Текст книги "АдвокатЪ 3 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Саша Фишер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Глава 21

Я замолчал и посмотрел на него с выражением самого искреннего восхищения. Мой тон был до омерзения вежлив и полон почтения. Говорил я без запинок, выдавая вместо фактов эту импровизацию. Но судя по его побагровевшему лицу, я попал в самое яблочко, хотя и не назвал ни единой даты.

Пенсне слетело с переносицы и повисло на цепочке. На лице – мучительная работа мысли и даже ни тени сомнения в том, что въедливый юнец ни разу в глаза не видел этого документа. В котором стоит его подпись.

Он не может сказать, что ошибся датой – это подлог. Не может сказать, что вскрытия не было вовсе и тифа он в глаза не видел – это уголовное преступление. Было почти слышно, как скрипят шестеренки в его голове, придумывая логичное оправдание.

Он заговорил быстро, нервно постукивая пальцами по столешнице:

– Ах, вот вы о чем. Понимаю ваше юридическое смущение. Но медицина, юноша, не всегда укладывается в ваши римские догмы. Вскрытия в полном смысле этого слова я, разумеется, не производил.

Я удивленно вскинул брови:

– Но как же? При инфекционной горячке – и без вскрытия? Без исследования брюшной полости? Это же ювелирная работа – вот так, на глаз, определить тиф, да еще и исключить всякую иную причину скоропостижной смерти!

Штольц наклонился ко мне и понизил голос. Он смотрел на меня как на сообщника, которому сейчас откроют страшную, но выгодную тайну.

– Вы должны понять, молодой человек. Меня вызвали уже post factum. Картина была… не вполне типична для тифа, тут вы правы. Но поймите и другое. Ваш опекун был вне себя от горя. Ваш отец был найден без признаков жизни. Вокруг никого, только запертая дверь. И ни малейших следов сыпи, никакой предшествующей лихорадки, о которой говорила бы прислуга. Но ведь нужно было выдать свидетельство, чтобы по-христиански похоронить человека, а не отдавать тело на поругание в анатомический театр! Я пошел навстречу вашему опекуну, чтобы не травмировать родных, и указал тифозную горячку – болезнь, от которой, увы, умирают часто и которая не вызывает лишних вопросов у полиции. В этом был акт гуманизма!

Он замолчал, тяжело дыша. Он сам, добровольно, выложил мне все, что я хотел знать, приняв мой интерес за глупую формалистику юриста-недоучки.

– Понимаю, – медленно произнес я, глядя в пол. – Значит, никаких внешних повреждений, следов борьбы или… чего-то инородного, что могло бы заставить полицию усомниться в естественном ходе событий?

– Какие повреждения? Бог с вами! – Штольц нервно рассмеялся. – Человек просто упал, сердце встало. Причина могла быть какой угодно, но Сергей Аполлонович просил написать «горячку», чтобы не было досужих сплетен. Я осмотрел тело при опекуне и горничной, констатировал смерть и тут же выписал предварительное заключение. Тиф так тиф, бумага все стерпит.

Я встал. Улыбка сошла с моего лица. Я получил всё, что нужно. Тифа не было. Вскрытия не было. Смерть была скоропостижной, и опекун выбрал удобный диагноз.

– Благодарю вас, герр Штольц, – я взял со стола свежеподписанное справку о добром здравии и ясном рассудке. – Вы рассеяли мои сомнения. Это действительно был просто акт гуманизма. Я восхищен вашей практической хваткой.

Штольц облегченно выдохнул и даже попытался похлопать меня по плечу, но я ловко отстранился, надевая котелок.

– Не стоит благодарности. И… юноша, – добавил он, чуть прищурившись, – не ворошите прошлое. Это вредно для душевного здоровья, о котором я только что выдал вам справку.

– Непременно последую вашему совету, – усмехнулся я, выходя в коридор.

Доктора Лебедева я застал на крыльце его дома. Он только что вернулся из полицейского управления, и лицо его, обычно спокойное и ироничное, несло на себе печать усталости и облегчения одновременно. Марья впустила нас внутрь, и доктор жестом пригласил меня следовать за собой в свой кабинет.

Он швырнул на стол сюртук и потянулся к графину с водой.

– Ну что ж, Аркадий Ильич, – выдохнул он, вытирая усы платком, – кажется, ваша фортификация выдержала. Следователь бумаги принял, вопросами не мучил, больше всё о том прохвосте Жюле выспрашивал. В «Якорь» отзыв свидетельства я отправил заказным письмом с уведомлением. Теперь, бог даст, обойдется без каторги.

– Вы всё сделали верно, Николай Степанович, – начал я. – Но позвольте спросить, а что дальше? Вы засвидетельствовали свою невиновность, это прекрасно. А что же наши друзья – Сычев, что обхаживал вас, и его ручной опознаватель?

Доктор устало махнул рукой.

– Это уж, голубчик, забота полиции. Пусть господин пристав теперь чешет в затылке. Мое дело – больные, а не ловля жуликов. Я своё имя очистил.

– Очистили, – согласился я, подходя к столу и упираясь в него пальцами. – Но оставили занозу. Полиция, при всем моем уважении, может искать их месяц, другой, а то и вовсе спугнуть раньше времени. А главная улика-то где? Ваше свидетельство у них на руках. Да, оно уже аннулировано, но они-то об этом не знают! Они уверены, что бумага чиста, как слеза младенца, и что страховая контора только и ждет, чтобы им выдали куш.

Я перевел дыхание и четко проговорил:

– Николай Степанович, я предлагаю не ждать у моря погоды. Нужно взять их с поличным. Устроить засаду. И вы, именно вы, должны предложить это следователю.

Доктор поперхнулся водой и уставился на меня, как на буйнопомешанного.

– Аркадий, побойтесь бога! Какая засада? Вы предлагаете мне, лекарю, изображать полицейского агента? Бегать по крышам с револьвером? Это чистой воды авантюра!

– Ничуть, – я позволил себе улыбнуться краешком губ. – Это чистой воды юриспруденция. И называется она – «содействие следствию при производстве оперативно-розыскного мероприятия». Послушайте план. Следователь, которому вы уже передали заявление, явно заинтересован в поимке шайки. Мы предложим ему инсценировать открытие временной конторы страхового общества «Якорь». Настоящий-то офис мошенники знают, туда они не сунутся, чувствуя опасность. А тут они получат весточку – через подставное лицо, конечно, – что, дескать, в городе открылось отделение для ускорения выплат по крупным несчастным случаям. И что бумаги, поданные ранее, нужно подтвердить на месте, в новом присутствии.

Глаза доктора слегка расширились. Он отставил стакан.

Я видел, как Николай Степанович борется с собой. Врач, гуманист, человек, привыкший лечить, а не ловить. Но оскорбленное достоинство и чувство справедливости, помноженные на недавний страх, делали свое дело.

– А если они не клюнут? – спросил он глухо. – Если почуют западню?

– Клюнут, – отрезал я. – Жадность – самый сильный наркотик. Они уже потратили нервы, время, деньги на подготовку. Они видели тело, у них на руках подписанный вами акт. Они уверены, что победа близка. Им осталось только получить свое. В такой момент люди слепнут. А мы просто поставим зеркало у них перед носом, и они сами в него врежутся.

Я подошёл к доктору и, глядя ему прямо в глаза, добавил тише:

– Поймите, Николай Степанович. Пока они на свободе, над вами всегда будет висеть тень. Кто-то шепнет: «А может, доктор-то был с ними заодно, да вовремя соскочил?». Только громкий, публичный провал всей их махинации, с вами в роли свидетеля обвинения и спасителя казенного интереса, поставит точку. Это не авантюра, это ваша индульгенция. И самая надежная страховка от будущих сплетен.

Доктор долго молчал, поглаживая бородку и глядя на графин с водой. Потом резко выдохнул и взял со стола перчатки.

– Черт с вами, юный искуситель, – проворчал он, но в глазах его уже загорелся холодный, решительный огонек. – К следователю? Идемте. Но если нас там поднимут на смех, я вас лично высеку, невзирая на ваше дворянство.

Идти было недалеко: съезжий дом, где квартировал судебный следователь Герман Петрович, стоял на той же улице, что и дом доктора, только ближе к Волге. Двухэтажное казённое здание из желтого кирпича, с облупившейся штукатуркой и вечной лужей у крыльца.

Внутри съезжего дома пахло казенными чернилами, махоркой и сыростью. Дежурный городовой, узнав доктора, молча кивнул и ткнул пальцем на лестницу. Мы поднялись на второй этаж. Перед обитой потертым сукном дверью висела табличка: «Судебный следователь 1-го участка заволжского уезда Герман Петрович Завьялов. Прием отъ 10 до 2». Часы показывали половину третьего, но дверь была приоткрыта.

Я постучал. Из-за двери донеслось низкое, усталое: «Войдите».

Камера следователя представляла собой комнату, разгороженную надвое высоким барьером. Барьер отделял «присутствие» – стол для посетителей, несколько венских стульев и вешалку – от «святая святых», где за массивным дубовым столом восседал сам хозяин. Стол был завален синими папками с надписью «ДѢЛО», пухлыми томами Свода законов, огарками свечей в медных подсвечниках и непременным бронзовым орлом на чернильнице. На стене, над головой следователя, висел портрет Государя Императора Александра Александровича, а по бокам – литографии судебных деятелей эпохи реформ: Кони, Плевако, еще кто-то.

Сам Герман Петрович, знакомый мне еще по той памятной встрече у постели Александра Сергеевича, яростно скрипел пером. Перед барьером, на стуле для просителей, сидел Митяй и делал вид, что переписывает бумаги. Увидев нас, он едва заметно дернул уголком рта – обозначил улыбку, но тут же погасил ее, склонившись над столом.

– Честь имею, Герман Петрович, – доктор шагнул вперед, снимая фуражку. – Простите за неурочный визит. Я с новостями по своему делу и с… некоторым предложением.

Следователь поднял голову, отложил перо и оглядел нас. Взгляд его задержался на мне. Он меня как будто узнал, но пока не припомнил, где и при каких обстоятельствах видел.

– Доктор, рад видеть вас в добром здравии. А это кто с вами? – кивнул он на меня.

– Аркадий Ильич Голенев, – я учтиво поклонился. – Сосед и, если позволите, добровольный помощник Николая Степановича в этом деле. Изучаю право, готовлюсь к университету.

– Ах да, вспомнил, как же… Коллега… – хмыкнул Завьялов, переводя взгляд на своего помощника. – Митяй, ты бумаги-то переписал?

– Так точно, Герман Петрович, почти закончил, – пробормотал Митяй, не поднимая головы. Мы с ним старательно избегали смотреть друг на друга.

– Ну, раз почти – иди, займись чем-нибудь в архиве. У нас разговор конфиденциальный.

Митяй вскочил, сгреб бумаги и, бросив на меня мимолетный, совершенно пустой взгляд, выскользнул за дверь. Мы остались втроем. Следователь жестом пригласил нас садиться.

– Я вас слушаю, господа. Что за предложение?

Я кивнул доктору, предоставляя ему право начать. Николай Степанович, чуть нервничая, изложил суть: заявление подано, свидетельство аннулировано, мошенники на свободе, но уверены, что их план работает. И тут я вступил, четко и по пунктам обрисовав идею с подставной страховой конторой.

Завьялов слушал молча, барабаня пальцами по столу. Когда я закончил, он тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула.

– Господин Голенев, вам сколько лет, напомните?

– Семнадцать, – ответил я спокойно. – Но это не мешает мне знать статьи Уложения о подлоге и мошенничестве. И понимать, что без улик, взятых с поличным, процесс против этой шайки может затянуться на годы.

– Дерзко, – отрезал следователь. – Слишком дерзко. Ложная контора, переодетые полицейские… Это пахнет провокацией. А провокация, юноша, судом не поощряется.

Видно было, что сама идея действовать на опережение, использовать частных лиц – ему, старому служилому юристу, претит. Но что-то в его глазах уже зажглось. Профессиональный азарт? Или просто усталость от рутинной бумажной работы?

– Допустим, – проговорил он медленно, – допустим, это может сработать. У меня есть два расторопных городовых и жандармский унтер-офицер, старый знакомый. Они будут в штатском, изобразят… ну, скажем, просителей, ожидающих своей очереди. В задней комнате будут ждать понятые и еще двое полицейских. Кроме того, подставная контора не должна выглядеть как новодел. Нужна мебель, вывеска, бумаги… – он вдруг хитро прищурился. – Вы говорите, сотрудники настоящей конторы в отъезде?

– Все верно, – кивнул я.

– И они квартируют в помещении речного управления, – задумчиво проговорил Герман Петрович и посмотрел сначала на доктора, а потом на меня. – Ладно. Допустим. Допустим, вашу идею можно реализовать. Но как мошенники узнают о том, что контора открылась? Вы собираетесь просто взять и сказать им об этом? Я бы на их месте поостерегся.

– Думаю, можно поступить так, – сказал я. – Прежде всего дать объявление в «Торговые записки» о том, что «Якорь» открывается раньше срока. А во-вторых отправить уведомление с курьером. Хотя бы того же Митяя послать. Мол, оповещаем своих клиентов, что мы открылись, добро пожаловать.

Завьялов помолчал, пожевал губу. На лице его отразилась нешуточная борьба. С одной стороны, это мероприятие требовало некоторых организационных усилий и успеха вовсе не гарантировало. С другой – это была возможность быстро и громко провернуть дело, взять мошенника с поличным.

– Я думаю, что наше с доктором участие лучше не афишировать, – сказал я. – Мошенники могут что-то заподозрить. Да и вообще, у вас ведь в подобных операциях гораздо больше опыта.

Герман Петрович медленно кивнул.

– Вы разумный молодой человек, – сказал он. – Не то что…

Он бросил взгляд в ту сторону, куда ушел Митяй.

– Доктор, вы останетесь на пару слов, – сказал Герман Петрович. – А вас, господин юрист, попрошу подождать в коридоре.

Я поклонился и вышел. В коридоре, у окна, стоял Митяй и делал вид, что его чрезвычайно интересует вид за окном. Услышав мои шаги, он обернулся.

– Ловко вы его, – с кривой усмешкой сказал он. – Такая авантюра, я уж думал, что он на смех вас поднимет. Мол, ноги бить еще…

– Каждому хочется иногда быть героем, – хмыкнул я.

Но на душе было неспокойно. Возникало чувство, что я чего-то не учел, чего-то очень важного. И это может в скором времени неприятно аукнуться.

В это же время в гостиной подворья на Марьином спуске

В камине уютно потрескивали березовые поленья, но свет их тонул в резком, концентрированном круге от большой керосиновой лампы под зеленым абажуром, стоявшей на круглом столе.

Сычев вошел бесшумно. Остановился на мгновение, поправляя манжету, и уловил последний, оборванный на полуслове шепот Дарьи Павловны. «… занялся разом с двух концов, там и смоляные бочки были…» Голос ее, низкий и грудной, осекся, едва скрипнула дверная петля. Всеволод Саввич стоял к ней вполоборота, заложив большие пальцы за проймы атласного жилета. Свет лампы скользнул по его массивному, гладко выбритому черепу, оставив глубокие тени в глазницах, и хищно блеснул в черных агатах глаз Никифоровой.

– Сычев, – Морозов произнес это без вопросительной интонации, словно припечатал. – Легок на помине. У тебя вид, будто ты покойника в своем платяном шкафу обнаружил.

Сычев растянул тонкие губы в подобие улыбки, но глаза, цепкие и острые, оставались холодными. Он прошел к столу, не снимая перчаток, и брезгливо сдвинул в сторону расписную фарфоровую пепельницу, полную окурков.

– Покойники, Всеволод Саввич, имеют дурную привычку обнаруживаться в самые неподходящие моменты, – произнес он манерно, растягивая гласные. – И часто не в шкафах, а гораздо ближе, чем хотелось бы.

Дарья Павловна медленно опустилась в вольтеровское кресло, зашуршав юбками. Она молча взяла мундштук слоновой кости, вставила новую папиросу, но закуривать не стала – просто вертела его в пальцах.

Повисла тишина, тяжелая, как вода в омуте.

– Я навел справки о нашем друге из департамента, – заговорил Сычев, прохаживаясь вдоль стола. – Бумаги будут готовы в срок. Субсидия ляжет на наш карман, как перезрелая груша с ветки.

– Тогда отчего ты так мрачен, голубчик? – усмехнулся Морозов.

Сычев остановился. Он смотрел в огонь камина, и пламя отражалось в его зрачках, делая лицо похожим на застывшую маску античного трагика.

– Субсидия – дело бумажное, – сказал он тихо. – Бумага все стерпит. А вот кровь… Кровь терпит не всегда.

Морозов нахмурился. Желваки заиграли на его квадратной челюсти.

– Ты о чем?

– Я, знаете ли, Дарья Павловна, – Сычев повернулся к женщине, игнорируя вопрос Морозова, – вспомнил сейчас одну поучительную историю. Старую, как сама Сибирь, но оттого не менее полезную для нынешних ушей.

Дарья Павловна медленно выдохнула струйку дыма, которую она, оказывается, уже успела вдохнуть.

– Вы сегодня на редкость театральны, Сычев. Что за история?

– История о ватаге «Камского Змея», – Сычев присел на подлокотник дивана, достал портсигар и принялся постукивать папиросой по серебряной крышке. – Слышали, небось? Лет пятнадцать назад гремели по всей Волге и Каме. Брали всё: баржи с купеческим товаром, почтовые тройки, банковские конвои. Дерзкие были ребята, умные. Атаманом у них был некто Полозов, бывший штабс-капитан, зверь в человеческом обличье. Они подготовили дело века: золотой обоз с приисков. До медяка всё рассчитали, осели в уездном городишке, пустили слух, что они артельщики-подрядчики.

Сычев чиркнул спичкой, и на мгновение его лицо с острыми скулами и тонкими, щегольски подкрученными усиками озарилось дрожащим светом.

– Всё шло как по маслу, – продолжал он. – Но за неделю до дела Полозов тайно от ватаги купил роскошный выезд. Четверку вороных, по три тысячи за голову. Чтобы, значит, после куша сразу пересесть с телеги на рессорную коляску и укатить в Москву, бросив подельников разбираться с награбленным. И, что хуже всего, он по пьяной лавочке зарубил топором местного околоточного надзирателя, который слишком много расспрашивал. Скрыл это от своих.

Он замолчал, стряхивая пепел прямо на ковер.

Дарья Павловна подалась вперед. Глаза ее, черные и бездонные, смотрели на Сычева с холодным интересом.

– И что же стало с той ватагой?

– А то и стало, – Сычев усмехнулся, – что правую руку атамана, опытного медвежатника по кличке Шило, насторожило это дело. Сначала лошади. Откуда у «артельщика» такая роскошь? Потом пропавший полицейский чин. В городе поднялся шум. Шило напрямую спросить побоялся, Полозов был скор на расправу, зарезал бы не глядя. Но Шило был себе на уме. Он понимал, если атаман начал путать мокрые дела с чистыми, да еще и готовит себе пути отступления втайне от других, – пиши пропало.

Сычев поднял взгляд на Морозова и проговорил со вкусом, чеканя каждое слово:

– В ночь перед делом золотого обоза, когда Полозов спал без задних ног, Шило перерезал ему горло прямо в постели. Просто и без затей. Подельники его поддержали. Ватага разделилась, обоз не взяли, а через месяц их всех переловили на Казанском тракте. Полозовская кровь их выдала.

Папироса в мундштуке Дарьи Павловны хрустнула – она сломала ее пальцами.

– К чему вы клоните? – спросила она ледяным тоном.

– Я ни к чему не клоню, сударыня, – Сычев склонил голову набок, рассматривая напряженную спину Морозова. – Я просто вспомнил старый анекдот. Но, знаете, что самое смешное? Всё это дерьмо выплыло наружу именно из-за лошадей. Из-за проклятых лошадей, которые стояли в сарае и ржали на всю округу. Будь Полозов чуть умнее и чуть менее жаден, он бы не стал высовываться с тайными покупками. Сидел бы, как мышь под веником.

Морозов резко повернулся. Лицо его побагровело, глаза сузились. Он был страшен в своем гневе, но Сычев видел, что Всеволод Саввич испуган.

– Ты на что намекаешь, канцелярская твоя душа⁈ – рявкнул Морозов, ударив кулаком по столу так, что лампа покачнулась. – Думаешь, я не вижу твоих экивоков? Думаешь, я буду оправдываться перед тобой, как гимназистка перед директором⁈

– А я разве прошу оправданий? – ласково удивился Сычев. – Я просто подметил, что у тебя, Всеволод Саввич, во дворе, под свежим сеном, кажется, завелась превосходная тройка гнедых.

В гостиной повисла звенящая, готовая лопнуть тишина. Дарья Павловна встала и отошла к окну, отделившись от мужчин стеной молчания.

Морозов тяжело дышал. Он понял, что попался. Отрицать было глупо – Сычев явно видел лошадей сам или через своих ищеек. Морозов посмотрел на свои кулаки, лежащие на сукне стола, разжал их и нехотя, словно выплевывая кость, бросил:

– Допустим. Купил. Это мое личное дело. Для дела может пригодиться… для быстрого отхода, если что пойдет не так. Я не перед тобой отчитываюсь.

– Быстрого отхода? – Сычев поднял одну бровь. – То есть, в случае тревоги, ты планируешь унестись в коляске, оставив нас с Дарьей Павловной ловить извозчика?

– Хватит! – голос Дарьи Павловны хлестнул, как удар бича. – Вы оба. Сейчас не время грызться. Деньги почти у нас в кармане.

Сычев молчал. Он смотрел на багровую шею Морозова, на его жилистые руки, сжимающиеся в кулаки, и не мог заставить себя задать следующий вопрос. Самый важный.

Сычев понимал, что он, мошенник до мозга костей, человек, который может разорить дюжину семей росчерком пера и глазом не моргнуть, никогда не сможет уважать убийцу. Кровь – это грязь. Кровь оставляет следы.

Спросить прямо он не решился. Но взглянув в налитые кровью глаза Морозова, Сычев увидел там смерть. Прямой вопрос сейчас стоил бы ему пули или удара тяжелым пресс-папье в висок.

– Я понял тебя, Сычев, – тихо, почти шепотом проговорил Морозов. Он внезапно успокоился. – Ты просто трус.

– Я не трус, Всеволод Саввич, – так же тихо ответил Сычев, поднимаясь с подлокотника. – Я осторожен. И я предупреждаю: еще одна ошибка, еще одна капля крови, которая долетит до ушей полиции, – и наш куш превратится в виселицу. А я, в отличие от камского Змея Полозова, предпочитаю спать не с перерезанным горлом, а на хороших простынях, в окружении денег.

Сычев развернулся, поправил лацкан сюртука и, не прощаясь, вышел в темную анфиладу.

В гостиной остались двое.