Текст книги "АдвокатЪ 3 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Саша Фишер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4

– Молодой человек примерно ваших лет, высокий, стройного телосложеия, темные вьющиеся волосы до плеч… – начал описывать Миллер. – Имени своего он не назвал, так что… Аркадий Ильич, я по вашему лицу вижу, что вы узнали этого человека.

– Да, узнал, – кивнул я, размышляя. Узнать в этом описании Никиту Кочкина не составило особого труда. Неясно было только, от кого исходила инициатива такого щедрого подарка – от него самого или от кукловодов. Впрочем, значения это не имело, потому что принимать его я не собирался.

– Вы знаете, этот молодой человек оставил мне пожелания, касательно вашего костюма, – неуверенно продолжил Миллер.

– Это неважно, – покачал головой я. – Могу даже предположить, что он сказал. Что-нибудь про парижскую моду, лучшие ткани и столичный шик?

– Ммм, надо признать, что его гардероб подобран… довольно вызывающе, – произнес Миллер.

– Давайте я поставлю точку в этом недоразумении, – сказал я. – Господин Миллер, я не намерен пользоваться ни этим задатком, ни рекомендациями моего так называемого посыльного. И предлагаю вернуться к той точке, на которой мы с вами остановились, когда говорили о хорошем добротном сюртуке.

Миллер вздохнул с видимым облегчением, вытер тыльной стороной ладони испарину со лба.

– Однако… Что мне делать теперь с этим задатком? – спросил он, положив перед собой на раскроечный стол две крупные золотые монеты.

– Я не хочу ставить вас в неловкое положение, господин Миллер, – сказал я после секундного размышления. – В вашей книге два империала записаны под моим именем. Так что впишите следом, что задаток сей я забрал, отказавшись от первоначального заказа. И при встрече с моим так называемым посыльным я сам их ему и верну. А мы с вами сейчас сформируем новый заказ, более подходящий моему социальному статусу и роду занятий.

Лицо Миллера окончательно посветлело. Он перенес свой журнал на конторку, открутил крышечку чернильницы и быстрым росчерком вписал в книгу новую запись. Потом повернулся ко мне.

– Ну-с, в таком случае, давайте приступим, – сказал он с улыбкой. – К слову, у меня имеется отрез аглицкого сукна темно-синего цвета. Для кого-то крупнее вас его будет недостаточно, однако ваше на ваше сложение в самый раз придется…

Наблюдать за работой профессионала в любом ремесле – это истинное удовольствие. Он жестом пригласил меня на середину комнаты, где было светлее всего. Там, на чистом половике, он указал мне встать ровно.

– Ну-ка, скидывай свой сюртучишко, не побрезгуй, – уверенным тоном заговорил он. – Сейчас мы с тебя правильную мерку снимем. Руки по швам, дыши, но не надувайся. Разговор будет долгий и обстоятельный.

Он достал с полки истертую книжечку заказов, огрызок карандаша и полотняный сантиметр с медными заклепками. Началось священнодействие.

Сначала он обмерил грудь, чуть натянув сантиметр под лопатками. Записал. Затем талию, плечи, длину спины до пояса. Руки его двигались быстро, но бережно. Он что-то бормотал под нос: «Не сутулься… правое плечо чуток ниже, запомним…».

– Значит, так, – заговорил он, не прекращая измерений. – Фигура у вас юношеская, худая, но кость уже широкая, развернетесь к двадцати годам. Чтобы не выглядеть глистой в чехле, фасон выберем строгий, классический, это всегда в цене. Никаких тебе коротких модных пиджаков, только длинный сюртук, до середины бедра, благородного темно-синего цвета. Синий, он, брат, идет и в пир, и в мир, и в добрые люди.

Он взял сантиметр и начал обмерять руку от плеча до запястья.

– Лацканы сделаем умеренные, не бархатные, а из того же сукна, с аккуратным шелковистым отливом. Сюртук должен сидеть так, чтобы ты его накинул и забыл, что он на тебе есть. Нигде не тянуло, не морщило. На это уйдет не меньше трех примерок, дело тонкое. Жилет закажем из того же материала, что сюртук, но спинку сделаем из атласа, шелкового, под цвет.

– А брюки? – я повернулся к Миллеру.

Портной уже опустился на одно колено, снимая мерку длины ноги. Он усмехнулся:

– Брюки нынче носят навыпуск, без штрипок. Это удобнее и современнее, чем заправлять в сапоги. Сошьем из легкой серой шерстяной фланели, в мелкую, едва заметную полоску.

Он поднялся с колена, кряхтя, и сделал последние пометки в книжечке. Затем снял очки и пожевал дужку, разглядывая меня словно чистый холст.

– Итого, сударь мой, по цене выйдет так: сюртук с полной обработкой – восемь, жилет – три, брюки – пять с полтиной. Итого шестнадцать рублей и пятьдесят копеек.

Я молча кивнул в знак согласия, достал из внутреннего кармана конверт и отсчитал нужную сумму.

– Еще мне нужен ваш совет, господин Миллер, – сказал я. – Одного только хорошего костюма недостаточно. Вы знающий человек, можете мне подсказать, где мне обзавестись рубашками, исподним и прочими аксессуарами, чтобы меня и как липку не ободрали, и качество при этом было пристойное?

– Присядем, – Миллер провел меня к небольшому столику у окна и усадил на мягкий пуфик. И заговорил уже не как мастер с заказчиком, а как умудренный опытом дядька с племянником. – Исподнее и рубашки. Забудьте дорогу в ряды к купцам-барышникам, там берут втридорога. Ступайте в Старый Гостиный двор, в лавку к купцу Герасимову, что в углу, под вывеской с золотым гребешком. У него товар для среднего сословия, без обмана. Белье берите голландского полотна, оно и тело дышит, и стирку держит. Рубашек купите три: две дневных, строгих, с пристяжными воротничками – одну белую, другую в бледно-голубую полоску. И одну парадную, с грудью-манишкой чуть пожестче.

Он налил себе в стакан воды из графина, сделал глоток и продолжил.

– Аксессуары. Галстук. Берите черный, узкий, вязаный, шерстяной. Никакой шелковой удавки, вы не оперный певец. Запонки и булавку для галстука – в ювелирной лавке Шапиро, что на Соборной. Там лежит недорогой, но достойный агат в серебре. Скромно и со вкусом. Часы непременно нужны, даже если они не золотые. Приличному человеку без часов нельзя. Сходите в часовую мастерскую на углу, спроси от меня старые швейцарские «Мозер», они берут у вдовы какого-то капитана на комиссию. Серебряные, с крышкой. Верный ход и респектабельность за три рубля.

Он оживился, глаза заблестели, было видно, что эта тема ему самому доставляет удовольствие:

– Шляпа. Не вздумайте покупать цилиндр, это смешно и дорого в нашем уезде. Возьмите в той же лавке Герасимова фетровый котелок, темно-серый. Он практичен, не боится дождя и приличествует любому визиту. Перчатки – лайковые, коричневые, без пуговиц.

Он замолчал, наблюдая, как я тщательно записываю все его рекомендации, перевел дух и с улыбкой добавил:

– Приходите на первую примерку через три дня. Увидите, как сюртук начинает обретать душу.

К дому я подошел, когда практически стемнело. После визита к Миллеру, моя конура показалась еще более тесной и сырой, чем обычно. Словно за сегодняшний день я из нее вырос, и она стала мне мала, как прошлогодний школьный пиджак старшекласснику. Пожалуй, улучшить свои жилищные условия будет следующим шагом, над которым стоит задуматься. Прежде всего, можно обсудить этот вопрос с Сергеем Аполлоновичем. В своем желании ускорить мою дееспособность он вряд ли испытывает желание меня облагодетельствовать. Но его истинные мотивы в этом вопросе значения не имеют. Пока что он всем своим видом показывает, что он желает наладить со мной отношения. А значит имеет смысл и в этой области проверить границы допустимого в этом доме.

Предпочтительнее, конечно, было бы и вовсе обзавестись автономным жильем, но изучение этого вопроса все же требует времени, а мое нынешнее дело не терпит даже часового промедления.

Я вышел во двор, потянул носом воздух. Из приоткрытой двери кухни пахло чуть подгоревшим хлебом и картофельной похлебкой. Желудок напомнил мне, что настало время ужина.

Изнутри кухни доносились голоса моих пацанов. Я приоткрыл дверь и шагнул внутрь. Все четверо сидели за столом, перед ними была миска с печеной картошкой. Пелагеи не было.

– … а там – утоплый! – страшным голосом рассказывал Федька. – Не разбухший, не объеденный раками, а ровно живой лежит. Глаза закрыты. И одет чисто, по-купечески: сапоги яловые, кафтан синий, и борода рыжая, колечками. А в бороде той – золотая монета вплетена. Империал.

– Врешь! – хмыкнул недоверчивый Витька Куница. – Какой дурак золото в бороду вплетет? И как он утоп, если в сапогах? Утоплые всегда босые, течением обувку сдирает.

– А вот и не брехня! – горячится Федька. – Дядя Еремей, с перевоза который, сам видал. Говорит, не простой это человек. Это, говорит, из тех, что себя Волге-матушке продали.

– Это как? – ахнул Сенька, подавшись вперед.

– А так. Говорят, в старые времена, еще когда прадеды наши под барином ходили, был тут купец один. Жадный – страсть. Судно у него затонуло с товаром, вот он и пошел на Кривую протоку в полночь, на Великий Четверг. Крикнул в воду: «Водяной, выручай! Достань мне добро со дна, а я тебе в уплату – себя отдам, когда час пробьет!» Водяной ему товар-то и выволок на берег.

Тут Федька заметил меня, смутился и замялся.

– Нам Пелагея разрешила, – тут же принялся оправдываться он. – Печеная картошка остались еще со вчера, она сказала, что добру пропадать, и нас позвала…

– А что там дальше с этим купцом было? – спросил я, усаживаясь за стол.

– Дак это… помер он, – уже растеряв задор, промямлил Федька. – Его потом схоронили, вот только паводком погост размыло, ну и… вот.

– А империал куда делся? – тут же вклинился Сенька.

– Дак его же рыбак один из бороды сразу выпутал, – не очень уверенно ответил Федька.

– И что с тем рыбаком? – продолжал допытываться Сенька.

– Утоп тоже, – Федька взял из миски картофелину и принялся очищать. – Нехорошее это золото. Подводный царь к себе так на службу заманивает. Взял монету, значит согласился, тут царь тебя к себе и приберет.

– А вот и не царь! – неожиданно подключился Гришка Щур. – Это утоплый сам его утащил. Им же там скучно на дне, вот и тащут туда всякого…

– Не, ежели царь подводный, то это как-то почетнее будет, – задумчиво проговорил Сенька, крутя пальцами, будто у него в них и правда монета зажата. – А ну как и в этот Великий Четверг утоплого того вытянут? И монета все еще в бороде?

– Чур тебя, Сенька, – отмахнулся Гришка. – Что за истории про утоплых… Барин, может у тебя задание какое есть? А то сил уже нет эти все страти слушать…

– Есть у меня задание, – усмехнулся я. – Но тоже про утоплого.

– Вот же пропасть… – насупился Гришка.

– Не переживай, монеты из бороды вытаскивать не придется, – рассмеялся я. – Значит так, парни. Пятнадцатого марта у пристани утоплого нашли. И опознали его как некоего Викентия Саввича Карманова.

Мои пацаны молча внимали, Федька даже про картошку очищенную в своей руке забыл.

– Сенька, давай с тебя сегодня начнем, – сказал я. – Задание такое. Поспрошать по городу, что про этого Карманова болтали. Слухи, сплетни, не рассказывают ли каких баек, вроде этой вот, с империалом в бороде. В общем, кто был таков, чем прославился, и шепчется ли кто, что утопнуть ему помогли…

– Эх, империальчик из бороды я бы все же прибрал… – вздохнул Сенька. – Чего добру пропадать? А мне бы сгодился…

– Только уговор! – я прищурился. – Лишнего не выдумывать! Что болтают, так и мне и пересказать!

– Лааадно, – Сенька тоже схватил яйцо и принялся чистить.

– Теперь ты, Гришка, – сказал я. – Ты у нас парень въедливый и основательный. Разузнай, осталась ли у этого Карманова родня. Если осталась, отыщи, где живут. Понял?

– Понял, – услышав задание, Гришка приободрился. Обрадовался, видимо, что с утопленником ему дел никаких иметь не придется.

– Так, Федька, к тебе вопрос, – я повернулся к нему. – Что там с тем сараем лодочным, про который ты разузнать должен был? Запамятовал?

– Ну… В общем… – замялся Федька. – Я тогда еще ткнулся вроде как, но…

– Ладно, не оправдывайся, – отмахнулся я. – Возьмешь Витьку с собой. Вдвоем вам сподручнее будет. Значит, разузнайте, что болтают о том, кто этот дом купил. И кто видел, как прежний хозяин из города уезжал.

– А ежели он тоже утоп⁈ – страшным голосом проговорил Сенька.

Гришка тут же нахохлился, и лицо его стало замкнутым.

– Все поняли? – спросил я, не дав Сеньке проявить его бурную фантазию.

Парни синхронно кивнули.

– Вот и отлично, – сказал я. – Значит завтра вечером доложите, что собрать получится.

Я встал и заглянул в теплую еще печку. Вытянул оттуда чугунок, открыл крышку. Так и есть, обоняние меня не обмануло. На дне еще оставалась гуща от похлебки из разварившегося картофеля и жареного лука.

Вернувшись в свою комнату, я тщательным образом записал свои расходы, посчитал оставшиеся мелкие монетки, добавил к ним пятьдесят копеек сдачи, которые выдал Миллер. Подумал и завел отдельный лист для своих личных вещей, которые еще предстояло приобрести вместе с теми местами, которые Миллер мне присоветовал. Прикинул, с какими своими делами в городе можно совместить походы во все эти магазины. Роскоши тратить на шопинг целый день у меня пока что не было. Записал себе короткую шпаргалку с адресами лавок, чтобы держать ее под рукой.

И только потом перешел к основному делу.

Итак, утопленник Карманов.

Задание собрать общую информацию я парням выдал, сам же собирался заняться прямыми свидетелями опознания. Соваться к приставу мне не по статусу, да и полномочий нет, понятых Лебедев не вспомнил, значит начну с этого Жюля. Верхне-Набережная начинается аккурат от старого Гостиного двора, значит визит в «Волжский Парадиз» можно совместить с походом в лавку Герасимова.

Жюль Карманов, щеголь, с бантом и театральной маской, не хватает мизинца.

Он опознал тело, как родственник утопшего. Нужно уточнить степень его родства, справиться об остальной семье покойника, выяснить, что он знал о страховке.

Я задумался, вспоминая все подробности, которые изложил доктор.

На опознании этот Жюль упомянул обручальное кольцо. Значит покойник был женат.

Гришке я, конечно, дал задание отыскать родню утопшего, но и у этого Жюля об этом тоже нужно спросить, вдруг Гришке не удастся ничего раскопать? На это дело у меня очень мало времени, так что использовать его нужно рационально…

Теперь следующее дело.

Семен Слепнин, бывший хозяин нынешнего «Торгового дома Морозова». В торговых рядах болтают, что он провернул удачную сделку и спешно подался в Симбирск, по другим, которым я доверяю больше, сидит на паперти в накладной бороде, чтобы не узнал никто.

С ним я тоже собирался пообщаться лично, не привлекая пацанов.

Нужно с ним встретиться, разговорить его, выяснить подробности этой удачной сделки.

Действительно ли она была удачной, или его развели по той же схеме, что и Кузнецова?

Я привел бумаги в порядок, сложил все в папку и потушил свечу. Перед тем, как заснуть, подумал, что завтра нужно еще обязательно выбрать момент, чтобы заглянуть к Александру Сергеевичу и полить цветы.

В конторе утром неожиданно обнаружился Павел, хотя на часах еще даже не было восьми. И не просто обнаружился, он склонился над бумагами, старательно водил пером и даже кончик языка для большей сосредоточенности высунул.

– Доброе утро, Павел Ефимович, – поздоровался я, усаживаясь на свое место. – Неужели дело этого балаганщика оказалось таким сложным?

– Да при чем здесь балаганщик? – раздраженно отозвался Павел. – Пишу прошение в Совет присяжных поверенных, но, знаете ли, перо как-то… буксует. Бюрократия эта, черт бы ее побрал, запутана донельзя. Я, как будущий светоч адвокатуры, мыслю категориями высокими, а не этими формулярными крючкотворствами. Посмотри свежим взглядом, может я позабыл чего?

Я встал, подошел к Павлу и принялся читать через его плечо.

– В целом, канцелярит соблюден, – сказал я. – А почему у вас тут клякса на том месте, где нужно указать, в каком именно судебном округе изволите практиковать?

– Ах, это я задумался! – всплеснул руками Павел. – Мысль скакала впереди пера. Волга-то широка, горизонты туманны. Я полагал, можно просто написать «где пожелаю». Я талант универсальный!

– Талант талантом, а территориальная подсудность – дама строгая, – хмыкнул я. – Совет, знаете ли, не любит туманных горизонтов, решат, что вы собираетесь покорять столицы сразу, а стажу-то у вас всего ничего.

– Я полагал, что это неважно… – Павел потер пальцами виски с видом чрезвычайно утомленным и погруженным в думы. – Пять лет стажа все же…

– Хотите, посчитаем пошлины, которые вы можете потерять, ежели совету не понравится ваш «универсальный талант»? – усмехнулся я. – И они оставят ваше прошение без движения?

– Пошлины? – встрепенулся Павел. – Да я готов заплатить, лишь бы отвязаться от этой кабалы! Сколько там? Рублей десять?

Я засмеялся, но тут же придал лицу серьезное выражение. Он точно закончил юридический факультет? Я взял перо из его рук и чистый лист бумаги.

– Ну вот смотрите, давайте я набросаю смету вашего триумфа, – сказал я. – Во-первых, гербовый сбор. Само прошение надо писать на листе в шестьдесят копеек серебром, как для бумаг, подаваемых в судебные места. Сумма пошлины, собственно, за рассмотрение прошения составляет сорок рублей.

– Сорок⁈ Грабёж! За что⁈ – Павел картинно схватился за сердце.

– За честь быть допущенным к сословию, Павел Ефимович, – ответил я. – За то, что ваш патент будет висеть в рамочке и внушать доверие купеческим вдовам. Далее, если Совет, узрев ваши блестящие способности и пятилетний стаж, всё же соблаговолит допустить вас к присяге – впереди расходы посерьезнее. За сам патент – по сорок копеек с листа, а листов там, поверьте, наберется от Совета…

Павел посмурнел еще больше и бросил недобрый взгляд в сторону трехгранной призмы Зерцала Правосудия.

– … плюс извольте приобрести печать, – безжалостно продолжил я. – Личную печать присяжного поверенного. Серебряную, с орлом и вашим вензелем. Это рублей пятнадцать, если не в долг у ювелира.

– Ох… – Павел снова потер пальцами виски.

В этот момент звякнул входной колокольчик, и от двери раздалось деликатное покашливание.

На сей раз распорядитель балагана был не просто нервен. В его облике произошла перемена. Модное пальто было застегнуто небрежно, в петлице торчала засохшая верба, а в руках он вертел не трость, а сложенный вчетверо лист дешевой синей бумаги.

Усевшись на предложенный стул, он первым делом заявил:

– Милостивый государь, должен вам сообщить пренеприятнейшее известие. Павел Ефимович, вы золотой человек и душа чистейшая, но, видит Бог, ваше рвение едва не стоило нам всем спокойствия… Впрочем, я всё уладил. О, будьте покойны, уладил в лучшем виде! Но теперь у нас новый водевиль, и боюсь, на сей раз без вашего личного участия не обойтись.

– Что значит, вы уладили? – взвился Павел Ефимович. – Я составил жалобу в жандармское управление в лучшем виде! «Злонамеренное уничтожение сценического аппарата, повлекшее остановку коммерческой деятельности»…

– Павел Ефимович, вы превзошли себя, – проговорил Мейер. – Настолько, что бумага сия, вместо того, чтобы лечь под сукно, вернулась к местному исправнику с предписанием «разобраться и доложить о безобразиях в балагане во время Великого поста».

Я сдержал смешок и посмотрел на Павла. Тот недоуменно хлопал ресницами, словно в прошлый раз вообще пропустил весь разговор мимо ушей.

– Я все уладил, Павел Ефимович, – поспешил добавить Мейер. – Нанес исправнику частный визит и преподнес в дар «волшебный фонарь» с набором диапозитивов «Виды городов американских». И объяснил, что запрос в жандармерию – это чудовищное недоразумение, происки моего нетрезвого кассира, которого я уже уволил.

– Что ж, раз этот вопрос исчерпан, стало быть… – Павел снова попытался принять важный вид и посмотрел на часы, стрелка которых опасно приближалась к девяти утра, когда должен был появиться Сергей Аполлонович. Удивительный все же человек. Одной рукой пытается написать прошение на получение собственного патента, и в то же время как нашкодивший мальчишка боится своего начальника.

– Подождите, я еще не закончил, – Мейер помахал в воздухе голубоватым листом бумаги. – Вчера вечером я нанес визит господину исправнику, а сегодня на рассвете нашел под своим порогом вот это послание.

Распорядитель балагана положил на стол передо мной и Павлом письмо, написанное на оберточной бумаге.

Глава 5

'Господин антрепренер.

Богу срам не угоден, а прикрывать блуд полицейским одеялом – грех вдвойне.

У вас в балагане, среди девок ваших заморских, имеется то, что вы тайно вывезли из Казани. Мы знаем про Лизоньку и про то, кто она есть на самом деле. И про старый грех в Саратове знаем.

Готовьте 500 рублей серебром. Или на Светлой Седмице, когда народ пойдет крестным ходом, мы устроим свой крестный ход – выведем Лизоньку на паперть собора и всем расскажем ее историю. И ваш балаган сожгут вместе с вами, и полиция не спасет.

Сроку до Вербного Воскресенья.

Ревнители Чистоты и Правды'.

– Что еще за Лизонька? – оживился Павел.

– Ее сценический псевдоним «La Belle Lise, парижская фея», одна из самых популярных наших «нимф», – со вздохом сказал Мейер.

– Ах, эта прелестная француженка! – Павел расплылся в сальной улыбке.

– Увы, она вовсе не француженка, – снова вздохнул Мейер. – И не актриса. Она беглая послушница из старообрядческого скита, сбежала с бродячим цирком еще в шестнадцать лет. В миру ее имя было Лизавета Беспопова. В Саратове у нее случился роман с сыном местного купца-миллионщика, который едва не сошел от нее с ума и застрелился, оставив предсмертную записку с проклятиями в адрес «блудницы из скита». Дело тогда замяли, но память осталась.

Лицо Мейера помрачнело. Павел, услышав историю, как-то резко потерял интерес к этому разговору. Рука его снова дернулась в сторону недописанного прошения.

– Вы думаете, что послание написали те же люди, что и изрубили топорами «Чрево кита»? – спросил я.

– Увы, не могу точно сказать, – развел руками Мейер. – Может быть, и они же. А может кто-то из обиженных артисток. У Лизоньки нашей непростой характер, она нажила немало врагов…

– И какой помощи вы от нас хотите? – с ноткой высокомерия и недовольства проговорил Павел. – Я могу помочь вам написать жалобу в полицейское управление на шантаж и вымогательство…

– Нет-нет, ни в коем случае! – замахал руками Мейер. – Вы же понимаете, что это уже не просто шантаж. Это попахивает инквизицией! Если Лизоньку в атмосфере великопостного покаяния, кто-то выведет в одежде послушницы на паперть и объявит ее историю – самосуд неизбежен. Меня обвинят в кощунстве, разврате и совращении, и никакой исправник не спасет…

– В таком случае, Рудольф Карлович, я не представляю, чем именно мы можем… – снова попытался закончить разговор Павел. И опять посмотрел на часы.

– Я готов платить, – сказал Мейер, но смотрел при этом не на Павла, а на меня. – Если бы вы согласились провести частное расследование, воспользоваться знакомствами в консистории или среди купцов-староверов, чтобы найти того, кто дергает за ниточки этого шантажа… И нейтрализовали угрозу словом, а не деньгами.

– Пятьсот рублей, вы сказали? – внезапно оживился Павел, взгляд которого упал на тот лист, на котором я рассчитывал для него стоимость его патента присяжного поверенного.

– Если вы спасете Лизу и спасете мое дело, я буду до конца дней ставить в вашу честь свечку, самую толстую, какие только найдутся… – горько усмехнулся Мейер.

– Я думаю… – Павел замолчал, на лице его отразилась яростная внутренняя борьба. Ему очень нужны были деньги, вот только он явно не представлял, с какой стороны можно взяться за это самое «частное расследование».

– Рудольф Карлович, к великому моему сожалению сегодня я как раз должен до самого вечера находиться в конторе, – сказал Павел. – Может быть, если бы я подошел к вам через два дня. Или, скажем…

– Павел Ефимович, я могу собрать об этом деле предварительную информацию, – немедленно предложил я.

– Ты? – Павел свел брови и принял важный и серьезный вид. – Но что я скажу Сергею Аполлоновичу?

– Правду, – я пожал плечами. – Что вы отправили меня с поручением.

Я выжидательно смотрел на Павла, постукивая пальцами по его незаконченному прошению. А Павел кусал губы. Наконец алчность в его голове победила.

– Хорошо, Рудольф Карлович, – медленно проговорил он. – Мы… мы постараемся вам помочь. Но ничего не обещаем! Сами понимаете, это дело не совсем по нашему профилю. Впрочем, если, например, вашей Лизоньке потребуется временое укрытие, то я готов… гм… поспособствовать…

– Давайте вернемся в балаган, Рудольф Карлович, – сказал я. – И начнем с того, что поговорим с теми из ваших сотрудников, кто был в курсе всей этой истории.

– Понимаете… – Мейер замялся. – Я бы не хотел, чтобы о письме узнали… Видите ли, мои, как вы сказали, сотрудники – они артистические натуры. Впечатлительные, экспрессивные. Если они узнают, что происходит что-то подобное, то это может вызвать…

– Хорошо, что вы предупредили, – кивнул я. – Обещаю быть максимально деликатным и не раскрыть эту тайну. Но вообще без общения обойтись не удастся. Вы же понимаете, что кончики ниточек так или иначе нужно искать внутри вашей труппы?

– Понимаю, к сожалению… – Мейер вздохнул и поднялся. – Должен ли я оставить какой-то задаток.

– Это было бы… – начал Павел, и глаза его радостно блеснули.

– Нет, – ответил я. – Прежде мы должны понять, по силам ли нам это дело. Я проведу сбор информации, доложу Павлу Ефимовичу, и мы вместе примем решение.

– Хорошо, тогда идемте! – кивнул Мейер. И в этот момент по лестнице в контору спустился Сергей Аполлонович.

– Аркадий, далеко вы собрались? – спросил Сергей Аполлонович, сделав вид, что Мейера не заметил.

– Павел Ефимович дал мне поручение завершить формальности по делу Рудольфа Карловича, – отчеканил я. Павел Ефимович же, который сначала испуганно дернулся, принял важный вид и закивал.

– Да-да, Сергей Аполлонович, сущая безделица осталась, – подтвердил он. – Тут и Аркашка справится.

Сергей Аполлонович сначала нахмурился, словно собирался мне что-то сказать, но потом бросил взгляд на Павла и кивнул.

Мы с Мейером вышли из конторы на улицу и направились в сторону балагана. Мейер, погруженный в свои мысли, молчал. Чтобы не терять времени даром, я решил сразу взять быка за рога.

– Рудольф Карлович, вы обмолвились, что Сычев – ваш старый петербургский знакомый, – нарушил молчание я. – Простите мое любопытство, но коль скоро он здесь, в Заволжске, не могу ли я узнать об этом господине подробнее? Вы говорили, он учился в театральном училище. Вероятно, вы познакомились на этой почве?

Мейер споткнулся на ровном месте, и не из-за колдобины. Он резко обернулся, вглядываясь в мое лицо:

– А вы, юноша, как я погляжу, времени даром не теряли. Да, знавал я Сычева. И, признаться, предпочел бы забыть это знакомство навсегда. Но, видно, Господь судил иначе, раз он объявился в этой дыре.

Мы миновали покосившийся забор, за которым слышалось хрюканье. Мейер закашлялся от сырого воздуха и продолжил, понизив голос:

– Вы хотите знать, что за птица Сычев? Извольте. Только история эта из тех, что рассказывают шепотом и с оглядкой. Правда, не знаю, может ли это иметь отношение к нынешним событиям…

– Буду благодарен, если вы мне ее поведаете, – сказал я.

– Это случилось в Петербурге, в 1876 году, аккурат перед Рождеством, – начал Мейер. – Я тогда был молодым антрепренером, держал частный театр на Лиговке – «Зал чудес и смеха». Сычев же числился вольнослушателем Театрального училища, но уже тогда слыл гением по части сценических трюков. Талантлив был безумно, но беден, как церковная мышь, и одержим идеей быстрого обогащения. Мы с ним сошлись на постановке «Фауста», я взял его механиком сцены и иллюзионистом.

Мейер приостановился напротив покосившегося заброшенного дома.

– В ту зиму в Петербурге вдруг вспыхнула эпидемия спиритизма, – продолжил он. – Вся аристократия, от статских советников до великих князей, вертела блюдца и вызывала духов. Сычев, наблюдая это, усмехнулся и сказал мне: «Мейер, это же наш заработок! Театр на дому, без билетов и полицейских придирок». Он предложил создать «Кабинет трансцендентальных откровений» – выездную труппу медиумов. Я отказался, убоявшись скандала, но он нашел себе компаньона – студента юридического факультета, некоего Аполлинария Гурьева, сына богатого лесопромышленника. Он потом и рассказал мне, как все случилось.

Они арендовали особняк на Фонтанке и устроили там настоящий театр ужасов. А главным их клиентом стал старый купец первой гильдии Тарас Лукич Тихонов, недавно потерявший единственную дочь Анну. Он был убит горем и готов отдать все, чтобы поговорить с ее душой.

Сычев придумал спектакль под названием «Явление Анны во плоти». Для этого он нашел девицу легкого поведения, чем-то похожую на покойную, одел в белое платье, подсвеченное изнутри, и с помощью сложной системы зеркал и дыма заставил ее «материализоваться» в темной гостиной. Купец рыдал от счастья, целовал ей руки. Но, как в любом плохом фарсе, все пошло наперекосяк из-за глупой детали. Девица, игравшая призрак, перед сеансом хватила для храбрости лишнего и, пролетая над сценой на невидимых тросах, громко икнула. Да не просто икнула, а с таким простонародным присвистом, что старик опешил. А тут еще у нее слетела одна туфля – самая дешевая, стоптанная, с грязной пяткой. Купец увидел это, и пелена спала. Он закричал: «Самозванцы! Убью!». Бросился на Сычева. Началась драка, девица визжала, запутавшись в тросах, как муха в паутине. Гурьев пытался успокоить старика, а Сычев…

Мейер замолчал, глядя на уже показавшиеся за поворотом ворота балагана. Потом продолжил глухо:

– Сычев в тот момент сделал нечто, что я до сих пор не могу объяснить. Он не испугался, не убежал. Он засмеялся – жутким, высоким смехом – и сказал купцу: «Вы правы, папаша. Ваша дочь не пришла. Но я могу показать вам, где она сейчас». Старик замер. Сычев же повел его в подвал, где у него была оборудована еще одна «сцена» – декорация ада с красными огнями и картонными грешниками. Видимо, он хотел добить старика ужасом, чтобы тот сам отдал деньги за молчание. Но что именно произошло в подвале, не знает никто. Через полчаса Сычев вышел оттуда один, бледный как полотно, и сказал Гурьеву, что купец скоропостижно скончался от апоплексического удара при виде «адских мук». На следующий день труп Тихонова нашли в проруби в канаве у Смольного, якобы он в беспамятстве упал. Гурьев, испугавшись, дал показания на Сычева, но тот уже исчез. При обыске в подвале нашли странные вещи: перепачканный настоящей кровью манекен, разбитые зеркала и тонкий скальпель, какими пользуются хирурги. Но тела-то не было, и дела не возбудили. Списали на пьяную драку.