Текст книги "Синдром героя (СИ)"

Автор книги: Василий Криптонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4
Кресты и копья

Вечером после работы я, согласно своему нерушимому плану, завернул в клуб, надеясь обнаружить там Аляльева-старшего. Нашёл дремлющим в кресле и случайно разбудил, громко откашлявшись.

– А, Александр Николаевич! Рад видеть, рад видеть… – Кирилл Тимофеевич потянулся и зевнул, после чего встал и пожал мне руку. – Прошу прощения за текущее моё состояние…

– Что-то случилось? – Я сел в кресло напротив.

– Да, не берите в голову. Небольшие семейные неурядицы…

– Как ваш сын?

– Кгхм. Ну, коль скоро вы сами этот разговор начали – не очень хорошо.

– Перелом? – удивился я.

– Да, перелом, вообразите. Разумеется, маг-целитель… Но боли всё ещё остаются.

– Может быть, рановато вышел с больничного?

С профессиональной точки зрения меня это не волновало совершенно. Аляльев у меня не обучался, да и деканом стихийного факультета я более не являлся. Но по-человечески я сочувствовал сложившейся ситуации.

– Так вот, видите ли, Александр Николаевич, я отчего тут и сплю, что дома нет никакой возможности.

– Стоны раненого?

– Ни в коем случае. Стёпа воспитан как настоящий мужчина, он и умирать будет, стиснув зубы. Может, и улыбнётся. И он-то готов продолжать обучение. Но супруга моя совершенно не даёт никакого житья. Понимаете?

– Пока не уверен.

Подошёл официант, предложил напитки. Аляльев попросил клюквенный морс, я же заказал стакан кефира. Официант ушуршал исполнять.

– Всё одно, скоро просочится, и об этом будут знать все, – вздохнул Кирилл Тимофеевич. – Супруга напугана ситуацией с вашим летающим гробом. Не могу её винить, дело действительно жуткое, а уж в нашем конкретном случае, когда родной сын пострадал…

– Хочет его забрать? – догадался я.

– Да, перевести в другую академию. И сверлит нам мозги денно и нощно. Но это присказка, не сказка. Сказка же заключается в том, что существует некое женское общество. Сродни нашему клубу, только вместо стрелочки – крестик.

Мне потребовалось секунды четыре, чтобы сообразить, что Аляльев имеет в виду традиционные символические обозначения мужского и женского начала: копьё Марса и зеркало Венеры. Тут как раз подоспел официант с заказом.

– Страшно, – покачал я головой.

– Ещё бы не страшно! А мне каково? Вы, к слову сказать, постарайтесь, чтобы Татьяна Фёдоровна туда не вступила, иначе будем с вами вместе тут спать.

– Я постараюсь. Мне совсем не хочется спать с вами.

– Это абсолютно взаимно, предлагаю за это и выпить.

Мы соединили два стакана: белый и бордовый. Отпивши, Аляльев поставил стакан на столик, вытер усы и откашлялся.

– Так вот-с, сие общество пребывает в панике, переходящей в истерику. Все, разумеется, переживают за своих детей. И вопрос скоро будет повёрнут крайне неприличным образом. Либо вся эта толпа окончательно выклюет мозги своим детям и их заберут и переведут на Побережную, либо, если детские мозги не дадутся, начнут крестовый поход. Пойдут наверх, в министерство образования, завалят жалобами, будут требовать принять меры. А у них – сами знаете…

– Да, да, господа, у них – всё простенько, знаете ли-с, – вступил на сцену новый персонаж, господин Грибков. – Академию закроют до выяснения обстоятельств. А сколько они будут выясняться? А кто же их знает. Здравствуйте, здравствуйте, ох, как же я рад вас видеть, господа!

Я пожал пухлую малоприятную руку Якова Олифантьевича, который, как обычно, улыбался от уха до уха и был сама позитивность. Я отчётливо видел, что эта позитивность – лишь маска, но неоднократно имел возможность убедиться, что за нею нет ничего враждебного. Яков Олифантьевич после первой встречи больше не имел целей, противоречащих мне, а кроме того… Кроме того, он был очень умным человеком.

Глупый человек воюет со всем миром. Человек чуть поумней находит свою стаю, в составе которой воюет со всем миром. Умный человек понимает, что дружить с теми, кто сильнее, выгоднее, чем воевать. Ну а очень умный, такой, как Яков Олифантьевич, осознаёт, что дружить вообще, в целом, выгоднее. Никогда ведь не знаешь наверняка, кем окажется нищий, которого ты обматерил. Вдруг это Его Величество государь-император с внезапной проверкой. А затюканный секретарь из конторы, где ты служишь, чьей-то прихотью может завтра оказаться твоим начальником. Или, не приведи Господь, ты сам внезапно оступишься и упадёшь на дно. Пусть лучше подонки, там обитающие, вспомнят тебя как хорошего и доброго к ним человека, нежели как заносчивую скотину.

Вот таким человеком и был Яков Олифантьевич, выполняющий некую не очень мной понимаемую функцию в государственном аппарате Белодолска. Дружил со всеми, кто не был против, всем улыбался и не позволял втягивать себя ни в какие стаи, воюющие с другими стаями. В некотором смысле такая его верность своим небесспорным принципам вызывала уважение.

– Скорбные вести, – честно сказал я.

– Насколько я понимаю, – привычно завладел диалогом и атмосферой в целом Яков Олифантьевич, – никто в целой академии, начинённой магами, не может даже вообразить, как с этой напастью совладать, и даже что она есть как таковое?

– Верно понимаете.

– Ну, в таком случае, если академия закроется, то она уже и не откроется. Я сомневаюсь, что сторонние специалисты, которых отрядят на это дело, каждый день побеждают летающие гробы, но никому об этом не рассказывают.

– Но ведь это же бред, – сказал я. – Разве академия на Побережной в состоянии принять столько учеников?

– О, поверьте, примут! Примут, сделают обучение в две смены. Осознайте ещё, что и все учителя ваши пойдут наниматься туда же, так что с потоком справятся, за это даже не переживайте. Разумеется, далеко не все могут себе позволить обучение на Побережной, так что ощутимая часть студентов останется без образования. Ну, либо вынуждены будут ехать в другие города… Всё это сопряжено с многочисленными сложностями, и всё это, разумеется, головная боль, до которой лучше не доводить.

– Вы знаете, Яков Олифантьевич, судя по вашему тону, вы готовы дать какой-то совет.

– Да помилуйте же, Александр Николаевич! Какой же я в магических делах советник? Весь мой совет чрезвычайно прост. Вы, сколь мне известно, обезвредили банду магов-грабителей, вы спасли едва не погибших от холода и голода крестьян своей деревни, вы сумели разоблачить и посадить Феликса Архиповича Назимова… Газету, вот, открыли, очень, кстати, хорошая, читаю с больши́м любопытством. Раньше я, знаете ли, всё больше книжечками пробавлялся, а газеты полагал за одну лишь служебную необходимость. А тут – увлекательно-с, увлекательно-с, очень даже одобряю, оформил подписку. Ну а уж та статья в этой самой газете о ваших приключениях на «Короле морей»…

– Там всё наврано.

– Пусть наврано, но как! Зачитаться. Верите ли, я эту статеечку сохранил у себя на стене.

– Как это вы говорите?

– Я, когда мне что-то понравится, на стенку клею. Прошёл мимо – полюбовался лишний раз, порадовался. Вы скажете: странно, да и жена ворчит, а я скажу: ну и что ж? Надо окружать себя приятными впечатлениями, тогда и жить приятней будет несоизмеримо, такова моя мысль. Но я отвлёкся, а говорил, между тем, про другое. Сколько вы всего совершили, Александр Николаевич, что, наверное, уже в историю города войдёте. Может, улицу вашим именем назовут. Это ведь я ещё про фонарики ваши дивные не упомянул, а великолепные, очень приятственно стало по ночам пройтись, ежели вдруг бессонница. Так неужели же вы не сумеете какой-то малюсенький гробик изловить, ликвидировать – и вся недолга, а? Мнится мне, вам только взять проблему всерьёз во внимание, и всё у вас получится. И я даже убеждён, что вы и сами, без моего консультирования, пришли бы ровно к тому же самому. Просто пока в голове одна лишь молодая жена, это вполне мной понимаемо. Сам молодым был и влюблялся, и женился. Но уж тут ничего не попишешь, Александр Николаевич, академия в вас нуждается. А с моей стороны, если потребуется – любая помощь.

– А что вы умеете?

– Ну… Так сразу и не скажешь. Разное. Может, вам ничего и не пригодится. Однако, если вдруг очутитесь в ситуации, что никто помочь не может – попробуйте меня спросить. Может так статься, что в вашем случае я и сотворю чудо.

Я улыбнулся, допил кефир.

– Н-да. Шёл про одно поговорить, а тут получил бомбу с часовым механизмом.

– А о чём хотели? – спросил Аляльев, который под умиротворяющую болтовню Грибкова вновь было задремал.

– А, да… Наверное, уже неактуально. Ну, или пока неактуально. Стадион у нас, в академии. Минувшей ночью довелось там по служебным надобностям в засаде сидеть. Обратил внимание: темно как в могиле. Очень некомфортно. Вот бы и туда наши фонарики поставить. Да и вообще на территории академии. А то я как сапожник без сапог.

– Ни слова больше, всё сделаем. Ну… Давайте сделаем, когда с гробом всё как-нибудь разрешится. А то… Не поймите неправильно, труда не жалко, материал и вовсе ваш. Исключительно чтобы обидно не было.

– Да, конечно, теперь-то уж. Ну, просто имейте в голове этот прожект.

– Записал. И, Александр Николаевич, уж, само собой разумеется, не стоит даже говорить, и всё-таки: если какая-то помощь с этим гробом потребуется, если я в состоянии – всегда! Мне бы очень не хотелось этого перевода, хотя позволить себе, безусловно, можем.

– А почему? – заинтересовался я. – На Побережной ведь попрестижнее, разве не так?

– Так, да не так, – усмехнулся Кирилл Тимофеевич. – Денег вложили страшное количество, учителей постарались набрать самых лучших, это всё неоспоримо. Однако за вашей академией – традиция, дух нашей истории. И как ни крути, а ваши выпускники везде пока ещё ценятся выше. Всё потому, что среда здоровее, я так считаю. Традиционный баланс между жёстким воспитанием молодёжи и разумным количеством свободы. А там? Это ведь ужас, что такое. Там студенты на учителей только что не поплёвывают – вы, мол, из наших денег жалованье получаете. Тут уж будь учитель хоть семи пядей во лбу…

– Да, студентов тамошних я раз имел счастье лицезреть.

– Вот тех же Бекетовых взять. Вы думаете, при таком богатстве они не могли сразу на Побережную сына пристроить? Да раз плюнуть. Но отдали к вам. Потому как понимают и хотят для сына лучшего, а не одних лишь выпендрёжей. Ну а потом уж почему он перевёлся – это я сказать не могу, слышал, мутная какая-то история, вдаваться не хочется.

– А как же наш с вами давешний разговор, что богатым людям интересно лишь то, что дорого им обходится?

– Нет-с, господин Соровский, не прижмёте вы меня к стене, увы, – засмеялся Аляльев. – Бекетовы уж постарались, чтобы им ваша академия дорого встала. Вы спросите Фёдора Игнатьевича, какие они пожертвования делали!

Тут я призадумался ненадолго, сопоставляя кусочки головоломки. Складывалось всё так, что скверная ситуация с тремя девушками и приворотным зельем произошла у Лаврентия Бекетова вскоре после того, как Фёдор Игнатьевич заступил на пост ректора. Мой дражайший тесть раз обмолвился, что, сделавшись ректором, немедленно злоупотребил там чем-то, чтобы выбраться из долгов и хоть как-то обнулиться во имя будущего Татьяны. Теперь, в свете новых данных, мне представлялось совершенно очевидным, что Фёдор Игнатьевич умудрился как-то отщипнуть кусочек от денег, пожертвованных Бекетовыми на нужды академии.

Вполне вероятно, что в немалой степени именно этим и было обусловлено его желание помочь замять историю с так называемым изнасилованием. Шумиха с Бекетовыми была ему невыгодна. Н-да уж, ситуация. Понятно, почему он так боялся проверок. Ну да ладно уже, вроде как вся эта история похоронена, и Лаврентий спокойно продолжает учиться на Побережной. Я раз послал Диль пошпионить, и она доложила, что ведёт себя Лаврентий адекватно, учится хорошо, не лапсердачит без толку. Даже встречается с однокурсницей, и всё у них вроде как прекрасно. Ну и замечательно, перекрестить и забыть.

– И вправду, не прижать вас, – кивнул я. – Сознаю всю неполноту своего понимания человеческой натуры. Но у меня, Кирилл Тимофеевич, правду сказать, к вам есть ещё одно дело.

– Весь внимание.

– Так уж совпало, что я за этим гробом уже начал тихую охоту. Ну, знаете, исподволь. Информацию пытаюсь собрать.

– Так-так?

– Отыскал завхоза, который в девяностые договаривался с подрядчиками насчёт ремонта.

– Ну, не томите же!

– Ими оказались Аляльевы.

– Вот как…

– Ну да. Я понимаю, вы в те далёкие годы, совершенно очевидно, дела семейные не вели…

– Отец мой вёл, это я прекрасно помню. Время тяжёлое было, чем только ни занимался, как только ни крутился. Святой человек, всё для семьи… Признаюсь, я достиг многого, однако всё это построено на фундаменте, заложенном моим отцом. А при чём тут гроб?

– В ходе того самого ремонта гроб был замурован в кабинете декана факультета стихийной магии. Было бы небесполезно попытаться разыскать людей, которые это сделали, если они, разумеется, живы. Понимаю, что хватаюсь за воздух, но…

– Нет-нет, Александр Николаевич, вовсе не за воздух. Мой папенька, береги, Господь, его душу, человеком был аккуратным до болезненности. И уж всё, что касалось деловой стороны его жизни, документировал с огромной тщательностью. У нас на чердаке хранится архив. Разумеется, чтобы там что-то отыскать, потребуется уйма времени…

– Это как раз не проблема. Вы не возражаете впустить мою помощницу в дом?

– Помощницу?..

– Ну да. Степан, кстати говоря, с ней знаком, зовут Дилеммой Эдуардовной. Она невероятно трудолюбива и исполнительна, болтать не любит… Вообще ничего не любит. Вы, собственно говоря, её впустите только и забудьте. Она вас не потревожит, уйдёт, когда закончит, тихонечко и дверку за собой закроет, вы о ней и не вспомните.

Я бы мог, конечно, вовсе Аляльева в известность не ставить, а просто послать Диль с ревизией теперь, когда известно, где и что искать. Но мало ли какие там противодуховые сигнализации могут стоять. К тому же Кирилл Тимофеевич мой друг и партнёр, вот я и предпочёл действовать хотя бы частично открыто.

– Что ж, звучит, конечно, странно, однако у меня нет повода оскорблять вас недоверием. Пусть придёт завтра после трёх часов дня.

– Будет в одну минуту четвёртого.

– Не обязательно…

– Она очень пунктуальна. Я ей лучше скажу точное время.

И тут к нашей компании присоединился четвёртый. А именно: господин Серебряков, во всём сиянии своего аристократического великолепия. Перед ним и преуспевающий Кирилл Аляльев сразу стал казаться каким-то помятым, непричёсанным и невзрачным. Может, потому, что он таким и был сегодня. Однако с Серебряковым они поздоровались без всяких косяков друг на друга, как старые знакомые, не смеющие, впрочем, называть себя друзьями.

– Вы исключительно хорошо зашли, Вадим Игоревич, – сказал я. – Судя по всему, пора вновь собрать нашу команду мечты, которая без вас не имеет права носить столь громкое название.

– Какое удивительное совпадение, Александр Николаевич! А я как раз шёл сюда в надежде застать вас, чтобы предложить ровно то же самое. Но вы уж теперь излагайте первым, что за беда случилась на этот раз?

– Беда наша общеизвестна: на территории академии лапсердачит загадочный гроб из стекла, а может, хрусталя, кто его знает. Вопрос, как выяснилось, горящий, решать надо срочным образом. А у вас что?

– У меня… Ох, вы и не представляете. Полагаю, помните Прасковью Ивановну?

Русалку, пытавшуюся угробить Серебрякова, я до смерти не забуду. Помнил даже и то, что была она, собственно говоря, Иоановна, за давностию лет, но, разумеется, её пришлось переучить на упрощённый вариант, чтобы лучше соответствовала эпохе.

– Прекрасно помню вашу невесту. С ней что-то случилось?

– Как я уже и говорил, Александр Николаевич, вы себе такого даже и представить не сможете… Я надеюсь, господа нас извинят? Я бы хотел, чтобы этот разговор прошёл тет-а-тет. Сделайте одолжение, Александр Николаевич, давайте с вами пройдёмся в одно место…

Глава 5
Принцесса Парвати

Прасковья Ивановна, бывшая русалка, бывшая возлюбленная далёкого предка Вадима Игоревича, бывшая утопленница, бывшая монахиня, в общем, как Остап Бендер, имеющая в багаже великое множество профессий, на сегодняшний день действительно числилась официальной невестой Серебрякова. О том, что у них всё серьёзно, я узнал ещё в Индии. Мы с Серебряковым осматривали буддийский храм, пока Танька с Прасковьей где-то рядом изучали пёстрое содержимое многочисленных прилавков уличных торговцев. Тут-то он и раскрыл мне душу.

– А вас нисколько не смущает то, что она искренне пыталась вас убить? – спросил я о том, о чём не мог не спросить человек, претендующий на то, чтобы быть нормальным, адекватным и одобренным обществом.

– Нисколько. – Серебряков и усом не шевельнул. – Мы с вами, если помните, однажды тоже чуть друг друга не убили, что не помешало нам сделаться друзьями.

Я вспомнил ту ужасную недодуэль, ничем не закончившуюся исключительно благодаря случаю, и содрогнулся. Потом вспомнил, как Дармидонт по приказу Фёдора Игнатьевич душил меня подушкой. И как в итоге и сам Дармидонт оказался ничего таким старичком, и Фёдор Игнатьевич вполне себе свой человек. Вспомнил – и принял доводы Серебрякова. Действительно, подумаешь, мелочь какая – убить пыталась.

– К тому же она ничего такого не помнит! – продолжал накидывать аргументы Вадим Игоревич.

– Ну да, амнезия и в суде служит оправдывающим обстоятельством…

– Смейтесь-смейтесь. А между прочим, Прасковья Ивановна весьма любопытна до путешествий.

– Да, я заметил. Вон в какую даль за вами отправилась.

– Что означает: этому пороку мы с нею сможем предаваться вместе.

– Одна беда: матушка ваша расстроится.

– Отчего же?

– Бесприданница, безродная, да и, строго говоря, вовсе не существующая, согласно отсутствующим на неё документам девушка.

– Ну, документы – это дело лёгкое, это мы сделаем. А что до остального…

На этом Серебряков замолчал и погрузился в глубочайшие размышления, из которых я не стал его выдёргивать.

По возвращении, после очередного выматывающего путешествия в жарком и душном поезде, Серебряков ввёл невесту в дом. Буквально. Что там, в доме, происходило – я не был в курсе. Диль шпионить не посылал, это было неприлично, когда речь заходила о друзьях, поэтому я лишь питался доходящими до меня крохами информации.

Согласно этим крохам, Прасковья поселилась в не то купленном, не то арендованном для неё домике. Этот жест был разумным и дальновидным и вовсе не означал категорический отлуп невесте. Тут у нас всё-таки не аниме, где когда на тебя падает загадочная девушка, ты оставляешь её у себя в комнате, чтобы периодически получать всякие милые эротические недоразумения. Тут свет, общество, репутация, законы, в конце концов. Ну нельзя просто так привезти домой абы кого и жить без венчания.

Родилась официальная версия, что Прасковья – русская по происхождению, но родившаяся в Индии девушка. Родители её, политически несознательные, в поисках романтики по юности покинули Отечество и осели в Бомбее. Где и родили девушку, которую назвали Парвати, но на русский манер кликали Прасковьей.

За время путешествия Прасковья успела хорошо загореть (как, впрочем, и Татьяна), так что внешность не опровергала сказанных слов. Также легко было объяснить, почему речь Прасковьи звучит порой не совсем привычно для нашего слуха. Не имела родной языковой среды, мало практиковалась, всё больше брала из старинных книг в родительской библиотеке.

По романтической легенде Серебряков её вообще буквально спас за мгновение до того, как она обрила бы волосы, чтобы навеки присоединиться к ордену странствующих монахов-шраманов. Горячим русским сердцем Серебряков сохранил несчастную от просветления и Нирваны и вернул её в лоно сансары, за что она была ему чрезвычайно благодарна.

Кстати говоря, Кирилл Аляльев, когда выслушал всё это вот в ровно таких же выражениях, помолчав, сказал:

– Не знаю, что там в действительности случилось, но если всё это правда, то я бы на её месте Серебрякова убил.

Буддизма Аляльев, конечно, не принимал в глубине души, но относился с уважением и не любил попыток профанации.

С ходом времени слухи множились, биография Парвати-Прасковьи обрастала подробностями. Потихоньку выяснилось, что лишь её почтенная матушка была русской, а отец – индийцем, да не простым. Собственно говоря, Парвати – фактически индийская принцесса, то есть, с родословной у неё всё в полнейшем порядке. Поскольку в просвещённых кругах Белодолска никто толком не понимал, что представляет собой политическая жизнь Индии, принцессу Парвати проглотили, не поморщившись. Ну мало ли, бывает. Принцесса и принцесса. Повезло Серебрякову, что тут скажешь. Ещё и богатства родовые приумножит от этого брака.

И вот, сегодня я был впервые официально введён в дом его невесты. Приехали в серебряковском экипаже, за штурвалом сидел какой-то левый кучер, не Анисий. Что характерно, дверной замок Вадим Игоревич отпер своим ключом, даже не постучал для приличия. Мы вошли в тёмную, мрачную прихожую. Серебряков стукнул по закреплённому на стенке амулету, и загорелись мои алмазики, освещая обстановку: старинный шкаф, этажерку для обуви, вешалку для шляп, куда мы пристроили свои две.

– Идёмте.

– Вадим Игоревич, я искренне надеюсь, что в итоге нашего пути нам не придётся заворачивать в ковёр тело.

– Я полностью разделяю ваши надежды, Александр Николаевич.

Тон его, впрочем, был замогильным.

Домик был одноэтажным. Мы подошли к двери, которая, судя по логике, должна была вести в спальню. И тут Серебряков деликатно и тихонечко постучал.

– Войдите, – послышался с той стороны глухой голос.

Серебряков посмотрел на меня грустным взором.

– Мужайтесь, Александр Николаевич. Вам потребуется вся ваша стойкость, чтобы выдержать это зрелище.

И открыл дверь.

Мы вошли в маленькое помещение, бо́льшую часть которого занимала кровать. По логике проектировщика и дизайнера – спальня есть спальня, тут спать надо, а больше нефиг делать. Единственная обитательница, впрочем, не спала. Она сидела на кровати в позе индийской монахини с полотенцем на голове.

– Какой ужас, – сказал я на всякий случай.

Не увидев ни крови, ни внутренностей, я начал испытывать лёгкие оптимистические позывы, которые пока считал за благо утаить. Очень уж похоронно выглядел Серебряков.

– Радость моя, я привёл Александра Николаевича.

– Здрав будь, Александр Николаевич, – донеслось из-под полотенца.

– Прасковьюшка, ну, мы же с тобой учились.

– Ах, прошу простить. Здравствуйте, Александр Николаевич.

– И вам не хворать, почтенная Прасковья Ивановна…

Серебряков посмотрел на меня с немым укором, мол, не сбивай девушку с лексической нарезки. И вновь обратился к ней:

– Ты готова?

– Да. Мне больше нечего терять.

– Что ж, Александр Николаевич, узрите, какое горе нас постигло.

С этими словами Серебряков сорвал с головы невесты полотенце.

Я замер, не зная, как реагировать. Увиденное действительно повергло меня в ступор. Под полотенцем, зарёванная и растрёпанная, сидела… Прасковья Ивановна.

«Соберись, Соровский! – прикрикнул я. – Прояви внимательность! Помнишь, как Акопова едва не отправилась на тот свет из-за пары почти незаметных прыщиков? Тут, верно, что-либо столь же трагическое!»

Я пристально вгляделся в лицо, буквально ощупал его взглядом. Переключился на то, что ниже. Прасковья сидела в пижаме, которая выглядела совсем прилично. Не просить же её раздеться!

Нет, решительно не было никакого понимания. А может быть, всё это розыгрыш? Сейчас, например, она рывком снимет верхнюю часть пижамы и закричит: «С днём рожденья!» Но день моего рождения уже счастливо миновал, да и странный это сюрприз для женатого человека со стороны невесты его друга. Мы, конечно, не так давно знакомы, и полной уверенности в отсутствии свингерских наклонностей я испытывать не могу…

Осторожно, самым краешком глаза я чуть коснулся сначала правой, а затем и левой стопы Прасковьи. Означенные части тела частично виднелись из-под коленок. Не соврать, прекрасные стопы, чувственные, эротичные до безумия, всё-всё, не смотрю, но что же их не устраивает-то?

– Поначалу я тоже не мог найти слов, – прошептал Серебряков. – Столь жестокая шутка судьбы…

Прасковья всхлипнула и закрыла лицо ладонями, вновь предавшись рыданиям.

– Сдаюсь, – покачал я головой. – Где корабль?

– Какой корабль?

– Это иносказание. Я не понимаю, что вас смущает, что должно было повергнуть меня в шок, из-за чего плачет дама. Ну глуп я от рождения, не сообразителен, вразумите меня, грешного, ткните пальцем, куда смотреть.

Прасковья зарыдала ещё громче и отчаянней, а Серебряков вздохнул:

– Вы очень вежливый и воспитанный человек, Александр Николаевич, но это сейчас не нужно, поверьте. Мы готовы ухватиться за любую призрачную возможность. Отыщем какой-нибудь безумный ритуал, невероятное колдовство. Может быть, на худой конец, что-то получится сотворить при помощи этой вашей магии мельчайших частиц.

– Серебряков, я совершенно серьёзен. В чём суть проблемы? Ну, опишите словами, глаза мои не видят ровным счётом никаких ужасов!

– Вы разве не видите, что я старая⁈ – закричала Прасковья, опустив руки. – Не видите, как в одну ночь свалились на меня многие десятилетия!

Я сделал шаг к кровати, наклонился, прищурился. Ещё раз внимательно осмотрел всё лицо. Ну, может, если постараться, то морщинки в уголках глаз можно различить… И то, это скорее так, мимическое. Вон, впрочем, кажется, седой волосок виднеется…

Я уже всерьёз хотел вслух спросить влюблённых, не дебилы ли они, устраивать истерику из-за такой ерунды, мол, ну ладно Прасковья, но Вадим Игоревич-то, стыдно же, ей-богу, стыдно! Не успел. Слова замерли на языке. Потому что когда я в очередной раз моргнул, у меня за этот краткий миг как будто одну картинку из-под носа выдернули, а вторую вместо неё воткнули. Я непроизвольно отпрянул, чудом удержавшись от экспрессивно окрашенных выражений.

Передо мной сидела старуха. Вот именно старуха, а не пожилая женщина. Морщины, глубокие, как марианские желоба, избороздили лицо, глубоко утонули глаза, губы сделались блёклыми, завернулись внутрь, выдавая отсутствие зубов. Седые волосы, да и тех осталось – кот наплакал. То, что сидящая передо мной женщина ещё жива, казалось грубой издёвкой всевышнего. Нет, она не выглядела на сто лет. Она выглядела на все триста.

– Боже мой, – выдал я в конце концов.

– Такова моя расплата, – прошамкала старуха беззубым ртом. – За то, что перешагнула отмеренное мне.

– Не говори так, счастье моё. Я никогда, ни единого раза не отступал перед вызовом! И сейчас мы обязательно что-нибудь придумаем с помощью Александра Николаевича. Правда ведь, Александр Николаевич?

Я быстро пришёл в себя. Выпрямился, закрыл глаза, помотал головой и вновь посмотрел в сторону кровати. На ней сидела прежняя юная и зарёванная Прасковья. Щёлк – и вновь обернулась старухой.

– Кто здесь был? – спросил я.

– Что? – удивилась старуха.

– Кто сюда заходил, в этот дом?

– Никто, только Вадим Игоревич…

– Вы куда-то ходили? У кого-то что-то брали?

– Н-нет… Мне всё приносят, а гулять в одиночестве мне не очень прилично, я и не выходила…

– Встаньте.

– Что вы собираетесь делать?

– Помогать. Вадим Игоревич, обыщите её, нет ли чего в пижамных карманах.

– Что мы ищем?

– Что угодно. Действуйте.

Сам я разворошил постель, поднял матрас. Потом взял настольный светящийся алмаз и сунулся с ним под кровать, где обнаружил только небольшой слой пыли. Уже хотел было вылезти, но вдруг почувствовал: что-то не то.

– Ничего нет в пижаме ровным счётом, Александр Николаевич.

– Потому что это здесь.

Слой пыли был потревожен. Так, будто кто-то туда влез, но не чтобы спрятаться, а чтобы спрятать что-то.

Я повторил маршрут неизвестного, повернулся на спину и увидел криво вставленную меж двух дощечек круглую деревянную плашечку, испещрённую загадочными символами. Вынул её и выполз обратно. Когда встал, Серебряков и Прасковья ахнули и попятились.

– Что, плохо выгляжу? – усмехнулся я. – Да не переживайте, сейчас кофейку бахну и норм. Оставайтесь в спальне.

Я вышел и закрыл за собой дверь. Переместившись в гостиную, зажёг свет.

– Диль, служба.

– Я здесь, хозяин.

– Значит, первое, оно же главное. Завтра в пятнадцать ноль одну…

– Я слышала. Чердак Аляльевых, войти официально, выйти тихонько. Интересуют документы, касающиеся ремонта в академии в девяностых.

– Как же я тебя ценю, словами не пересказать, распрекрасная ты моя Диль.

– Спасибо, хозяин.

– Теперь второе. Вот этот амулет, заряженный иллюзионной магией под завязку. Что о нём скажешь?

– Очень сильный.

– Ну, это и так было очевидно. Кто его подготовил?

– Этого я сказать не могу. Какой-то маг. Встречу – узна́ю. Могу попытаться поискать по отпечатку силы.

– Надолго это?

– Может, и надолго. Раньше я с этим магом не встречалась. Но перед вами его кое-кто касался, и этот маг мне знаком.

– Вот как. Назови имя!

Диль назвала. Я не очень удивился, кивнул.

– Нейтрализовать можешь?

Диль сжала амулет в кулаке. Кулак сверкнул голубым светом и погас. Разжав пальцы, Диль высыпала на пол золу.

– Спасибо. Ну, пока можешь быть свободной.

Диль исчезла, а я вернулся в спальню.

– Чудо, чудо, Александр Николаевич!

– Вы меня спасли. Вылечили! Как вам удалось⁈

– Успокойтесь, пожалуйста. С вами ровным счётом ничего не было, всё это – иллюзия. Под кроватью спрятали иллюзионный амулет, который представлял вас старухой.

– Амулет? – Прасковья побледнела. – Но зачем? И кто…

– А вот это очень хороший вопрос. Если, как вы говорите, из дома вы не выходите, повторяю прежний вопрос: кто здесь был, помимо Вадима Игоревича?

Ещё сильнее побледнела принцесса Парвати и опустила голову.

– Прасковья? – нахмурился Серебряков. – Что за тайну ты от меня прячешь? Признайся. Я… Я найду в себе силы простить тебе одну ошибку.

И Прасковья рассказала.

* * *

– Уф, ну и дела, – выдохнул я, войдя в спальню.

Танька ещё не спала, читала при свете алмаза, на животе у неё свернулся енот.

– Что случилось?

– Жизнь такая насыщенная, что не знаешь, о чём и рассказать-то в первую очередь. Ну, пожалуй, гвоздь программы – матушка Серебрякова. Подсунула будущей невестке иллюзионный амулет, так что та визуально сделалась дряхлой старухой.

– Какой кошмар! – Танька закрыла книгу и посмотрела на меня широко распахнутыми глазами. – За что⁈

– За то, что русалка. За то, что так долго и упорно кошмарила род Серебряковых. За то, что без роду без племени. В общем, с её точки зрения, так себе невеста для сына. Спасибо, конечно, что яду не подсыпала, но всё равно как-то жёстко. Пришла, как Иуда, мол, здравствуй, Прасковьюшка, как-то у нас знакомство не заладилось, ты на меня не обижайся, что с дуры старой взять, поставь, что ли, чайник. Пока чайник ставился, она амулет под кровать засунула. И строго-настрого наказала о её визите не рассказывать. Мол, она женщина гордая и не хочет, чтобы сын думал, что она так быстро сдала позиции. Прасковья и молчала. Даже не сопоставила.