Текст книги "Синдром героя (СИ)"

Автор книги: Василий Криптонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

* * *

Приём состоялся в городском административном здании. Оно было достаточно просторным и красивым, чтобы никому и в голову не пришло арендовать ресторан или типа того. Все собрались в огромном зале, ярко освещённом по нашей с Кириллом Тимофеевичем технологии. За трибуной стояла Елизавета Касторовна, которая, видимо, собиралась вести церемонию. Присутствовали ещё какие-то лица, приближённые императора, преимущественно пожилого возраста – они стояли поодаль, неподвижные, будто солдаты, несущие почётную вахту.

Были, разумеется, и солдаты, замершие с винтовками и создающие атмосферу напряжённой торжественности. Глядя на таких солдат, будто отлитых из пластика, поневоле хотелось вытянуться и устремить взор в какую-нибудь даль.

– От лица и по поручению Его Величества императора Российской Империи Дмитрия Иоанновича Рюрикова, я, Елизавета Касторовна, приветствую в лице собравшихся славный город Белодолск. Ваш город обладает богатой историей…

Как и всегда во время таких речей мозг у меня куда-то отъехал, а его временно заменила игрушечная обезьяна, бьющая в тарелки. Под этот немудрячий ритм я осмотрелся. Рядом со мной в первом ряду стояли Танька, Диль, отец и сын Аляльевы и Серебряков. Танька служила украшением первого ряда. Без её ярко-красных волос, светящихся тем же цветом глаз и серёжек, светло-зелёного платья, с которым гармонировала зелёная лента в волосах, от этого пингвинообразного фрако-сорочкового ряда было бы совсем скучно. Ну, таковы уж мы, мужчины, всю красоту держим внутри себя.

Диль Татьяне уступала. Нет, ей, конечно, тоже взяли красивое платье, но на этом – всё. Когда поступили первые робкие предложения насчёт макияжа и причёски, Диль ответила взглядом, который говорил: «Нахрена козе баян?» – и от неё отстали. Фамильярке действительно всё это было интересно чуть менее, чем никак. Она даже расстроилась, когда я попросил её снять очки перед церемонией. Невесть почему, она полагала, что эти очки дают плюс сто-пятьсот к её неповторимому образу, и переубедить её было невозможно.

Нашёл взглядом Фёдора Игнатьевича. Он стоял рядом с Дианой Алексеевной, держал её за руку и с гордостью смотрел на полупрофиль дочери. Танька, может, тоже бы сейчас очень хотела схватить меня за руку, но – увы. В первом ряду стоим. Должны являть собою пластиковую невозмутимость.

Я вернулся в текущий момент, когда по ушам резануло моей собственной фамилией. Тогда я встрепенулся, нашёл взглядом правительственную фамильярку и обратился в слух.

– … Степан Кириллович Аляльев и Вадим Игоревич Серебряков совершили настоящий подвиг национального значения, что уже буквально требовало, наконец, воздать всем по заслугам. К чему я и приступаю. Для вручения Императорского ордена Святого благоверного князя Александра Невского приглашается Вадим Игоревич Серебряков!

Оглушительно грянули трубы, я едва сдержался, чтобы не закрыть уши. А опытный Серебряков поднялся на сценическое возвышение, глазом не моргнув. Елизавета Касторовна взяла с белоснежной подушечки, поднесённой специальным солдатом, сверкающий красным и золотым крест – и приколола к фраку. Под гром аплодисментов Серебряков обменялся рукопожатием с фамильяркой и прошёл к кафедре.

– Я горжусь, – рявкнул он, когда стихли трубы и аплодисменты, – той невероятной честью, которую оказывает мне Его Величество, и клянусь впредь не посрамить высочайшего оказанного мне доверия!

Пока Серебряков уходил, я мысленно сократил свою речь раза в четыре. Хорошо, что не меня первым вызвали. Как говорится: «А чё, так можно было?»

Дальше затребовали Стёпу Аляльева, которого тоже удостоили ордена Александра Невского. Затем вопреки логике развития событий, на сцену поднялся его отец. Ему ордена не дали, обошёлся медалью «За усердие к вере и Отечеству». Но Кирилл Тимофеевич если и расстроился, то виду не подал совершенно. С трибуны бодро отчитался о своей готовности всегда и, чуть чего, так сразу.

Дальше пригласили Дилемму Эдуардовну.

– Дилемма Эдуардовна – фамильяр четвёртого ранга, – сообщила всем, кто не в курсе, Елизавета Касторовна. – Однако она, преданно служа патриотическим интересам своего хозяина, также отличилась, и отличие это должно быть отмечено. Награждается медалью «За боевые заслуги».

Диль поправила приколотую к платью медальку, сказала: «Спасибо» – и вернулась обратно.

Мысленно я отрезал от своей речи ещё несколько предложений. Расширяется окно Овертона животворящее. А закон экономии энергии на моей стороне вовсе.

Вернувшись за кафедру, Елизавета Касторовна выдержала паузу и произнесла:

– Приглашаются для вручения наград Александр Николаевич Соровский и Татьяна Фёдоровна Соровская.

Не удержавшись, Танька всё-таки схватила меня за руку, и так, вместе, мы с нею и вышли на сцену под грохот торжественной музыки.

Глава 19
Наши сиятельства

– Полагаю, Александр Николаевич, вечер этот запомнится вам на всю жизнь, – сказал Серебряков, когда я, вернувшись в зал, где продолжал греметь фуршет, осушил бокал воды.

– В этом нет ни малейших сомнений, Вадим Игоревич.

– Какое впечатление произвёл на вас Его Величество император?

– Величественное. Исключительно величественное.

– За это предлагаю выпить вкуснейшей воды.

– Невозможно отказаться. Татьяну не видели?

– Она в том углу, беседует с дамами, верно, не заметила вашего возвращения. О, вот, бежит сюда.

Танька подлетела ко мне, всё так же держа в правой руке саблю с украшенной золотом рукояткой и такими же красивыми ножнами. По клинку, как мы успели убедиться, тянулась гравировка незамысловатого, но приятного содержания: «Александру Николаевичу Соровскому за верную службу Отечеству от императора Российской Империи Димитрия Иоанновича Рюрикова».

«Когда-то моя коллекция началась тоже с именного пистолета, – вздохнул Серебряков. – Высочайшей чести вы удостоились, Александр Николаевич».

– Саша! – Дражайшая супруга вцепилась в мой рукав. – Ну… Ну как?

– Семьдесят, – вздохнул я.

– Что «семьдесят»?

– А что «как»?

– Ой, да фр на тебя! Ну неужели нельзя хотя бы в такое время, на таком… Ой, всё.

Дёрнулась было уйти, но я ловко притянул её обратно, обнял за талию.

– Не дуйся. Всё хорошо. Жить будем.

– Фр, – уже без прежнего запала отозвалась Татьяна. – Я понимаю, что тебе нельзя ничего рассказывать. Просто волновалась очень.

– Нас только что наградами завалили по самые маковки. Ты же не думала, что Его Величество после такого задушит меня струной от фортепиано?

– Саша!

– Александр Николаевич!

Оба-два смотрят на меня с таким выдающимся осуждением, что даже сделалось стыдно.

Церемония награждения нас с Танькой и вправду была из ряда вон. Когда мы вышли (вдвоём, не по отдельности, что уже было необычно), Елизавета Касторовна принялась оглашать наши заслуги. Я бы сказал «зачитывать», но она работала без бумажки, всё добывая из памяти. Не бог весть какой подвиг для фамильяра, конечно, и всё-таки.

– Перечислять то, что совершил в интересах страны Александр Николаевич Соровский, можно долго, однако я сделаю это, чтобы все присутствующие понимали в полной мере значимость этого человека. За ничтожный срок в полтора года он показал выдающиеся результаты в преподавании и применении магии мельчайших частиц, дисциплины, с которой сегодня связываются все помыслы о будущем как нашей империи, так и мира. С помощью этой же магии господин Соровский начал производить новейшего типа светильники, которые уже преобразили Белодолск и скоро преобразят весь мир. Как будто бы этих свершений мало, Александр Николаевич принимал живейшее участие в спасении околдованных Источником людей из деревни Бирюлька. Обезвредил банду магов, ограбивших банк в Белодолске и пытающихся скрыться. При его участии ликвидирован коррумпированный предводитель ещё одного бандформирования, небезызвестный Феликс Архипович Назимов, бывший ректор одной из академий Белодолска. И, разумеется, всемирную известность получил подвиг Александра Николаевича на пароходе «Король морей» – господин Соровский спас пароход от затопления, предотвратив катастрофу, которая, случись она, потрясла бы весь мир.

Я покосился на Таньку. Да, краснеет. Наверное, опять карету вспомнила… Вот так всегда. Нам говорят о великом, а мы помним лишь какую-то ерунду. Послушать эту Елизавету Касторовну, так я какой-то супергерой, у которого день начинается с подвига, Капитан Российская Империя. А по факту, что я делал? Да ничего. Читал книжки, гонял чаи и кофии, а заодно прилагал все усилия к тому, чтобы всё так и оставалось. Банду грабителей обезвредил… Давайте уж откровенно: не обезвредил, а спас. Кабы мы с Танькой по чистой случайности туда не заехали – эта банда самоликвидировалась бы. А спрятанных в подполе учёных нашли бы сменщики.

– И, наконец, немалая роль в победе над опаснейшей тульпой!

Я думал, что фамильярка закончила, однако она, как выяснилось, только начала.

– Вы могли подумать, что я закончила, однако я только начинаю. Александр Николаевич первым в мире начал применять магию мельчайших частиц для лечения и добился выдающихся успехов. В частности, он не только спас от смерти белодолского прокурора Фадея Фадеевича Жидкого, но и излечил его от врождённого недуга, отравлявшего ему существование.

Ну да, Старцева упоминать как-то неприятно, а того мужика, который об бордюр головой брякнулся – несолидно. Господин Жидкий – самый презентабельный кейс в моём портфолио. Был, правда, ещё Барышников, но там как-то блёкло. Ну кто такой Барышников? Студент, фи. Впрочем, упомянули и его. А также то, что я самоотверженно взялся лечить от ранее полагавшегося чуть ли не неизлечимым недуга простой народ. Тут я поймал взгляд Леонида и не сумел его выдержать. Страшен был этот взгляд и пылающ, аки преисподняя.

Несмотря на то что прелюдия была столь внушительной, финал мне поначалу показался банальным. Меня пожаловали тем же самым орденом Александра Невского, что и Вадима Игоревича. А я уж думал, Андрея Первозванного дадут, эх… Ну, видать, чином не вышел, ладно. За Невского внукам в ломбарде тоже должны нормально отсыпать.

Однако когда я уж совсем было собрался занять место за кафедрой и поблагодарить царя и Отечество, а также, пользуясь случаем, передать привет маме, мне вручили именную саблю, огорошив уже вторым залпом медных труб.

Но и после этого меня не пустили за кафедру. Елизавета Касторовна буквально в неё вцепилась, готова была драться за право стоять за ней. И продолжала:

– Великие люди славны тем, что рядом с ними все становятся великими. И сегодня нам бы хотелось отметить заслуги жены Александра Николаевича – Татьяны Фёдоровны Соровской. В прошлом году благодаря её усилиям был найден клад, считавшийся утерянным больше ста лет.

Ну вот, опять то же самое. «Благодаря усилиям». Каким усилиям, Господи? Её каменная статуя похитила, там всех усилий было – огонёк в пещере зажечь и осмотреться. Интересно, все подвиги, которыми мы восхищаемся, по факту для героев выглядели именно так?..

– Возвращение этого клада Франции поспособствовало существенному улучшению международных отношений. Но и помимо этого, Татьяна Фёдоровна продемонстрировала выдающиеся талант, ум и целеустремлённость. Будучи студенткой второго курса, она сдала экзамены за седьмой и уверенно защитила дипломную работу. Проявила стремление как можно скорее стать самостоятельной и начать приносить пользу Отечеству. Мы не можем не отметить важную и прогрессивную тему дипломной работы Татьяны Фёдоровны. Действительно, несмотря на многочисленные примеры интегрирования представителей мещанского сословия в государственный аппарат, интеллектуальная, культурная пропасть, разделяющая аристократию и простой народ, остаётся невероятно широкой. Эта общественная проблема сегодня наиболее остро стоит перед нами, и в своей работе, которая в настоящий момент изучается в Москве, Татьяна Фёдоровна указала на многочисленные изъяны системы общественного устройства, а также наметила пути решения. И всё это не пустое теоретизирование. Едва окончив академию, Татьяна Фёдоровна устроилась на службу преподавателем в гимназию.

Тут у нас на самом деле зиял логический пробел. Но устроили его не мы, а Елизавета Касторовна. Дело в том, что Танька никогда не позиционировала свой выбор места работы как логическое продолжение её тезисов из дипломной работы. В работе было о необходимости сокращать разрыв между рабочими-крестьянами и аристократами, а на службу Танька устроилась в гимназию, где как раз таки и учились дети аристократов и мещан.

Нет, она, конечно, целилась изначально в самую простую школу, но я её отговорил.

– Ты думаешь, что я не справлюсь с детьми⁈ – возмущалась Танька, пока мы паковали вещи, перед тем как отправиться в круиз.

– Тань, ты хорошо себе представляешь, что такое два-три десятка семилеток, детей рабочих и крестьян?

– Вот, Дарина…

– Давай не будем приводить в пример Дарину. Отец Дарины к моменту её рождения уже крестьянином не был, они скорее мещанского сословия, пусть и молодые – ранние. И то, эта самая Дарина, на минуточку, сожгла родную хату.

– Она случайно!

– Если под «случайно» мы понимаем «осознанно сложила на полу костёр, подожгла его, потом отправилась в конюшню, где сделала то же самое», то таки да, случайно.

– Она была под влиянием Источника!

– Танька! Да ё-моё, помнишь того мужика, который при тебе штаны снял? Так это взрослый мужик! А там – дети. У которых всё обозримое будущее – это либо пахать, сеять и жать, либо на заводе вкалывать. Для них школа – это развлекуха, они туда поржать ходят. И вот, увидят они новую учительницу, которая выглядит, как самая дорогая в мире кукла, которую им даже разглядывать в витрине запрещают, чтоб, не дай бог, взглядом не осквернить, потому что родители во веки веков не рассчитаются. Я тебе с ходу могу десяток увлекательных сюжетов набросать, каждый из которых тебя доведёт до нервного срыва.

– Ну и что же ты предлагаешь? Пусть, значит, всё остаётся как есть⁈

– Я предлагаю тебе для начала устроиться в место поспокойнее. Вон, Даринка в гимназию собирается. Там и ты за ней присмотришь, и контингент попроще.

– Простой путь вовсе не значит правильный!

– Начинать лучше с простого. У тебя педагогического образования нет. Методологии нет. Опыта нет. Вот, пожалуйста, наработай опыт, набей шишки, сделай выводы. А, скажем, через год уже вполне сможешь здраво оценить свои силы.

Не знаю, что из сказанного мной возымело действие, однако Танька всерьёз задумалась, а на следующий день подала документы в Дариинскую гимназию. В Мариинскую, в смысле.

В общем, было, конечно, соблазнительно сказать, что Татьяна Фёдоровна развивает идеи своего дипломного проекта, однако в действительности она лишь подготавливала себя к этому. Но Елизавета Касторовна фактчекингом не занималась, с нами свою речь не согласовывала, так что – нехай будет…

– Награждается орденом Святой Великомученицы Екатерины! – провозгласила монаршая фамильярка. – «За любовь и Отечество», гласит девиз этого ордена. А на обратной его стороне написано: «Трудами сравнивается с супругом», и лучше сказать мне уже не дано.

Под оглушительно-торжественную музыку Елизавета Касторовна приколола орден к платью Татьяны, которая побледнела так, что я опасался: не грохнулась бы в обморок.

Обошлось. А чудеса не заканчивались. Мне опять не дали ничего сказать. И Таньке не дали! Уже складывалось такое впечатление, что и не дадут. Что на нас посмотрели, сделали вывод, что ничего умного мы сказать не в состоянии, и лучше бы этот момент как-то осторожненько обойти. Но как выяснилось, церемония ещё не окончилась.

– Всё озвученное и множество такого, о чём я умолчала, обладает огромной значимостью ещё и потому, что все достижения четы Соровских имели место в течение одного года. За один лишь год эти двое сделали больше, чем иной человек делает за всю жизнь. И у нас есть веские основания полагать, что и дальше они продолжат в том же духе. И их дети, будучи воспитанными такими родителями, не позволят себе ударить в грязь лицом. Сегодня мы хотим показать, как высоко ценит Его Величество по-настоящему верных людей. Людей, которые, даже проживая далеко от столицы, не ставят на себе крест, но верят в то, что их жизнь имеет смысл для Отечества, и действительно становятся фигурами национального значения.

Звёздный час воровки книг и попаданца, у которого на участке случайно прорвался магический источник… Ну серьёзно, все наши так называемые достижения – следствия этих двух факторов. А если уж совсем упростить, то одного: Танька воровала книги из библиотек. По закону ей в тюрьме сидеть надо, а мне… А меня по закону тут вовсе быть не должно. Однако вот я, стою, с орденом, с саблей. С красавицей женой…

Последующей фразы фамильярки я за своими философскими мыслями поначалу не разобрал. Поймал только вдруг наступившую тишину, увидел округлившиеся глаза Фёдора Игнатьевича, Леонида, потом – Кеши (которого я пригласил также, чтобы он сам, лично всё увидел, услышал и записал, и чтобы никакой отсебятины в «Лезвии слова»).

Такими же круглыми глазами на меня посмотрела Танька, будто беспомощный котёнок, гулявший по ободку унитаза и свалившийся прямиком в дырку.

– Прошу вас, подойдите сюда и поставьте свои подписи.

Мы подошли к кафедре. Я первым взялся за перо. Пробежал взглядом лежащий передо мной документ. Потом ещё раз. В третий раз – медленно. Перевёл взгляд на лежащий рядом аналогичный документ, отличающийся лишь именем. Оба были подписаны самолично императором. И оба сообщали об окончательном и безоговорочном присвоении графского титула.

– Ну, Александр Николаевич, это было, я вам доложу, н-да-с, – сообщил Леонид, подойдя к нам с Танькой и Серебряковым. – Я, признаться…

– К Александру Николаевичу теперь необходимо обращаться «ваше сиятельство», – перебил Серебряков и засмеялся.

– Ах, к чему эти формальности, – отмахнулся я. – Достаточно всего лишь опускаться на колени и бить челом при каждой встрече, я ведь не тщеславен, право слово.

Графский титул в две тысячи двадцать шестом году давал… ничего. Должность санитара психиатрической лечебницы на полставки давала гораздо больше – за неё полагались деньги. Да, граф – это почётный титул. Это знак отличия, это уважение, это «ваше сиятельство» и то же самое экстраполируется на весь род от нас и дальше. Но ни денег, ни земельных наделов, ни каких бы то ни было материальных плюшек за него не полагалось.

Однако человек тем и уникален, что может создавать нематериальные ценности. Вот попробуй объяснить инопланетянину, что такое титул графа, и почему Леонид мне теперь так завидует. Не объяснить. Слово и слово, казалось бы. Ну хочется тебе называться графом – ну, называйся. Но – нет. В этой игре важно, чтобы император пожаловал.

– Что вы можете сказать об императоре, ваше сиятельство? – спросил Леонид.

– Величайший человек, – ответил я без запинки.

– О, бросьте! Вас не было с нами минут двадцать. И это всё, что вы можете сказать⁈

– А что бы вам хотелось услышать, Леонид? Истинное величие непередаваемо. Я сидел напротив человека, который родился едва ли не пятьсот лет назад, который видел рождений и смертей больше, чем я рассветов и закатов, на глазах которого эпохи сменяли друг друга. Напротив человека, который создал нашу великую империю. Что я могу о нём сказать? Он велик.

– Как же всё-таки титулы портят людей… Был нормальный человек, вполне открытый к общению, но получил титул – и всё, заговорил, воздев глаза к небу… Не жмёт ли вам корона, Александр Николаевич?

– Леонид, отстаньте! Александр Николаевич всё верно говорит. Его Величество не просто так не появляется на людях. Он не хочет являть себя миру, и говорить о нём никто из встречавшихся с ним не станет.

– Но ведь можно было так и сказать, а не вот это вот всё!

– Вы меня, Леонид, простите, я не каждый день с императорами встречаюсь. Был растерян.

– Принимается… А что это за господин, так целенаправленно продвигающийся к нам с бокалом шампанского в руке?

К нам действительно ломился сквозь толпу какой-то мужик лет сорока с плюсом и смотрел прицельно на меня.

– Не знаю, – сказал я. – Надеюсь, бить не будет, а то некрасиво получится.

– Тоже его никогда не видела, – сказала Таня.

Но всех нас выручил Серебряков. Он сказал небрежно:

– Это господин Вовк, нас знакомили на каком-то приёме… Новый ректор академии на Побережной, в отличие от предыдущего – маг.

Глава 20
Позади Москва

С академией на Побережной вообще дела обстояли интересно. Она появилась где-то в середине двадцатого века, и её основной задачей было – посрамить академию на Пятницкой. Предыстория же была банальна, хотя и не лишена некоторой забавности.

Один московский отрок из очень сильного и очень крутого магического рода оказался настолько беспросветно гениальным, что не смог поступить ни в одну из московских академий. И силой дара не вышел, и на вступительных экзаменах ни бе ни ме. Родители попытались было решить проблему деньгами, но все должностные лица с грустью качали головами. Они давали понять, что с глубоким пониманием и любовью относятся к деньгам, однако тут случай ну просто вопиющий. «Вы поймите, – должно быть, втолковывали родителям, – вам же самим будет неуютно, когда вашего сына одногруппники дебилом дразнить станут. Ну, вызовет он кого-нибудь на дуэль. И что? Магией драться не сумеет, а возьмёт пистолет – ещё и сам себя пристрелит ненароком. Оно вам надо?»

Тут выяснилось, что у папы есть очень хороший друг, который за какие-то грехи был выслан из Москвы к чёрту на кулички, а именно в Белодолск, где и осел бедовать ректором государственной академии. Справедливо рассудив, что в Сибири денег меньше, чем в Москве, папа взял сына в охапку и сел на поезд.

Старый друг отнёсся к деньгам с огромным уважением и даже не стал утруждать отрока вступительными испытаниями. Просто зачислил его на первый курс и махнул рукой, полагая, что отрок уж как-нибудь затеряется в общем потоке.

Однако вышло иначе. Уже буквально к первой сессии отрок пришёл с таким количеством отсутствующих знаний, что учителя были шокированы. Они в растерянности смотрели на деньги, на отрока, на деньги, снова на отрока. И просто не знали, как ему объяснить, что деньги надо передавать тайно, а не вываливать на стол экзаменатора при полной аудитории экзаменуемых.

Первую сессию отрок завалил. После второй встал вопрос о его отчислении. Разгневанный папаша заявился пред светлы очи старого знакомого и поинтересовался, что тот себе думает. «Паша, – сказал старый знакомый, – ну это же клинический случай, чего ты от меня хочешь? Давай ему просто диплом нарисуем. Вдвоём, карандашами. Он его у себя в комнате на стеночку повесит и гордиться будет, даже не заподозрит, будто что-то не так».

«Ах так! – совсем разъярился папаша. – Ну и ладно! Я построю свою собственную академию! Где к моему сыну будут относиться с подобающим уважением!» – и ушёл, хлопнув дверью.

Ярость отца была обусловлена, в частности, тем, что на авантюру с белодолским образованием он поставил всё. Семья переехала в Белодолск, купили здесь городскую усадьбу, загородный дом, завели попугая, с которым отрок предавался длительным философским беседам, выясняя, кто из них дурак, и каждый раз оставляя этот вопрос чуточку приоткрытым. В общем, вернуться в Москву означало признать полнейшее жизненное поражение. Так папаша и сказал, придя домой: отступать, мол, нам некуда, позади Москва. Отрок, услышав это, смертельно перепугался и целую неделю ходил оглядываясь. Даже во сне ему мерещилась большая и страшная Москва, преследующая его по пятам.

Ну а папаша был не робкого десятка и за слова привык отвечать. Он действительно построил академию. Разумеется, не сам – нанял архитектора, рабочих. Строительство заняло два года. Отрок к тому времени уже утратил даже намёк на право так называться и сделался просто молодым человеком. Пользуясь этим обстоятельством, он открыл для себя волшебный и чарующий мир кабаков и доступных женщин. И сия пучина поглотила его.

Когда папа всё достроил и хватился сына, оказалось, что его уже буквально надо собирать по кускам, лечить от сифилиса и гонореи пополам с алкогольной зависимостью. В общем, к началу очередного учебного года папаша с грустью констатировал, что буквально весь магический мир Белодолска ржёт над его сыном не скрываясь.

Он пересчитал пули, сопоставил с количеством аристократов, прикинул, сколько времени потребуется, чтобы их всех перестрелять на дуэлях и за каждого отсидеть – и нашёл предприятие нерентабельным. Ещё менее рентабельным было возобновлять обучение сынульки.

Папа рассудил по-соломоновски. Сына он отправил в купленную для него специально деревню. Мол, крутись как хочешь, я – всё. Там сын и крутился, как умел, однажды окочурившись от синьки. В какой-нибудь книжке в его тело вселился бы попаданец, занялся здоровьем, поднял хозяйство и вернул бы себе любовь и расположение отца. Но – увы. Никого подходящего мимо в тот момент не пролетало, и сынулька отдал богу то, что у него успело вырасти на месте души.

Что до папаши, то он набрал учителей и запустил академию, мечтая посрамить своего старого товарища. Учителей ему пришлось набирать из магов, тут никуда не деться. Но вот ректором он принципиально поставил человека обыкновенного. Преследовал при этом две цели: во-первых, сделать магам обидно: заставить работать под началом человека неблагородного происхождения (а нечего было над сыном потешаться!). А во-вторых, мещанин, с его точки зрения, более внимательно будет относиться к деньгам и не станет ценить выше денег какие-то там мифические способности учеников.

Собственно, так у этой самой академии и повелось. В неё отдавали детей те семьи, которые смотрели на своих чад без розовых очков и понимали: в честной гонке эти виртуозы могут только врезаться в забор. Значит, надо как можно убедительнее квалифицировать их в элиту, минуя общий забег.

Обучение в академии на Побережной стоило дорого, что уже само собой подразумевало более высокий уровень, нежели у конкурентов. Это давало повод тамошним ученикам задирать носы и растопыривать пальцы. Мнения ходили разные. Учителей на Побережной имели возможность нанимать самых лучших, жалованье предлагали высочайшее, так что ситуация и впрямь выглядела неоднозначной.

Папаша преставился аж в девяностых годах. Где-то тогда же ректором поставили Феликса Архиповича, человека мещанского происхождения. Однако в две тысячи двадцать пятом году академия так оскандалилась, что совет попечителей (ну или что там) решил: настала пора перемен. И для начала сделали откат к классике. В ректоры произвели мага. А именно – декана факультета боевой энергетической магии, господина Вовка, Геннадия Руслановича. Который и подошёл ко мне во время фуршета в здании городской администрации. Вадим Игоревич взял на себя труд нас друг другу представить.

– Я бы не стал отвлекать вас, не имея толком никакого повода, – сказал господин Вовк, обменявшись приветствиями. – Но, учитывая предысторию, ваш опыт общения с моим предшественником, посчитал немаловажным заверить, что вся эта история кажется мне абсолютной дикостью. Я не опущусь до поношения бывшего начальства и не стану говорить, как страдал при Феликсе Архиповиче и как осуждал его. Это, право слово, всегда звучит отвратительно и скорее унижает говорящего, нежели того, о ком говорят.

– Не сочтите за грубость, Геннадий Русланович, но слова тут в принципе имеют малое значение. Когда мы знакомились с Феликсом Архиповичем, он также был со мной вежлив и уверял в полнейшем своём расположении. Даже трость подарил.

Трость эта, кстати говоря, у меня не прижилась. Я попытался с ней ходить, к середине дня начало болеть почему-то плечо, да и вообще – неудобно. Так она и стояла в кабинете в углу, подобная одинокой лыже на балконе, в ожидании своего крайне сомнительного часа в смутно просматривающемся будущем.

– Всецело понимаю, – не обиделся Вовк. – Однако пока у меня не было возможности заслужить вашего уважения. Предоставится она или нет – всё в руках случая. Позволю, тем не менее, себе дерзость предложить сотрудничество. Вы – единственный в городе специалист по ММЧ…

– Да, но прямо сейчас я готовлю целый выводок.

– Я, разумеется, осведомлён. Елизавета Касторовна сегодня выразилась весьма определённо, сказав, что с развитием этой дисциплины связаны все мысли о будущем Российской Империи. Отсюда можно сделать вывод, что чем больше магов станут изучать эту дисциплину – тем лучше для нашего с вами Отечества. Я предлагаю вам прочитать обзорный курс лекций по ММЧ в моей академии. Разумеется, всё это необходимо согласовать с Фёдором Игнатьевичем Соровским. Я не хочу никаких конфликтов и недопониманий. У меня в мыслях нет вас переманивать. За моими словами нет ничего иного. Мне вверили академию, и я мечтаю о самом лучшем для учителей и учеников.

– Звучит складно, – с неохотой признал я. – Подумаю…

– В свою очередь, и я думаю о том, чтобы со следующего года направить к вам одного из своих преподавателей.

– Ко мне?..

– Ну да. Вы ведь обучаете не только студентов, у вас открытые курсы для всех.

Увы, навесили мне эти курсы.

– Есть такие, да. Вернее, один курс, который я веду. Боюсь, что и в следующем году буду работать с ним же, продолжая программу. Никаких директив о новом наборе не было, всё это эксперимент, и…

– Александр Николаевич, – улыбнулся Вовк, – неужели вы думаете, что после сегодняшних слов Елизаветы Касторовны вам не спустят директиву о новом наборе? Поверьте на слово: из вас постараются выжать все соки в попытках выслужиться.

– Ну вот, видите. А вы мне ещё какие-то курсы на стороне предлагаете.

– Это всего лишь предложение. Отказ я пойму, он меня не оскорбит. Что ж, не буду долее злоупотреблять вашим вниманием, откланиваюсь. Если вдруг от меня потребуется какая-нибудь услуга – я всегда открыт к диалогу, ваше сиятельство.

Вовк удалился.

– Как будто дельный человек, – заметил Вадим Игоревич.

– Ну, да, такой, – неопределённо отозвался я. – Жизнь покажет. Пока он мне как пятое колесо в велосипеде.

Почему-то все присутствующие засмеялись, будто я сказал невесть какую шутку.

* * *

Вопреки надеждам и ожиданиям императорская делегация не свалила в туман сразу после торжественной церемонии. Они остались. Пользуясь тем, что по статусу в Российской Империи никто не мог спросить Его Величество, сколько он ещё собирается радовать нас своим присутствием, никаких сроков не называли.

Император продолжал таить свою величественную личность от всех, но от его лица и по его поручению Елизавета Касторовна деятельность вела бурную. Инспектировала буквально каждое сколько-нибудь значимое учреждение, делая какие-то выводы. Академию украшали не зря – фамильярка заявилась и туда. Правда, во время визита вышел конфуз. Для начала её попытался остановить Борис Карлович. Преградил даме путь своей чахлой грудью и сказал, что чужие здесь не ходють.