Текст книги "АдвокатЪ 3 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Саша Фишер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

– А я не сказал, что отказываюсь, – отозвался я. – Речь идет только об этом заказе. На твою авантюру я согласен.

– … а ты корчишь из себя чистоплюя… – и тут он замолчал, когда смысл моих слов до него дошел. – Постой, что?

– Я сказал, что согласен на твою авантюру, – спокойно ответил я. – Давай проберемся в гостиницу и подслушаем, что там за встреча. Сейчас без четверти восемь. Отсюда до «Волжского берега» пять минут ходу.

Никита тряхнул головой, снова сняв с нее шляпу. Затем медленно забрал с моей ладони империалы.

Гостиница «Волжский берег» стояла особняком – трехэтажное здание с колоннами и облупленными амурами на фронтоне, выкрашенное в цвет увядшей охры. Парадный подъезд сиял теплым электрическим светом. Это была единственная электрическая люстра в городе, предмет гордости хозяина. У дверей переминался швейцар в ливрее с галунами. В окнах второго этажа, где располагались люксы, горели огни – особенно ярко в угловом номере.

Никита сделал мне знак рукой и повел вдоль глухой стены гостиницы. Черный ход находился в узком проулке, куда выходили мусорные баки и кухонная дверь. Пахло прокисшими щами, рыбой и карболкой. Единственная керосиновая лампа над дверью не горела, то ли разбита, то ли не заправлена.

– Горничная Любаша, – прошептал Никита, берясь за чугунное кольцо двери, – в это время разносит чай и коньяк по нумерам. Кухонные ушли в трактир напротив, у них там перерыв между ужином и поздними закусками. Так что черный ход наш. Но тихо, умоляю, тихо…

Дверь приоткрылась с негромким, но пронзительным скрипом, от которого у меня свело зубы. Мы просочились внутрь и оказались в каменном коридоре, тускло освещенном одинокой свечой на блюдце. Пол был выложен щербатым кирпичом, стены завешаны старой мешковиной.

Никита двигался впереди с уверенностью человека, который знает этот маршрут наизусть. Мы миновали кладовую с бочками и какими-то ящиками, затем прачечную с огромными корытами и грудой мокрого белья, от которого поднимался легкий пар. Замок на двери прачечной действительно был сломан: дужка висела на одном шурупе, и дверь, по сути, держалась на честном слове.

– Сюда, – Никита потянул меня за рукав. – Дальше лестница для прислуги. Узкая, но чистая. Ведет прямо к задней двери будуара Дарьи.

Мы стали подниматься. Ступени из некрашеного дерева жалобно скрипели под каждым шагом, казалось, что этот скрип разносится по всему зданию. На площадке второго этажа Никита замер и прижал палец к губам. Из-за глухой стены, обитой зеленым сукном, доносились приглушенные голоса – мужской баритон Сычева, томный женский смех Дарьи и чей-то третий, низкий и скрипучий, как несмазанная петля.

– Гость уже там, – одними губами произнес Никита. – Быстрее.

Дверь в будуар Дарьи с черной лестницы была не заперта – то ли по недосмотру горничной, то ли по тайному уговору с Никитой. Разумеется, я допускал, что всю эту авантюру Никита не сам придумал, что все это «подслушивание» – не больше, чем спектакль. Подобный риск был. Но на другой чаше весов была возможность подслушать разговор «кукловодов» в их 'естественной среде обитания. Кроме того, устраивать подобный спектакль – слишком сложная постановочная многоходовка. Риск засыпаться был куда реальнее.

Никита нажал на ручку, и мы скользнули внутрь.

Будуар встретил нас густым, удушливым теплом и запахом духов. В камине догорали угли, отбрасывая багровые отблески на обитую шелком мебель. Ширма с китайскими цаплями, туалетный столик с батареей хрустальных флаконов, огромная кровать под балдахином – все это было погружено в колеблющийся полумрак. Единственная свеча горела перед зеркалом, но ее слабого света хватало, чтобы различать очертания предметов.

«Вы такой проказник, Сережа…» – вспомнил я, задержавшись взглядом на кровати.

Никита быстро осмотрелся. Смежная дверь в гостиную Сычева была закрыта. Из-за нее доносился теперь уже более отчетливый разговор, хотя слова пока сливались в неразборчивый гул.

– Сюда, – прошептал Никита, указывая на тяжелую бархатную портьеру в углу. – Тут нас не увидят, даже если она зайдет переодеться. А слышно будет отлично – дверь старая, с зазором в полпальца.

Он отдернул бархат и отпрянул.

Вжавшись в угол и прикрыв ладонью рот, в нише стояла девушка.

Мерцающий свет свечи бросал темные тени на ее лицо. Убрав руку, она тихо ахнула, переводя испуганный взгляд то на меня, то на Никиту.

И в этот момент я ее узнал.

Это была та самая девушка, которую я видел выходящей из пролетки вместе с Морозовым у подворья на Марьином спуске.

Это была Анна Голенева.

Глава 10

Я приложил палец к губам. Несколько секунд Анна смотрела на меня почти бездумным испуганным взглядом. Она снова закрыла рот ладошкой, потом в глазах ее мелькнуло узнавание.

– Мы поместимся здесь и втроем, – прошептал я, практически за руку втянув Никиту за бархатную портьеру. Анна тут же схватила меня за руку, и ее подрагивающие пальцы сжали мои.

– Господин Сычев, я ведь в Петербурге поручился, что к апрельскому освидетельствованию трассы… всё будет просто, – отчетливо раздался незнакомый скрипучий голос. – Апрель уже наступил, а простота всё та же, что и в прошлом годе. Мне-с это не по нутру.

– Ипполит Платонович, вы же не первый год знаете наши волжские обычаи, – это уже голос Сычева. Звучит подобострастно, но как будто с усмешкой. – Дело самое простое, но требует, как хорошая рыба, чтобы чешую вовремя почистили. Прежний-то хозяин той земли, помните, как упрямился? А теперь всё само пошло… в нужном направлении. Осталось только формальность соблюсти.

– Формальность эта, батенька, стоит государственного интереса, – снова тот же незнакомый голос. – И субсидия, высочайше одобренная, – не кошелек, который можно переложить из кармана в карман без шума. Меня спросят: готов ли доступ? А ежели юный господин, владелец той дачи, вдруг заупрямится, как покойный родитель? Что я тогда отвечу?

– А кто же его спросит? – рассмеялся Сычев. – Юный господин нынче весь в долгах и в расстроенных чувствах, опекун ему сочувствует, имение к концу апреля будет передано в управление надежным людям. И «вдруг» никакого не случится. Мы с вами знаем, наследник подписывает, не читая. К двадцать пятому числу, Бог даст, земля будет свободна для любых изысканий. И для любых субсидий тоже.

– Мне доносят, что мальчишка, в сущности, одинок. Имение по бумагам – убыток, так? – за стеной заскрипели половицы, будто гость принялся нервно расхаживать по комнате.

– Бумаги чисты, как апрельский лёд на Волге. Какая тут прибыль, когда имение без хозяйского глаза? – а это зазвучал чувственный голос Дарьи.

– То-то и оно, – раздался звон стекла о стекло. – Опекун, я слыхал, – ваш человек?

– Ипполит Платонович, зачем нам слова, которые могут кому-то послышаться? – вкрадчиво проговорил Сычев. – Просто скажу, опекун – человек благоразумный и понимает, что ветка должна пройти именно здесь. И что живому человеку шум поднимать не с руки, когда дело уже решено.

– Вы знаете мое условие! – резко проговорил незнакомец. – К концу апреля. Не позднее двадцать восьмого. Если к тому дню я не смогу телеграфировать в министерство, что последнее препятствие снято, ни о какой субсидии речи быть не может. И я умываю руки. Риск колоссальный. С меня могут спросить за… непредвиденные происшествия с прошлым владельцем. Я надеюсь, никакой неосторожности не было?

– Какие происшествия, помилуйте! – снова этот подобострастный смех Сычева. – Волга весной – дело непредсказуемое. Тот несчастный случай все решил без нашей помощи. А молодому наследнику мы поможем спокойно вступить в права. Вы, главное, держите сметы наготове и субсидию не задержите, когда время придет. Чиновник ваш, я полагаю, лично заинтересован?

– О моем интересе оставим, – недовольным тоном проговорил незнакомец. – Я, сударь, служу государству, а государство убытков не терпит. Срок – двадцать восьмое апреля. И ни днем позже.

– Клянусь вам, уже двадцать пятого все бумаги будут подписаны, – горячо заверил Сычев. – Можете не волноваться, государство наше никаких убытков не потерпит.

– Ипполит Платонович, позвольте, я за вами поухаживаю, – раздался шелест юбок, снова звон стекла о стекло.

– Да, вот еще что, – снова заговорил тот, кого называли Ипполитом Платоновичем. – Надеюсь, когда Его Высокопревосходительство прибудет в Заволжск, господин Морозов сумеет оказать ему достойный прием. Господин действительный статский советник весьма искушен, знаете ли…

– О, даже не сомневайтесь, – заверил Сычев.

– Господин Морозов устроит все с таким размахом, что даже в Петербурге будут завидовать, – добавила Дарья.

Все трое рассмеялись. Ипполит Платонович смеялся сухо, будто соблюдая формальный этикет. Сычев – слегка нервно, даже как будто с истерическими нотками. Дарья – заразительно, словно приглашая всех присоединиться к ее веселью.

Пальцы Анны снова сжали мои. Я повернулся к ней. Лица ее в темноте почти не было видно. Она склонилась к самому моему уху и почти неслышно прошептала:

– Надо уходить…

Я коснулся плеча Никиты, который стоял, как изваяние. Он вздрогнул. Я жестом показал в сторону выхода.

Тот кивнул, соглашаясь. Бархат предательски зашуршал, и Никите пришлось на мгновение замереть, придерживая тяжелую ткань рукой, чтобы она не качнулась. В будуаре было по-прежнему темно, только свеча у зеркала оплывала восковой лужицей. Дверь на черную лестницу находилась в противоположном конце комнаты, за туалетным столиком.

За дверью раздался звук отодвигаемых стульев.

– Какая, однако изумительная архитектура у этой гостиницы, – сказал Ипполит Платонович. – От такой провинции определенно не ждешь подобных жемчужин. Дарья Павловна, вы говорили, что ваш нумер смежный. Может быть, проведете для меня маленькую экскурсию?

– О, с превеликим удовольствием! – чувственно и волнующе отозвалась Дарья.

– Что ж, идите, – с пониманием рассмеялся Сычев. – А я пока велю подать еще коньяку и кофе. И распоряжусь насчет экипажа к одиннадцати.

В гостиной раздались шаги – мягкие, шуршащие Дарьи и тяжелые, с прискрипом столичного гостя. Они направлялись к смежной двери.

Медлить было нельзя. Шаги приближались, до двери оставалось каких-нибудь пять шагов, не больше.

Никита двигался первым, на цыпочках, балансируя руками. Он обогнул ширму с цаплями так плавно, что не задел ни одной складки шелка. Мы с Анной следовали за ним.

За смежной дверью лязгнула ручка. Дверь приоткрылась на вершок, и в щель просунулась рука Дарьи с канделябром на две свечи, она хотела осветить будуар, прежде чем войти.

– Темнотища-то какая, – произнесла она капризно. – Любаша вечно забывает зажечь лампу.

Никита нырнул за туалетный столик, Мы с Анной замерли, прижавшись друг к другу за ширмой, сливаясь с тенью резного комода. Канделябр в руке Дарьи качнулся. Свет мазнул по портьере, по кровати, по краю ширмы.

– Сейчас-сейчас, – проворковала Дарья. – Подойдите сюда, ко мне, Ипполит Платонович…

Раздался шелест юбок, тихий смех и звук долгого поцелуя.

Я посмотрел на Никиту. Лицо его было белым, как мел, он прижался к полу и не шевелился. Надо было действовать сейчас!

Я выпустил руку Анны и подобрался к двери на черную лестницу. Взялся за ручку и начал поворачивать ее медленно, мучительно медленно, градус за градусом. Язычок замка отходил с тихим, сухим щелчком, который в тишине будуара показался мне громче пистолетного выстрела.

– Что это? – гость обернулся, прислушиваясь.

– Где? – с придыханием спросила Дарья.

– Что-то стукнуло. Мыши, должно быть? – настороженно проговорил гость.

– В «Волжском береге»? – Дарья усмехнулась. – Тут мыши дохнут от скуки. Вам послышалось.

Я замер, не дыша. Прошла секунда, другая. Дарья с Ипполитом снова вернулись к прерванному «осмотру архитектурной жемчужины Заволжска».

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы можно было протиснуться боком. Я подал знак Никите, и он медленно, словно его тело закостенело, двинулся к двери.

За ним в дверной проем проскользнула Анна.

Я чуть помедлил, пережидая, пока Ипполит и Дарья переместятся ближе к кровати. Я нырнул в дверной проем, и мгновенно, одним движением, притворил дверь, поймав ручку в последний миг, чтобы она не лязгнула о косяк.

Мы оказались на темной лестнице. В нос ударил холодный воздух и запах сырой извести. Здесь не было ни свечи, ни лампы, только слабый свет, сочившийся снизу, из прачечной.

– Сюда! – прошипел опомнившийся Никита, хватая меня за руку и увлекая вниз. Я нашел в темноте руку Анны. Спускаться бесшумно по черной лестнице, да еще и втроем, было невозможно. Но сейчас это было уже и неважно. Из будуара Дарьи мы выбрались незамеченными.

– Сюда, сюда! – Никита уже распахнул дверь в переулок.

И когда мы вышли, он спешно ее закрыл и подпер снаружи обломком доски.

– Бежим! – громким возбужденным шепотом произнес он.

– Зачем? – спросил я. – За нами никто не гонится.

Он нервно дернулся, огляделся и только потом шумно выдохнул.

– Да, ты прав, – сказал он и посмотрел на Анну. – Анна Ильинична, прошу прощения, что не признал сразу. Но как вы оказались…

– Мне надо идти, – Анна только сейчас отпустила мою руку и отступила на шаг. – Если меня хватятся… Аркаша, это все так ужасно!

– Анна, как мы можем встретиться? – быстро спросил я.

– Я… Я не знаю, – она быстро покачала головой. – Я не могу выходить, когда вздумается.

– Но сегодня же у тебя получилось, – сказал я.

– Иногда они оставляют только Тараса, а он любит приложиться к бутылке, – Анна тревожно огляделась и сделала еще один шаг в сторону улицы. – Но он в любой момент может проснуться и обнаружить, что меня нет.

– Оставь мне знак на окне, – сказал я. – Красную герань или что-то вроде.

– Белую, – после паузы сказала Анна. – Я поставлю белую герань. И тогда после заката…

– Я буду тебя ждать у черного хода, – вместо нее закончил я.

– Но как же ты сможешь… – с сомнением начала Анна.

– Это моя забота, ступай, – сказал я.

Анна быстро кивнула, натянула на голову капюшон и почти бегом направилась в сторону освещенной улицы. До подворья на Марьином спуске от «Волжского берега» было совсем близко.

– Признаться, я ожидал от этого разговора больше откровений, – пренебрежительно хмыкнул Никита, когда Анна скрылась.

– Каких, например? – спросил я, не спеша просвещать своего «приятеля» о том, что удалось услышать мне.

– Впрочем, они говорили о том, что в Заволжск приедет какое-то Его Высокопревосходительство, а это открывает определенные перспективы… – задумчиво продолжил свою мысль Никита. – И надо же, какая прыткая у тебя сестрица! Я так и знал, что она вовсе не послушная мышка при этом Морозове…

– Как хорошо ты знаешь этого Морозова? – спросил я.

– Видел издаля несколько раз, – дернул плечом Никита. – После этих волнений мне не помешает выпить. Составишь мне компанию?

– Увы, мне тоже пора, – развел руками я. Разговор в соседнем номере все еще звучал в моих ушах, и мне хотелось, пока воспоминания о нем свежи, подвести некотрое резюме. И прогулка в кабак с Никитой в эти планы никак не входила.

– Так и знал, что откажешься, – со вздохом проговорил он. – Однако, надеюсь, я доказал тебе, что я не марионетка? Пусть разговор был плевый, но нас и правда могли поймать!

– Более чем, – улыбнулся я. – Мне пора. Я сам тебя отыщу. Веселой ночки!

Не дожидаясь ответа, я быстрым шагом направился к дому.

В отличие от Никиты, я этот разговор счел очень даже важным.

Напрямую в нем прозвучала только одна фамилия – Морозов.

Но и намеков было достаточно, чтобы разрозненная пока что картина начала складываться в цельный рисунок.

Они упомянули покойного родителя и его упрямство.

В разговоре мелькнули слова «несчастный случай» и «Волга решила проблему».

Срок «двадцать восьмое апреля».

Слова о том, что он, наследник, «одинок», «в долгах и расстроенных чувствах», а опекун – «благоразумный человек» и «ваш человек».

И самое страшное: «бумаги чисты», «подписывает, не читая» и «земля будет свободна».

До этого разговора мне было неясно, почему эти «кукловоды» так активно кружат вокруг моего наследства. Я был почти уверен в том, что я просто был в их глазах просто легкой добычей, вроде того же Кузнецова.

Но эта беседа расставила все по местам.

Этот Ипполит Платонович – явно какой-то довольно важный чиновник. И речь в той гостиной шла не просто о деньгах, а о государственной концессии.

Таська слышала, как Сергей Аполлонович и Морозов говорили о железной дороге.

И в таком контексте все становилось ясным, как белый день.

И события выстроились в логичную цепочку.

В самом начале которой – заупрямившийся Голенев-старший и произошедший с ним несчастный случай.

А в самом конце, в качестве главного приза – субсидия на строительство железнодорожной ветки. На которую претендует Морозов. Руку на центре принятия решений держит этот вот Ипполит Платонович.

Мысли неслись вскачь, все несвязанные друг с другом раньше события соединялись, мотивы всех действующих лиц становились прозрачными.

Однако буйно радоваться всем этим открытиям я пока что не спешил.

Да, теперь мне стало понятно, какой куш собрались сорвать «кукловоды».

Вот только сейчас это все лишь слова подслушанного разговора. Которые к делу не подошьешь, и в суд с таким тоже не обращаются.

С одной стороны, это был огромный шаг, продвинувший меня разом сразу по нескольким направлениям. Но все еще недостаточно, чтобы сорвать эту сделку.

Но было и еще кое-что важное.

Будь это настоящий Морозов, разве ему бы потребовались все эти жульнические схемы получения денег, которыми пользуются «кукловоды»?

Карточный клуб, мелкие аферы, шантаж.

Морозов живет в доме и не платит денег за аренду.

Морозов пытается забрать лавку Кузнецова за карточный долг.

Морозов втихую арендует лавку Слепнина, выпроваживая его самого из Заволжска.

Мухлеж со страховкой.

Можно, конечно, предположить, что вот такой он эксцентричный человек, любит рисковать и все такое.

Но есть и гораздо более простое объяснение.

Это вовсе никакой не Морозов.

Или, если быть точнее, не магнат и промышленник Морозов. А хитрый мошенник, который пытается наложить лапу на большой куш – субсидию на постройку железной дороги.

Вот только Ипполит Платонович, судя по разговору, об этом не подозревает.

Как и, возможно, Сергей Аполлонович.

И чтобы сорвать эту сделку, мне придется выяснить, кто же он такой на самом деле.

Ранним утром Сергей Аполлонович шагнул мне навстречу, едва я переступил порог.

– Вот что, Аркадий, – сказал он строгим, но жизнерадостным тоном. – Я обдумал твое предложение, и пришел к выводу, что ты прав.

– В чем же, Сергей Аполлонович? – удивился я, даже не сразу поняв, что именно он имеет ввиду. Потому что мысли мои все еще были заняты подслушанным вчера разговором.

– Насчет аренды отдельного жилья, – сказал он. – В деле о твоей эмансипации это послужит дополнительным плюсом.

– Я рад, что вы так думаете, – улыбнулся я и направился к своему месту. – Значит ли это, что сегодня после обеда мы сможем сходить к Анне Захаровне?

– Зачем же откладывать? – заявил Сергей Аполлонович. – Сейчас у меня как раз никаких дел нет, а Павел Ефимович, в случае чего, сумеет принять посетителей. Верно, Павел Ефимович?

Вопрос к Павлу прозвучал язвительно. Видимо, до моего появления у них произошел какой-то не самый приятный для Павла диалог.

Павел буркнул невразумительное.

– Я не расслышал вашего ответа, Павел Ефимович, – холодно отметил Сергей Аполлонович. – Так вы справитесь, или за вами нужен пригляд, как за малолетним?

– Разумеется, я справлюсь, Сергей Аполлонович, – произнес Павел, не поднимая голову от стола.

– Ну вот и прекрасно, – кивнул Сергей Аполлонович. – В таком случае, идем, Аркадий.

По дороге к Малой Соборной я поглядывал на Сергея Аполлоновича. Тот все еще либо пребывал в приподнятом настроении, либо довольно достоверно это самое настроение изображал. Иной раз мечтательно поднимая глаза к небу в кучерявых облачках, будто где-то там маячили некие заманчивые перспективы.

Минут пятнадцать спустя, мы уже стояли перед калиткой дома отца Михаила на Малой Соборной. Улица и впрямь дышала тишиной и порядком. Высокий забор, за которым виднелись голые ещё ветви яблонь, чисто выметенный тротуар, белая штукатурка флигеля, видневшегося в глубине двора.

Калитка отворилась почти бесшумно, и на пороге дома показалась Анна Захаровна. Это была женщина небольшого роста, сухонькая, в тёмном вдовьем платке, из-под которого выбивались седые, аккуратно уложенные волосы. Лицо её было испещрено тонкими морщинками доброты, а глаза смотрели ясно и строго, но без суровости.

– Доброго утра, – голос у неё оказался неожиданно звучным для такой хрупкой фигуры. – С кем имею честь?

Сергей Аполлонович приподнял шляпу, явив аккуратный пробор с проседью, и представился солидно и учтиво.

– Присяжный поверенный Емельянов Сергей Аполлонович. А это, – он кивнул на меня, – Аркадий Ильич, мой подопечный и коллега.

– Мы к вам от Глафиры Никитичны, – добавил я. – Она рекомендовала ваш флигель.

– Ах, Глафира Никитична! – при упоминании этого имени лицо Анны Захаровны расцвело улыбкой. – Ну как же, как же. Проходите, господа, во двор. Флигелек-то он с улицы неказист, зато внутри сухой и светлый.

Мы прошли через дворик, вымощенный утоптанным кирпичом. У стены дома высилась поленница березовых дров, аккуратно укрытая от сырости досками. У колодца стояла чистая бадья. Флигель притулился в углу сада; окнами он выходил на яблоневые стволы и небольшой, пока ещё чёрный, палисадник.

Анна Захаровна отворила низкую, но добротную дверь, и мы вошли внутрь. Внутри пахло сухим деревом и едва уловимо – лампадным маслом, которое доносилось, вероятно, из покоев самой хозяйки.

– Вот-с, – она обвела рукой пространство. – Одна большая горница, печью разгорожена на кабинетик и спаленку. Печь русская, тёплая, топлю сама, дрова со двора. Кровать имеется, стол письменный, шкап для платья и книг. В сенях – крохотная кухонька с плитой. Вода в колодце, удобства во дворе, но для вашего юноши, думаю, не зазорно.

Сергей Аполлонович неспешно прошелся по комнате. Провел рукой по подоконнику. Заглянул в печную отдушину. Открыл дверцу шкафа, осмотрел петли, понюхал воздух.

– Сырости не чувствуется, это хорошо, – пробормотал он скорее себе под нос. Затем повернулся к Анне Захаровне. – Позвольте, матушка, задать вам несколько вопросов чисто формальных. Я всё же отвечаю за этого молодого человека и хочу быть спокоен.

– Спрашивайте, батюшка, – степенно кивнула она. – У меня секретов нет.

– Первое. Дрова. Входят ли они в стоимость найма или поставляются отдельно? – спросил Сергей Аполлонович.

– Двенадцать рублей – это за сам флигель, – ответила Анна Захаровна. – Дрова, если будете топить круглую зиму, обойдутся в два рубля в месяц.

– В самом флигеле жить будет он один, но кто ещё обитает в главном доме? – спросил Сергей Аполлонович.

– Только я сама да кухарка моя, Анфиса. Женщина немолодая и богомольная. Сын мой – священник в Казани, приезжает раз в год на Рождество. Больше никого.

– Насчет сохранности вещей. Замки на дверях надёжные? – Сергей Аполлонович подошел к двери.

– Обижаете, – она чуть улыбнулась. – Дом протоиерейский. За полвека – ни одной пропажи. Дворник наш, Федор, мужик непьющий и старательный, по ночам двор обходит с собакой. Да и улица у нас тихая.

Сергей Аполлонович кивнул, явно удовлетворенный. Он подошёл к окну, заложив руки за спину, и выглянул в сад.

– Ну что же, – произнес он наконец, поворачиваясь ко мне. – Место, по всему видно, чистое и приличное. Я возражений не имею. Аркадий, если тебе по душе, можем прямо сейчас условиться о переезде.

– Да, Сергей Аполлонович, – ответил я. – Премного благодарен. Мне все очень по душе.

– Тогда по рукам, – он обернулся к Анне Захаровне. – Мы готовы внести плату за первый месяц вперёд, как водится. И, если позволите, Аркадий перевезет свои скромные пожитки уже завтра.

– Милости просим, – она поклонилась. – Завтра с утра и затоплю, чтобы к вашему приезду тепло было. А ежели надумаете, за пять рублей в месяц могу и обеды вам готовить – щи, кашу, рыбное по постным дням. Вас, сударь, – обратилась она уже прямо ко мне, – таким-то худым кормить надо.

Сергей Аполлонович негромко рассмеялся, доставая из портмоне ассигнации.

– Слышишь, Аркашка? Берут тебя в ежовые рукавицы. Это куда полезнее, чем мои нотации. Итак, двенадцать за жилье, два за дрова и пять за стол. Аркадий, считай плату за первый месяц моим тебе подарком на новоселье. – Он протянул деньги хозяйке, а мне подмигнул. – Приучайся к порядку. Дом с молитвой, двор с собакой, обед с кашей, лучшей школы для молодого юриста не придумаешь.

Анна Захаровна приняла плату и, спрятав её в карман передника, осенила нас мелким крестом.

– С Богом, Аркадий Ильич. Пусть флигелек вам счастье принесёт. А вы, Сергей Аполлонович, не извольте беспокоиться – мальчик будет под присмотром.

Мы вышли на улицу. Даже понимая то, что у Сергея Аполлоновича явно имелись свои мотивы для отселения меня в отдельное жилье, я все равно был рад. Флигель Анны Захаровны оказался даже лучше, чем я себе представлял. Это было теплое и сухое жилье, стены которого не поедены в углах черной плесенью. Без промозглой сырости, от которой не спасало даже теплое одеяло.

Все эти мелкие бытовые неудобства, плюс то, что все мои вещи регулярно перетряхивали, подтачивало волю и разум.

Понятно, что если бы у Сергея Аполлоновича не было своего резона, то он не позволил бы мне вот так просто, а главное – быстро, переехать.

– Ну что ж, Аркадий, я тебя поздравляю, – сказал Сергей Аполлонович, когда мы подошли к перекрестку. – Сейчас я вернусь в контору, а ты займись, пожалуйста, делами, которые я тебе поручил. Как раз час ранний, все конторы открыты.