Текст книги "АдвокатЪ 3 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Саша Фишер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

АдвокатЪ – 3

Глава 1

«Не только Павел умеет переобуваться в прыжке», – подумал я, разглядывая своих собеседников в таком совершенно неожиданном ракурсе. Сычев прямо-таки лучился добродушием и где-то даже гордостью, словно приглашал разделить с ним его радость. Никифорова излучала обаяние и опаляла меня пылкими взглядами. Никита Кочкин, откинувшись на спинку стула, был безмятежен и самодоволен.

Прямо-таки другой мир, совсем не тот, в котором жил Аркаша до настоящего момента. Небрежная роскошь, безмятежное дружелюбие и немного нервная легкость.

На неокрепший ум парня, которого год держали «в черном теле» должно убийственно подействовать.

– С вашего позволения, я пообедаю, – сказал я, опуская ложку в щи. – А то суп остынет.

А пока ем, послушаю. Интересно, что связывает этих моих жуликов со старым приятелем Аркаши? Вряд ли они полноценные подельники, он все же здорово моложе, да и как-то не бьется их деятельность с политикой. Впрочем, выводы делать пока рано.

– Bon appétit, Аркадий Ильич, – с француским прононсом проворковал Сычев, наклонился ближе и понизил голос до заговорщического шепота. – Я понимаю, молодой барин, что меж нами когда-то пробежала черная кошка недопонимания, я всегда говорил: у этого мальчика сердце льва и ум, острый как бритва. Вот и мадемуазель Дария не даст соврать…

– Господин Сычев, вы пугаете молодого человека своей экспансивностью, – рассмеялась Никифорова. Простите нас, бога ради. Эти волжские туманы навевают такую скуку, что встреча с по-настоящему умным человеком – настоящий праздник. И между прочим, он не врет! Он действительно много раз восторгался вашим умом. Правда, не всегда в приличных выражениях, если вы понимаете, чем я…

Вся компания весело рассмеялась, Никита подвинул стул ближе к столу и расправил плечи.

– Господа, вы бесцеремонны, – заявил Никита, словно не он буквально минуту назад махал им рукой, приглашая к нашему столику. – Мы тут предавались воспоминаниям о высоких материях, о Писареве и духе свободы, а вы врываетесь, как… как буржуа в булочную.

– Да бросьте, Никита, – усмехнулся Сычев, подзывая официанта. – Ваша свобода и мой коммерческий интерес давно спелись, как два соловья. Любезный, нам графинчик рябиновой на коньяке, той самой, прошлогодней. И расстегаев с налимьей печенкой – мадемуазель Дария их обожает, хотя и скрывает, – затем он снова повернулся ко мне. – Аркадий Ильич, я вас очень хорошо понимаю. Вы юны и горячи, возможно, вам сложно сейчас поверить, что я действительно не питаю к вам ровным счетом никаких недобрых чувств. Нет-нет, не отвечайте, не прерывайте трапезу. Просто выслушайте. Я действительно какое-то время назад был на вас зол. Да что там! Право слово, я был в ярости. Но сегодня, после того, как Дарья Павловна рассказала о том, что случилось на суде, я восхищен! Да-да, не кривитесь! Я восхищен и посрамлен!

– Не слушайте его, Аркадий Ильич, – Никифорова протянула руку и коснулась моей руки. – Он финансист, а у них, говорят, вместо сердца – арифмометр. А мне вот интереснее другое. Никита говорил, вы пережили… травлю? Несправедливость? Это ужасно. Уж я-то знаю, как мир жесток к тем, кто остался без защиты. Но знаете, в этом есть и сладость – вы теперь совершенно свободны. Вам нечего терять, а значит, вы можете взять от жизни все.

Воркующий голос Дарьи обволакивал и гипнотизировал. Ее пальцы деликатно касались моей руки, она подалась вперед, как бы невзначай выставив напоказ свое декольте.

– Вот именно! – горячо включился в разговор Никита. – Я говорил Дарье Павловне, что ты человек с потенциалом. Не кисейная барышня, не золотая молодежь, а характер. Нам всем здесь, в этом сонном царстве, не хватает воздуха.

Я не спеша ел свой суп, вприкуску с замечательно вкусным расстегаем. И переводил взгляд с одного лица на другое. Интересная, однако, у них сложилась компания. Аркашин приятель Никита всем своими видом старается показать, что именно он в этой компании главный. А Сычев с Никифоровой обмениваются во время его реплик ироничными улыбками. Но не спешат его разубеждать.

В этот момент подоспел официант. Он поставил на стол хрустальный графин, янтарно блеснувший в свете газовых рожков. И еще одну тарелку с расстегаями. Ловким движением извлек из графина граненую пробку и наполнил крохотные цветные рюмки.

– Ну что, Аркадий Ильич, может быть объявим мировую? – прищурился Сычев. – Право слово, нам совершенно незачем враждовать, тогда как из добрых отношений мы оба сумеем извлечь массу пользы.

– Пожалуй, я воздержусь, – ответил я. Не столько из-за того, что мне не хотелось пить алкоголь в подобном обществе, хотя и поэтому тоже. Но гораздо больше мне хотелось услышать, как Сычев отреагирует на отказ.

– А вы мне нравитесь все больше и больше, – расплылся в улыбке Сычев. Лихо опрокинул в рот содержимое рюмки и надкусил один из расстегаев. – Учитесь, Никита! Принципиальность в наши дни становится очень редким явлением.

– Пф, господин Сычев! – Никита небрежно взмахнул рукой. – Не вам говорить мне о принципиальности…

– Ваше здоровье, Аркадий Ильич, – бросив на меня жгучий взгляд из-под ресниц, прговорила Никифорова и пригубила напиток. – Господин Сычев, вы не запамятовали? У нас сегодня еще есть кое-какие дела!

Сычев эффектным жестом извлек из кармана своего клетчатого жилета часы-луковицу, приподнял бровь, будто удивляясь тому, что увидел на циферблате и с укором посмотрел на Никифорову.

– И вы, мадемуазель Дария, еще обвиняете мое сердце в схожести с арифмометром! – театрально воскликнул он. Потом опять наклонился ко мне. – Аркадий Ильич, я не оставлю попытки развеять возникшее между нами недопонимание. Но сейчас я и правда вынужден откланяться.

Он поднялся на ноги, поправил щегольской сюртук и галантно подал руку Никифоровой. Та положила тонкие пальцы на его локоть и повернулась к Никите.

– Передайте господину Ксанфу мое почтение, – проворковала она. – Эти расстегаи выше всяческих похвал!

Парочка мошенников шагнула к выходу, но тут Сычев обернулся.

– Ах да, совсем вылетело из головы! – он одним движением выхватил из внутреннего кармана небольшой конверт. – Одна барышня слезно просила меня передать вам это. И вот теперь мы удаляемся…

Сычев положил на стол передо мной конверт, на котором изящным почерком с завитушками было написано: «Аркадию от Анны Г.»

Я проводил их взглядом до самого выхода. Не касаясь пока что конверта. Когда дверь за ними захлопнулась, Никита наклонился ко мне.

– Я знаю, что ты мне сейчас скажешь, – вполголоса проговорил он. – Ты смотришь на меня и думаешь: «Никита связался с жульем. Продался с потрохами». Да? У тебя все на лице написано, мой друг. Ты всегда был чудовищно прямолинеен. – Он хмыкнул. – Но ты ошибаешься. Видишь ли, я этих господ… использую. Да-да, не делай такие глаза. Именно использую. Сычев уверен, что купил меня с моими идеями, как покупают породистого пуделя для забавы. А Дария думает, что я – ее очередная живая игрушка, мальчик из хорошей семьи, которому льстит близость к пороку. Пусть думают. Они ведь не знают, что их деньги – это всего лишь средство. Грязный металл, который пойдет на святое дело. Типография, бумага, паспорта… ты понимаешь, о чем я? А когда мы сделаем то, что должны, я отшвырну их, как… как окурок.

Я приподнял бровь, провоцируя его продолжать.

– Вот только не надо припоминать мне Лаврентьева! – поморщился Никита. – Я прекрасно помню, что ты его сразу раскусил. Это же ты сказал, что этот гусь донесет при первом удобном случае… А я был ослеплен! Я был ослеплен. Мне казалось, что я хитер как Улисс. Что я приручил этого жирного хомяка. Он платит – мы делаем вид, что он наш. Отличная комбинация! Нет-нет, теперь это в прошлом! Я тогда понял главное. Нельзя доверять таким людям. Нельзя допускать, чтобы они чувствовали себя в безопасности. Лаврентьев думал, что купил нас за пирожки и целковые, а когда запахло жареным, решил, что его собственная шкура дороже. Я извлек урок, клянусь тебе. Именно поэтому сейчас я на коне. Сычев и Дария – это тот же Лаврентьев, только в сотню раз опаснее и умнее. Я знаю, что они замышляют какую-то игру. Знаю, что они вертят мной, как хотят. Но именно в этом и заключается мой план. Я пью их шампанское, ношу их подарки, позволяю им считать себя их пешкой. А сам тем временем собираю досье на каждую их аферу. Я выверну им карманы и заставлю служить уже нашей идее. Понимаешь? В прошлый раз урок состоял в том, что нужно быть сильнее. И теперь я сильнее.

Он нервно рассмеялся. Смех прозвучал слишком высоко и сорвался в кашель.

– Ты только не думай, что я прошу тебя одобрить это. Я знаю, ты всегда был чистоплюем. Но и ты пойми, сидя под пятой опекуна, ты ничего не изменишь. А я меняю. Пусть медленно, пусть через грязь, но я двигаюсь к цели. И эти двое… они просто жирный керосин для нашего пламени.

Глаза Никиты фанатично блестели. Он смотрел на меня с такой яростной надеждой, словно хотел увидеть в моем лице что-то. Не одобрение даже.

Прощение? Щеголеватый анархист Никита сейчас пытался выторговать у Аркаши его прощение?

Сейчас бы как нельзя более кстати пригодилась память Аркаши. Хоть какой-то намек или тень его былой эмоции. Но после тарелки наваристого супа и трех вкуснейших расстегаев прежний Аркаша не подавал из глубины сознания никаких знаков.

Слушая пламенные речи Никиты, я пришел к выводу, что Сергей Аполлонович в его отношении был прав. От подобных людей действительно лучше держаться подальше. Нет необходимости досконально выяснять, что именно случилось в гимназии, нынешняя ситуация прозрачна и так. Никита хочет возобновить былую дружбу. И даже не просто хочет, а жаждет.

Если руководствоваться здравым смыслом, для меня это не очень хороший вариант развития событий. Потому что у меня нет никакого желания примыкать к каким-либо политическим течениям, особенно тем, которые кружат юные головы, заставляя таких вот, как Никита, влезать в самые что ни на есть грязные дела. И все во имя свободы…

Однако грубо оборвать его и уйти – тоже нерациональное решение. «Кукловоды» явно подобрали к нему подходящий «ключик». Значит он может послужить той ниточкой, которой я смогу воспользоваться, чтобы размотать этот «змеиный клубок» так, чтобы ни одна гадюка из него не уползла в тень.

Никита расценил мое молчание как осуждение, и взгляд его стал тревожным. Он снова подался вперед. Но не успел он открыть рот, чтобы что-то сказать, я заговорил.

– Знаешь, Никита – я придал голосу философски-глубокомысленные интонации – Когда мы сидели на том чердаке, я смотрел на тебя и думал: «Этот человек будет либо святым, либо дьяволом». Ты и сейчас такой же. Абсолютный. Не терпящий полумер.

Я сделал паузу и рассеянно посмотрел на часы на стене. Четверть седьмого. Пора было уже заканчивать нашу встречу. Но уйти следовало так, чтобы Никита ни в коем случае не решил, что я хочу от него отделаться.

– Ты блестящий тактик, Никита, – продолжил я. – Твой план с досье на Сычева – это сильно, этого Лаврентьев с его пирожками бы точно не придумал. Возможно, впервые в жизни ты играешь свою игру, а не чужую. И я… я рад, что ты меня нашел. Правда рад.

Я похлопал Никиту по плечу и подмигнул. На лице его появилось облегчение, твердо сжатые губы расслабились и сложились в слабую улыбку.

– Послушай, Аркадий… – начал он.

– Нет, подожди, – перебил я. – Тебе ни в коем случае нельзя попадаться возле моего дома. Если мой опекун хотя бы заподозрит, что мы виделись, он будет в ярости. Я сам тебя найду. На неделе. Договорились?

Я протянул ему руку. Он дернулся, словно хотел схватить ее сразу же, но сдержался, выдержал образ. И ответил на рукопожатие неспешно, как будто с ленцой.

– И спасибо за обед, – сказал я. – Следующее угощение за мной.

Я похлопал его по плечу и направился к выходу.

На улице, глотнув сырого весеннего воздуха, я перевел дух.

«В интересную ситуацию вы угодили, Аркадий Ильич!» – весело подумал я. После победы вдовы на суде ко мне переменились буквально все. Сергей Аполлонович затеял процесс о признании меня дееспособным.

Павел Ефимович принялся перевербовывать помощником в свою несуществующую пока контору, Сычев распахнул дружеские объятия и начал мазать елеем. Теперь вот еще Никита… Которого я видел впервые, но интуиция мне подсказывала, что расстались Аркаша с Никитой вовсе не задушевными друзьями.

Словно пока я был на суде, все они сошлись за столом переговоров и единогласно вынесли решение с этого момента начать Аркаше льстить, засыпать комплиментами, в общем, добро причинять и ласкам подвергать.

Но вот договаривались ли они?

Никита прямым текстом сказал, что ведет свою игру. И он, скорее всего, не лжет.

А что Сергей Аполлонович? Сычев отдал ему указание «сменить пластинку» и он выполняет? Или тоже ведет какую-то свою игру?

Пока я этого не знаю. Но непременно выясню!

Пронзительный ветер с Волги напомнил мне, что все еще не май-месяц, и размышлять, стоя на улице – это так себе идея. Так что я ускорил шаг и двинулся в сторону Рябиновой улицы. Встреча с новым-старым приятелем и внезапно воспылавшие ко мне нежными чувствами «кукловоды» вовсе не заставили меня отказаться от моих планов.

Дом исправника Коростылева стоял на углу Рябиновой и Малой Садовой. Двухэтажный, с облупившейся штукатуркой, но все еще крепкий, как и положено дому, где квартирует власть.

Но взгляд всякого прохожего, а теперь и мой, неизменно упирался в крышу. Там, на коньке, вертелся знаменитый флюгер. Это был не жестяной петух и не стрела с розой ветров, а вырезанный из толстого кровельного железа ангел с трубой. Замысел, очевидно, был в том, чтобы ангел возвещал направление ветра. Однако исполнитель, видимо, не рассчитал веса, и фигура просела в пояснице, отчего ангел сложился в непристойной позе, напоминая подвыпившего мастерового, который пытается заглянуть в собственную печную трубу.

Стучать в парадную дверь значило нарваться на горничную, а то и на самого Коростылева, чего мне совершенно не хотелось. По слухам, исправник терпеть не мог сутяг и письмоводителей, считая нас крючкотворами.

В окне флигеля на первом этаже горел свет. Я подошел ближе, стараясь не ступать в грязные, разбитые колеи, и подобрал с земли горсть мелких, смерзшихся комьев щебня. Осторожно, чтобы не выбить стекло, я бросил один камешек в раму.

Тишина. Только флюгер наверху скрипнул, поворачиваясь к востоку.

Я бросил второй.

За мутным, засиженным мухами еще с прошлого лета стеклом мелькнула тень. Стукнул шпингалет, и створка со скрежетом отворилась внутрь.

– Это ты, – сказал он без удивления, но и без тени радушия. – А я уж думал, вы, по обыкновению вашего брата-стряпчего, забыл дорогу.

– Я же обещал, – я стряхнул с рук прилипшую грязь. – Суд окончен. И вот я здесь.

– Давай ко мне, – после паузы, сказал Митяй. – Только осторожно, лестница крутая. У меня тут не парадные покои.

Я прошел в комнату. Пахло кислым хлебом и сыростью. Обстановка была казенная, убогая: железная койка, застеленная солдатским одеялом, конторка у окна, заваленная бумагами, этажерка с «Сводом законов» и томиком Писарева. На столе чадила лампа без абажура.

– Что кривишься? – с вызовом спросил Митяй. – Хоромы не угодили?

– Это ты у меня еще не был, – фыркнул я.

– Так, ты вот что… В прошлый раз туману какого-то нагнал, что, мол, права не имеешь разглашать, и все такое, – хмуро глядя на меня проговорил он. – А сейчас что? Что-то поменялось?

– Так суд прошел, а дело осталось, – ответил я и прямо посмотрел Митяю в лицо.

– Слышал я уже про твой суд, – буркнул Митяй. – И как вдова Кузнецова на смех подняла, и как приказчика Дулина арестовали, и как ты грудью вдову защищать кинулся. Все управление до вечера только об этом и говорило.

– Значит мне не придется пересказывать, – усмехнулся я.

Митяй был напряжен и насторожен. И в отличие от всех предыдущих моих собеседников, вовсе не спешил источать мед и распахивать объятия.

Что было вполне оправданно, ведь я для ни слова ему пока что не сказал.

– Карты на стол? – первым предложил я.

– А как же дело вдовы? – губы Митяя скривились в горькой усмешке. – Или когда дело закрыто, секреты можно и выбалтывать?

– Речь пойдет не о ней, – качнул головой я. – А о неких шулерах и расписках, которые карточные долги в настоящие превращают.

– Прямо как в бульварном романе, – усмехнулся Митяй.

– Тогда давай такой линии и придерживаться, – парировал я. – Возьмем факты, которые нам известны, и будем выкладывать на стол по очереди. Словно в карты играем.

– И кто сорвет банк, тот что? – Митяй снова усмехнулся, но на этот раз усмешка прозвучала более искренне. Лед между нами начал понемногу ломаться.

– А ничего, – ответил я. – Пополам поделим, да пряников купим.

Тут Митяй прыснул и покачал головой.

– Знаешь, я за эти два дня сто раз, наверное, представлял наш разговор, а он все равно по какому-то третьему пути пошел, – сказал он. – Не зря мы с тобой в балагане познакомились.

– Ты начнешь или я? – спросил я.

– Давай ты, – вздохнул Митяй и отвел глаза. – А то боюсь, моих козырей надолго не хватит.

– Вот и проверим, – хмыкнул я. – Про то, что Кузнецов проиграл в суде, ты уже знаешь. Но проиграл он на самом деле гораздо раньше. В карты. И подписал долговую расписку, чтобы расплатиться с которой, ему нужно было продать лавку.

– Так по закону же карточные долги не… – начал Митяй и сразу замолчал. – Расписка была не карточная, так⁈ Что-нибудь вроде «на покупку пеньки, древесины и стада коров»?

– Твоя очередь, – сказал я. – Про расписку догадался или видел уже такие?

– Видел, – хмуро отозвался Митяй. – Известное дело. Попался один хитрый жук на горячем, хотел в скобяной лавке кассу обчистить, там его и взяли. И расписку у него такую нашли. Насели, мол рассказывай, что да как. А он уперся, мол, настоящая расписка, вот вам крест, хотел стадо коров купить. Как же, стадо коров… Куда ему стадо, он угол снимает у вдовы в Рыбацкой слободе… А Герман Петрович тогда сказал, что дело ясное. Мол, в карты проигрался, вот ему и всучили расписку эту.

– А фамилия там была, часом, не Мазурин? – спросил я.

– Что еще за Мазурин? – насторожился Митяй.

– Погоди, ты еще свою карту не выложил, – хитро прищурился я. – Что за хитрый жук? Что было в расписке?

– Ты про свою расписку тоже не сказал! – огрызнулся Митяй.

– Считай, что сказал, – хмыкнул я. – Так кто был кредитором того хитрого жука? Мазурин?

– Ну, Мазурин, – согласился Митяй. – Только толку-то? Пшик это один, а не карта. Нет никакого Мазурина. В природе не существует… То есть, существует, вот только тот Мазурин должен сейчас на поселении в Сибири проживать, а вовсе не по Заволжску разгуливать.

– Откуда информация? – спросил я.

– Герман Петрович сказал, – хмыкнул Митяй. – Так, между делом. Мол, фамилия говорящая. Мазурин, мазурик. А взялись искать этого Мазурина, так не нашли никого. И жук этот наш не раскололся, где в карты играл.

– Где ваш жук играл не скажу, а Кузнецов играл в Клубе Приказчиков, – сказал я, пристально глядя в лицо Митяя.

Тот присвистнул.

– Эвона как… – покачал головой. – Значит, следующая карта опять моя, раз ты про Клуб Приказчиков сказал… Значит, Кузнецов этот твой задолжал жуликам и решил вдову обобрать, чтобы с долгом расплатиться. Получается, твоего Полотно он по башке и тюкнул?

– Может и он, а может и нет, – покачал головой я. – Ты же следователь, понимать должен, что таким делам доказательства нужны.

Мы спорили, разговаривали, раскладывали факты так и эдак. Выдвигали версии, аргументы и контраргументы. Знал Митяй действительно не особенно много, как он и предупреждал. Но живая беседа всегда помогает взглянуть на историю под другим углом. Под которым раньше в голову бы даже не пришло.

– На что им лавка, раз они в карты людей жулят? – спросил он.

– Лавка с пустыми ящиками, – напомнил я.

– Аферу какую-то планируют, не иначе, – добавил Митяй. – Сорвут куш, и по тапкам!

– Понимаешь теперь, почему я тогда в Балагане не хотел ничего говорить? – хмыкнул я.

Митяй насупился и промолчал.

– Брать их надо, – сказал он. – Только Герман Петрович мне не поверит, а у меня руки коротки.

– Придумаем что-нибудь, – сказал я. – Только надо выяснить, что за аферу они планируют, и взять их на горячем.

Расстались мы уже во вполне приятельских отношениях ближе к полуночи. Оказавшись в непроглядном мраке заволжской улицы, я решил, что визит к земскую больницу придется все же отложить на завтра. Тем более, что с неба начал накрапывать дождик.

Вернувшись домой, я зажег свечу и достал из внутреннего кармана конверт, который жег меня с самой встречи с Сычевым. Пламя свечи бросило на гладкую дорогую бумагу оранжевые блики. Помедлив несколько мгновений, я решительно сломал сургучную печать и развернул конверт.