшимся и усталым, но каким-то умиротворённым. Такой же усталой и умиротворённой выглядела Диана Алексеевна. Сразу видно, вдвоём всю ночь думали. Не покладая думалок.

Крыть мне сделалось совершенно нечем, и я, мрачно посмотрев на начальство, отправился на переговоры.

Мужик, предводитель мертвецов, дикостью вида несколько похожий на Распутина, о котором в этом мире никто не знал, продолжал оставаться голым и стоял внизу лестницы. Я же стоял наверху. Картина маслом: Олимп и Тартар смотрят друг другу в глаза.

– Ну что ж, – сказал я, – у вас, верно, есть какая-то программа переговоров? У меня нет, готов ввериться вашим…

– Ты, это, – перебил, шмыгнув носом, мужик. – За бланш – прости.

– За что?

– Ну, в глаз тебе саданул.

– А… Да, пустое. Бывает.

В действительности, конечно, осадочек у меня оставался. Я как-никак умер от этого удара. И Диль едва не увлекла меня по пути духовного совершенствования и культивации личной силы. Вот это был бы жанровый поворот так поворот, после такого я бы и сам читать бросил.

Однако с Диль я накануне имел разговор, который начал немудрёными отсылками к диалогу в Лимбе, а когда заметил, что остаюсь непонятым, высказал всё в лоб. И Диль посмотрела на меня как на идиота.

– Что ты такое говоришь, хозяин? Всё вообще не так устроено. Нет никакого Лимба. А стать Богом – это уж вовсе сказка какая-то.

– Но ты же мне предлагала!

– Да ничего я тебе не предлагала. Я почувствовала, как тебе в глаз дали, и сразу же переместилась защищать. А мертвецов увидела – и воспищала.

– И всё?

– Всё.

– А Лимб?

– Привиделось.

– Тьфу на тебя.

– Спасибо, хозяин.

Ничего этого я своему собеседнику, конечно, пересказывать не стал. Мы с ним ещё не достигли той степени близости и откровенности. Я подал извиняющую реплику и ждал ответной. И вот мужик развернул сжатую в руке бумажку, пробежал по ней взглядом и сказал:

– Нам нужна одежда.

– А мотоцикл?

– Не знаю такого. Одежда нужна.

– Ключ от квартиры, где деньги лежат?

– Не нужны нам квартиры. Одежду дайте. У нас две женщины. Неприлично.

– Уважаемый… Как к вам обращаться?

– Мы порассуждали и решили, что я – Михей.

– Хм. Хорошо, Михей. Ты немного не с того начал. Вы самовольно захватили принадлежащий академии подвал, нанесли увечья студентам и теперь ещё что-то требуете.

– Студенты те нас не плюшками кормить шли.

– Верно, плюшек у нас с собой не было.

– Плюшки тоже нужны. Вообще, пожрать принесите. Жрать очень хочется.

Разговор, довольно бестолковый, продолжался ещё час, после чего я вернулся на Олимп с докладом.

– Из подвала они не уйдут. Требуют одежды и еды на постоянной основе. Со своей стороны обещают провести полную инвентаризацию и по первому требованию выдавать всё, что нам только нужно. На вопрос, как быть с учебными аудиториями, находящимися в подвале, изначально откликнулись в духе «нехрен делать – пол топтать», затем, после длительных размышлений и убедительных доводов с моей стороны согласились обсудить позже возможность допуска студентов и преподавателей. Обязуются подвал не покидать, по академии не лапсердачить, студентов не бить, ежели сами не напросятся. Глобально – всё.

– Как – «всё»⁈ – опешил Фёдор Игнатьевич, в кабинете которого тет-а-тет я и вёл свой доклад, прихлёбывая приготовленный Яниной Лобзиковной ароматный зелёный чай. – Это даже… Кто они такие вообще? Зачем? Откуда? Какое имеют право?..

– Вопросы хорошие, интересные, я их задавал. Должен сказать, парламентёр у них подготовлен достаточно хорошо, всё своё недоумение по поводу сложившейся ситуации прячет виртуозно. Если мне позволено будет внести в доклад, помимо фактов, свои смелые интерпретации, то выйдет вот что: они живые люди. Обладают частичной памятью, но не личностями предыдущих владельцев тел. Обладают сильной резистентностью к магическому воздействию. Сильнее и быстрее обычных людей. Умом, как может показаться, превосходят предыдущих владельцев, по факту же уступают. Просто более, скажем так, эффективно используют имеющиеся небогатые ресурсы. Прекрасно понимают, что, сдавшись, не будут иметь ни половинки шанса на сколько-нибудь сносное существование, посему не сдаются. За подвал будут держаться до последнего.

– И что прикажете нам делать?

– Приказываете тут вы, Фёдор Игнатьевич. Я им просто пирожков из столовой принёс.

– Что⁈

– Ну, там, булок всяческих…

– Александр Николаевич, вы с ума сошли? Наш подвал захватили какие-то чудовища, а вы их ещё и кормите?

– Ну, да. С единственной поправкой: чудовищами я бы их не назвал. Просто люди, которые буквально с рождения оказались поставлены в ситуацию фактически безнадёжную, но имеющие некоторые силы, чтобы за себя постоять.

– Но это ведь академический подвал!

– Ну, и?

– Он – наш!

– Ну, и?

– Они – не наши! Извне! Вторженцы, интервенты!

– Угу. Вот вечно вы так реагируете. И – Дармидонт с подушкой.

– Долго вы мне ещё будете эту подушку припоминать⁈

– Да я-то не в претензии. Просто ситуация уж больно похожая.

– Не вижу ничего общего между призывом сущности из иного мира и этими тварями…

– Ну так посмотрите с другого ракурса, Фёдор Игнатьевич. «Тварей» этих так называемых кто породил? Мы. Можно, конечно, показать пальцем и закидать господина Леонова помидорами. Можно закидать помидорами его товарищей, которые с ним пребывали в подвале. Потом – теми же помидорами, можно даже не вытаскивая из ящиков, – всех некромантов. Дальше кто-нибудь сообразит, что виновата магия как таковая. Поднимется люд простой, грянет смертоубийственная гражданская война. Мир уничтожит сам себя. И тогда зашевелятся остывающие руины, вылезут из-под них наши подвальные товарищи, оглядятся, горько вздохнут и унаследуют землю. Начнут историю писать. Там так и будет написано: «Вплоть до первого года Нашей Новой Эры земля была населена неразумными формами жизни, которые закономерно друг друга перебили, так и не породив ничего интересного». Я немного увлёкся, конечно. Возвращаясь к началу: мы их породили. Мы ответственны за появление этих живых, мыслящих сущностей под небом. И элементарные правила приличия требуют, чтобы мы как-то помогли этим сущностям устроиться в жизни.

Фёдор Игнатьевич встал и нервно заходил по кабинету.

– В подвале⁈ – выкрикнул он от окна, повернувшись ко мне. – В подвале устроиться?

– Для начала – да. Ну что вы на меня так дико смотрите? Ребёнок первые девять месяцев вовсе живёт у матери в животе. Конечно, это создаёт множество неудобств, однако что поделать – жизнь такова.

– Вы хотите сказать, что они там будут жить девять месяцев?

– Фёдор Игнатьевич, ну не надо так буквально цепляться за мои слова, ну что вы как маленький-то, право слово…

В общем, появились у нас в подвале мертвецы. Мы их одели, обули, разумеется. И стали они у нас выполнять роль этаких кладовщиков. Спустя недельку услышал я чьё-то мнение, что жить стало, в целом, гораздо лучше. Потому что в подвал многие ходить боялись. А теперь достаточно дойти до лестницы и дежурному мертвецу изложить просьбу. После чего тебе всё и вынесут.

Жизнь тем удивительна, что любую совершенно дичь рано или поздно ассимилирует, и вскоре начинает казаться, что иначе и быть не может.

А когда Танька обо всём этом узнала, она, разумеется, взбеленилась, наорала. Потом заплакала. А утром её стошнило.

– Вот как, – сказал я, когда она таки пришла к завтраку, но смотрела на стряпню нашей новой кухарки как на салат из червяков.

– Ничего не так, – буркнула Татьяна. – Я, верно, отравилась. Прошу меня изви…

И опять убежала.

Я пожал плечами. Отравилась так отравилась. Бывает. Пора, наверное, уже заниматься той комнатой на втором этаже, которая у нас до сих пор пустовала. Разузнать, как в этом мире с детскими кроватками…

– Диль!

– Да, хозяин?

– Разузнай, как в этом мире с детскими кроватками.

– Есть!

– Хорошо, что есть. К вечеру мне сравнительный анализ лучших моделей, со всеми про и контра.

Я пока ничего не делал, только собирал информацию. Накапливал её до критической массы, чтобы в нужный момент ка-а-ак…

И вот вечер, незадолго до Нового года, и плетёмся мы с Диль домой, ведя неспешную беседу. Утомительно так. Но и хорошо. Тепло на душе. Думаю вот, надо как-то будет мертвецам в подвал ёлку внедрить. И подарки. Пусть порадуются.

Однако все мои умиротворённые мысли закончились, лишь только я переступил порог родного дома. Я услышал, как смолк гул голосов в гостиной и, разувшись, с интересом сунулся туда. Обнаружил сидящих кружком Таньку, Серебрякова, невесту Серебрякова, Порфирия Петровича, Кирилла Аляльева, Леонида, Акопову и даже, внезапно, Полину Лапшину.