Текст книги "АдвокатЪ 3 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Саша Фишер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 17

Колька схватил газету, встал, подбоченясь и принялся читать на весь зал. За соседними столами даже притихли, прислушиваясь.

– В Заречной слободе на Масленой неделе стравливали бойцовых петухов! Аглицкого рыжего… – кривляясь, читал Колька. – Привозного, купца Сыромятникова. И простого заволжского, по кличке Казначей, принадлежащего вдове титулярного советника Глафире Пупышевой. Аглицкий петух долго чистил перья и смотрел гордо, но Казначей, не слушая свистков, перелетел через плетень и устремился в курятник к соседским хохлаткам. Петушиный бой признан несостоявшимся по причине амурного пыла. Вдова Пупышева заявила, что благородный петух просто не желает марать шпоры о «разную аглицкую немочь».

За соседними столиками засмеялись.

– Да брехня… – сказал кто-то.

– Истинная правда, сам видел! – отозвался кто-то с другой стороны зала.

Боковым зрением я наблюдал за Сычевым и Дарьей. Они стояли рядом с Ксанфом и тоже слушали. Теперь они уже точно меня заметили. Но шли они сюда явно не по мою душу, а просто как в привычное место. Я взглянул на наш столик как бы со стороны. Мне хотелось, чтобы все это выглядело как легкая молодежная пирушка. Шумная, легкомысленная. И вроде мне это удалось.

Колька откашлялся и прищурился на следующую заметку.

– Вчера у городского головы был званый ужин, – продолжил он и надул щеки от важности. – Для гостей заказали жирную стерлядь. Рыбу торжественно нес через весь город мальчик-посыльный, но у самого дома головы споткнулся и уронил ее в канаву с помоями. Мальчик, не растерявшись, промыл стерлядь в пожарной бочке и подал на стол. Рыбу хвалили, особливо «легкий привкус дымка». Мальчику дали пятак. Истинная история.

Теперь засмеялось уже больше людей. Некоторые даже привстали со своих мест, чтобы подойти поближе.

– Дальше, дальше давай! – выкрикнул кто-то.

– Вчерась у нового торгового дома Морозова мещанин Гулянов изволил кричать, что лавка дутая, а товара там никакого и нету, – прочитал Колька. Читала балагур отлично, с активной жестикуляцией. И все смеялись, глядя как он пучит глаза и корчит рожи. Но вот Сычев с Дарьей в этот момент улыбаться перестали.

Колька читал мною написанную заметку, публика радовалась. Когда он дочитал до конца, Народ потребовал продолжения. Он без перерыва перешел к истории про фуражку городового и козу. Сычев что-то тихо сказал Дарье, та кивнула и поспешила к выходу, подобрав юбки.

Чтение заметок закончилось, Колька сел на свое место, зато в зале немедленно стало шумно.

– … Казначей этот просто дезертир в перьях!

– Эта коза у нас теперь на особом счету в полицейском управлении будет числиться!

– … да на черта он сдался этот Морозов нам⁈ Своих купцов что ли мало?

– Так, может, коза тоже благородная?

– Стерлядь с «наваром» подал, можно сказать, ресторанное блюдо. «Стерлядь а-ля пожарный обоз»!

Едва ли новость про пустые ящики в «Торговом доме Морозова» взволновала местную публику больше, чем история про козу или петуха. Но обсуждали ее наравне с другими прочими. Фамилия «Морозов» в обсуждениях определенно звучала.

Моя компания за столом тоже активно обсуждала только что прочитанное. И в этот момент к нам направился Сычев. Лицо озабоченное, но он постарался придать себе легкомысленный вид и натянул улыбочку.

– О, господин Сычев! – воскликнул я. – Рады вас видеть!

Никита нервно дернулся и чуть отодвинул стул, будто собирался бежать в случае чего. Наша ночная вылазка ему до сих пор покоя не дает? Или он с Сычевым успел в другой день сцепиться?

– Я смотрю, вы приоделись, молодой барин? – широко улыбаясь, сказал Сычев. – Видать щедрый гонорар вам вдова определила.

– Не жалуюсь, – в тон ему ответил я. Склонился к его уху и тихо прошептал. – Господин Сычев, мне нужно с вами поговорить.

И многозначительно приложил палец к губам. Мол, не здесь. Тот понимающе кивнул.

– Приходите утром к Клубу Приказчиков, – сказал он. И как бы невзначай взял со стола «Сплетник». Глаза его забегали по строчкам.

Гулянка продолжалась. Раззадоренный народ теперь не сидел за столами, все переходили с места на место, судачили, смеялись, обсуждали как прочитанное, так и делились своими историями.

Примерно через полчаса я улучил момент, когда стало возможно незаметно улизнуть. Попросил Митяя меня прикрыть, расплатился с Ксанфом за заказ и вышел на воздух. Сгущались сумерки, фонарщик, насвистывая Камаринскую, топал к первому из фонарей на своем пути.

Я припустил рысцой к дому на Марьином спуске. На повороте сбавил скорость и огляделся. По идее, тут должен кто-то из моих парней дежурить.

– Тута я, барин… – раздался голос Гришки из-за поленницы. – Замерз я тут, как дворняжка. Апрель на дворе, а ветер с Волги – что с ледника: и под армяк, и под рубаху лезет…

Я нетерпеливо переступил с ноги на ногу, оглянулся на мокрый косогор Марьина Спуска. Внизу, в тумане, угадывалась Волга, вздутая, черная, готовая вот-вот вскрыться.

– Докладывай, братец. Есть герань?

– А нету герани-то, – Гришка мотнул вихрастой головой на дом. – Не выставляли. Вона, гляньте, оба окна темные, и чисто у них там, ни тряпки, ни цветка. Только…

– Что «только»? – поторопил я, когда он замялся.

– Сорок минут тому – вот как Бог свят – прибежала Дарья Павловна. Шаль сбилась на затылок, сама белая, что ваша манжета, дышит – как загнанная лошадь. Я аж пригнулся. Она на крыльцо – бегом, и дверью так шарахнула, что штукатурка со стенки посыпалась. Ну, думаю, случилось что-то неладное.

– Так… – я прищурился

– И не просто пришла, а прилетела, как ворона на пожар. – авторитетно заявил Гришка. А через минуту-другую подымается там, в доме, суетня. Прямо вавилонское столпотворение. Слышу – стульями двигают, женский голос визжит, будто ее режут. Потом мужик заорал. А потом – тишина. Мертвая, барин. Как на кладбище.

Он перевел дух и перекрестился.

– А после? – спросил я.

– А после я и ждал, – Гришка шмыгнул носом. – Свечку зажгли. В той комнате, что с эркером на Волгу. Не в тех угловых покоях, а в гостиной. Тени так и мельтешили, словно тараканы в банке. Потом свечку погасили… и снова тишина. И вот по сей момент ни звука. И герань вашу белую не поставили. Не до цветочков им нынче, Аркадий Палыч, зуб даю.

Гришка только собрался еще что-то добавить, как парадная дверь подворья с тяжелым стоном отворилась.

– Цыц! – я дернул мальчишку за рукав, утягивая обратно за поленницу. – Смотри.

На крыльцо, не потрудившись накинуть шинель, выскочил мужчина в расстегнутом сюртуке. Рыжие, будто лисьи, усы его воинственно топорщились. Но верх лица скрыт тенью от козырька. Он на секунду замер, судорожно втянул ноздрями сырой волжский воздух и, заметив сгорбленную спину дворника, метущего мусор у ворот, заорал хриплым, срывающимся басом:

– Бросай метлу, подь сюды!

Дворник, тот самый, что прогнал меня когда-то от этого дома, нехотя прислонил метлу к забору и, прихрамывая, подошел.

– Чего изволите? Темнеет уж, я нынче расчет…

– Запрягай! – рыжеусый махнул рукой в сторону каретного сарая. – Гнедого в оглобли, живо!

Дворник покосился на мутное, затянутое рваными тучами небо и почесал затылок.

– Подводу? На ночь-то глядя? Дак ведь дорогу развезло, спуск – глина пополам со льдом, лошадь переломает. Да и фонари не жжены…

– Я тебе сказал – запрягай, старая ты скотина! – взвился рыжеусый, перегибаясь через перила так, что показалось, что он сейчас кубарем в грязь полетит. Голос у него сорвался в визг. – Не рассусоливай! Чтоб через десять минут стояла у крыльца!

Дворник сплюнул под ноги, явно желая возразить, но, поймав бешеный взгляд хозяина, лишь крякнул и, гремя связкой ключей, поковылял к сараю.

Рыжеусый вытер рукавом испарину со лба и скрылся в доме, плотно притворив за собой дверь.

– Гришка, – тихо сказал я. – Проследишь, куда подвода пойдет. Потом доложишь. Сюда подойди, ежели герань на окне будет, то дождись здесь. Ежели нет – завтра утром расскажешь.

Гришка понимающе кивнул.

Дворник, ворча и спотыкаясь о комья размокшей глины, вывел Гнедого под уздцы. Подвода – обычная телега на железном ходу. Колеса чавкали по лужам, фыркала лошадь, и пар от ее дыхания смешивался с редеющим туманом.

Едва телега замерла у крыльца, дверь снова распахнулась. Первым вышел рыжеусый, теперь уже в накинутой на плечи шинели. За ним, кутаясь в шаль, показалась Дарья.

– Надежно закрыла? – вполголоса спросил рыжеусый.

– На два засова, – тихо подтвердила Дарья.

– Ну, с Богом. Дарья, садись, – скомандовал рыжеусый и полез в телегу.

Дарья, подобрав юбки, вскарабкалась на телегу. Дворник взобрался на облучок, хлестнул вожжами, и Гнедой, всхрапнув, взял с места тяжелой рысью. Телега, раскачиваясь и подпрыгивая на ухабах, загрохотала вниз по Марьину Спуску. Туда, где за мутной пеленой угадывались дебаркадеры и мачты зазимовавших судов.

Я резко встряхнул Гришку за плечо.

– Гришка, за ними. Бегом.

– Понял, барин, – Гришка сунул два пальца в рот, коротко свистнул подвернувшейся тут же дворовой шавке и, пригибаясь к заборам, тенью заскользил вниз по склону вслед за телегой.

Оставшись один, я проводил взглядом исчезающий в сумерках силуэт подводы и медленно перевел глаза на дом. Окна по-прежнему темны, только наверху, в угловых окнах, слабо колыхнулась занавеска – сквозняк или чье-то осторожное движение.

Минус Сычев, он засел в «Волжском Парнасе» и уходить явно не собирался.

Минус Дарья и рыжеусый. Мазурин?

Минус дворник.

Остается только толстый Морозов.

Я не торопился выходить из-за поленицы, наблюдая за окнами.

Занавеска снова колыхнулась. В окне появился темный силуэт. И на подоконник встал горшок с белеющим цветком.

Но буквально через секунду девичьи руки его убрали.

Я вышел из своего укрытия и тихонько свистнул.

Рама приоткрылась со сдержанным скрипом. В проеме показалось бледное лицо сестры – тонкие черты, темные брови, встревоженные глаза. Она была без платка, русые волосы небрежно собраны на затылке. Увидев меня, Анна выдохнула с облегчением, но тут же прижала палец к губам.

– Аркаша… – зашептала она, чтобы кто-нибудь из любопытных соседей не услышал. – В доме никого нет, но меня заперли. И я не знаю, когда они вернутся.

«Никого? – подумал я. – Но куда же делся Морозов?»

– Я могу пробраться внутрь, – сказал я. – Парадную дверь они заперли, но может черный ход не закрыли…

– Аркадий… Ты что, не помнишь? – В ее тоне смешались изумление и внезапная, острая обида. – Мы же детьми… да через оранжерею! Маменькину пристройку! Ты же сам показывал мне лаз, когда мы в прятки играли. Он выводит прямо в чулан под лестницей! Ты что, головой ударился?

– Да, точно, как я мог забыть! – ответил я. Ну да, это же когда-то был мой дом. Я должен знать его, как свои пять пальцев. Вот только аркашкина память больше не приходила мне на помощь, приходится самому выкручиваться.

– За домом Сытиных собака, – быстро добавила она, с тревогой глядя вниз. – Злющая. Иди дворами, мимо старого колодца. И не шуми, Христа ради!

В соседнем доме хлопнула дверь, Анна спешно прикрыла окно.

Я выждал несколько секунд и двинулся вдоль стены. Пробираться дворами, мимо колодца – легко сказать. Местность я знал лишь теоретически. Немного полагался на чутье – на мышечную память.

За домом, за голыми кустами сирени, действительно обнаружился проход между покосившимся сараем и кирпичной стеной соседнего участка. Узкий, как гроб, заваленный прелым прошлогодним листом и каким-то битым кирпичом. Пахло кошками и сыростью. Где-то справа, и впрямь, глухо забрехала собака, но быстро умолкла – видимо, на привязи. Я двигался почти на ощупь, выставив руки вперед. Пальцы наткнулись на склизкий мшистый сруб. Старый колодец. Значит, верно.

Дальше – низкая калитка, на удивление не запертая. Я толкнул ее плечом, и она подалась с протяжным, ржавым стоном. За калиткой начинался сад. Голые, раскидистые яблони тянули к небу черные ветки. Под ногами хлюпало. Я ступал осторожно, выбирая места, где земля казалась плотнее, обходя предательски блестевшие лужи.

И вот она – оранжерея. Вид у пристройки был заброшенный, мертвый. Теперь же это был просто длинный каменный короб, вросший в землю. Оранжерея требовала ухода и присмотра. Недосуг оказалось Сергею Аполлоновичу с ней возиться.

С задней стороны, почти скрытая разросшимся кустом, темнела низкая дверь. Не дверь даже – люк.

Пальцы скользили по мокрому дереву, пока не наткнулись на массивное железное кольцо.

Я потянул. Тяжелая крышка подалась неожиданно легко – видно, старый механизм был сделан на совесть. Снизу пахнуло ледяной сыростью и чем-то затхлым, как из склепа. Пахло погребом, землей и старым деревом. Я помедлил лишь мгновение, прислушиваясь.

Я спустился ногами вперед, нащупав крутые каменные ступени, уходящие во тьму. Внутри было абсолютно, непроглядно черно. Я двинулся вперед, вытянув руку. Стены – шершавый, холодный кирпич. Где-то капала вода. Воздух был спертым и тяжелым. Пахло грибами. Я шел, считая шаги. Лаз должен вывести к старой котельной, а оттуда – через угольный чулан – в подлестничное пространство. Логично. Для усадьбы такого размера – типичная планировка.

Через пару десятков шагов я наткнулся на препятствие. Стена. Тупик? Нет, просто лаз сворачивал под прямым углом. Согнувшись в три погибели, я протиснулся в узкий проем. Сверху что-то посыпалось – не то песок, не то сухая известка.

Дальше проход расширился. Глаза, привыкшие к темноте, различили слабый, едва уловимый свет. Ступени, ведущие вверх. Деревянная дверь, обитая ржавой жестью. Я толкнул ее, и дверь, дрогнув, открылась.

Пыль. Запах старой золы и сухого дерева. Чулан под лестницей. Сквозь щели в стене пробивался тусклый свет – видимо, второпях забыли погасить лампу. Я выпрямился, переводя дыхание, и отряхнул с колен грязь и паутину. Теперь наверх. Найти комнату Анны.

Я прислушался. Тишина. Только ветер гудит в печной трубе да половицы где-то наверху тихо поскрипывают сами по себе. Пора. Я осторожно взялся за ручку двери, ведущей в коридор, глубоко вздохнул и шагнул в темное нутро родного, но такого чужого дома.

«Два засова», – вспомнил я слова Дарьи, когда шел мимо дверей второго этажа. Засовы оказались только на одной, самой крайней.

Инстинктивно стараясь не шуметь, я отодвинул задвижки.

– Аркаша! – Анна сначала порывисто обняла меня, потом отпрянула. – Не надо тебе было приходить…

– У нас не так много времени на реверансы, – сказал я, прикрывая дверь. – Прежде всего, я не верю тому, что о тебе болтают. Но мне нужно знать правду. Что происходит, Анна? Ты приехала в город с Морозовым, следила за Сычевым и Дарьей, но при этом они держат тебя пленницей, а Сергей Аполлонович с супругой намекают, что ты виновна в смерти отца. Скажи, как всё было? Только правду.

– Правду… Правда, Аркаша, страшнее их грязных сплетен, – Анна присела на край своей кровати. Ее темница была все же уютнее моей клетушки в доме Сергея Аполлоновича. – Ты вырос. Ты имеешь право знать. Садись. В ногах правды нет, а у меня они уже и не держат толком.

Я присел на мягкий пуфик у зеркала. Свет одинокой свечи бросал теплые блики на деревянные панели стен, на вышитые цветами шторы и узорчатое покрывало на кровати.

– Когда папа умер, это не был просто тиф, как написал лекарь, – сказала сестра. – И уж точно не Волга, как сказал Сычев в гостинице. В ту ночь у него был гость. Я сидела у себя, вышивала бисером, но услышала крик. Не громкий, а сдавленный, будто человеку зажали рот. Я спустилась, но Сергей Аполлонович уже стоял в дверях кабинета и сказал, что папе дурно, чтобы я не смела входить. А наутро отца не стало. И бумаги с его стола исчезли. Те самые планы железной дороги, право отчуждения земель под ветку… папа был против, считал проект разорительным для уезда и дутым.

Я слушал сбивчивую речь сестры, не перебивая.

– В то утро я не плакала, Аркаша, – продолжала Анна. – Я смотрела на руки Сергея Аполлоновича. Они дрожали, а на манжете была бурая капля. Он сказал, что я теперь должна молчать и молиться, иначе «с мальчиком может случиться несчастье». Это он про тебя. И я решила бежать.

Анна говорила быстрым шепотом, взгляд ее был направлен в пустоту, словно она заново переживала то, о чем мне рассказывала.

– Я забрала из шкатулки мамины серьги, больше у меня ничего не было, – пальцы Анна вцепились в бахрому на скатерти. – Ночью, в конце апреля, когда Волга вскрылась, я ушла через сад, спустилась к дебаркадеру. Была гроза, молнии били в колокольню. Я заплатила рыбакам, чтобы доставили меня на левый берег. Оттуда, в мужском платье, на телеге до Казани. Спала на постоялых дворах, забившись в угол, как мышь, чтобы никто не тронул. В Казани думала найти частного поверенного, но кому нужна девица с серьгами против миллионщика? Меня высмеяли.

Тогда я решила пробираться в Москву, искать правду там. Но в пароходстве, на пристани, меня узнал приказчик Морозова. Узнал, несмотря на мой затрапезный вид. Доложил хозяину. Морозов нагнал меня уже в Нижнем. Он предложил сделку: «Барышня, у вас нет ни денег, ни имени. Будьте моей спутницей, создайте мне респектабельность в обществе, и я обеспечу вам и вашему брату достойную жизнь». Он врал, конечно. Но я согласилась на эту роль. Подумала, что если буду рядом, то смогу найти улики и доказать, что это они с Сергеем Аполлоновичем убили отца.

– Ты стала его любовницей? – спросил я.

– Ты глупый мальчик, Аркадий, – горько усмехнулась Анна. – Я стала его пленницей и его афишей. Ему нужно было казаться солидным семьянином в Заволжске, чтобы никто не сомневался в его прожектах.

– Что-то тут не вяжется, – покачал головой я. – Он хотел казаться респектабельным, но привез тебя как спутницу, что породило массу сплетен.

– Да плевать ему, что тут в Заволжске болтают! – воскликнула Анна. – Я же Голенева, понимаешь? Когда приедет комиссия, он будет размахивать мной, как флагом. Вот, мол, смотрите, дорогая комиссия, я собрал фулл-хаус из наследников, они все заодно. И только и мечтают, чтобы я построил железную дорогу! Чтобы у него была не только твоя подпись, но еще и я.

– Он это при тебе говорил? – спросил я.

– Ничего мне никто не говорил, – Анна сжала губы. – Меня теперь все время держат взаперти, чтобы я не сбежала допрежь времени. Аркадий, я… Я согласилась на все это, потому что думала, что смогу найти улики, что это они убили отца. А вместо этого… Я кажется переиграла саму себя. Мне кажется, что я только все еще больше испортила и запутала.

– Анна, только один вопрос, – сказал я. – Этот Морозов – на самом деле Морозов? Владелец заводов-газет-пароходов из влиятельной семьи магнатов?

Глава 18

– Что? – нахмурилась Анна. – Что ты имеешь в виду?

– Морозов, – повторил я. – Это его настоящая фамилия? Или это какой-то хитрый мошенник ее присвоил?

– Я… – лицо Анны стало озадаченным, она даже рот приоткрыла. – Я не знаю. Я даже не думала, что…

– Хорошо, сколько их всего? – спросил я. – Сколько человек сейчас обитает в этом доме? Морозов – это тот толстяк, с которым я тебя видел? Сычев. Дарья. А человек с рыжими усами – он кто?

– Но… Но я не знаю никакого человека с рыжими усами, – проговорила Анна. – В этом доме только я, Всеволод Саввич и Дарья Павловна. Дворник в дворницкой. Слуги приходят из дома Сергея Аполлоновича…

Она замолчала, опустив взгляд. Ее тонкие пальцы перебирали бахрому на скатерти. Тишину нарушало только тиканье часов.

– Я все думаю о том, что ты сказал, – проговорила она наконец. – Про Морозова. И может ли быть такое, что он… ненастоящий. Давно, еще до смерти отца, я невольно подслушала их разговор с Сергеем Аполлоновичем…

– Морозов говорил с Сергеем Аполлоновичем или отец? – спросил я.

– Морозов, – отозвалась Анна. – Мне не спалось, я пошла к буфету, чтобы налить себе молока. А они сидели в гостиной. Это было сразу после того, как отец ответил, что он не отдаст наше поместье под строительство железной дороги. Я услышала, как Всеволод Саввич сказал что-то вроде: «Капиталы не строятся чистыми руками». Я притаилась, как мышка, чтобы меня не заметили. Сергей Аполлонович тогда сокрушался, что он очень многим рискует. А Морозов говорил, что если он трусит, тогда не о чем вести разговор. И что он навсегда останется тем, кто он есть – тенью своего компаньона. И еще в разговоре звучала фраза о том, что Голенев слишком упертый в своих понятиях чести. Я тогда подумала… Нет! Вот как раз тогда я ничего не такого не подумала. Мне это показалось обычным скучным разговором. А сейчас…

Она покачала головой.

– Сейчас я понимаю, что до сих пор не знаю вообще ничего, – упавшим голосом добавила она. – Меня держат взаперти, при мне ничего не обсуждают. И я даже на твой простой вопрос не могу ответить…

– Анна, тебе не за что себя корить, – мягко сказал я. – Если хочешь, мы можем сбежать отсюда вместе прямо сейчас. Я арендовал флигель на Малой Соборной, мы можем укрыть тебя там, пока все не закончится.

– Нет! – Анна гордо выпрямилась. – Тогда получится, что это все было зря! И… И куда мне идти потом? Здесь в Заволжске я теперь все равно, что прокаженная. Нет, Аркаша, я так не могу. Я должна что-то сделать!

Я встал, задумчиво прошелся по комнате. Увидел стоящий на столе горшок с белой геранью. Вспомнил, что сказал Гришке и переставил цветок на подоконник.

Может ли Анна в ее нынешнем положении пленницы что-то сделать или разузнать?

Я не хотел бы подвергать ее еще большей опасности, чем та, в которой она сейчас находится.

Но как только я отсюда выйду, то не смогу почти никак повлиять на то, когда мы сможем увидеться в следующий раз.

Хотя…

– Анна, ты сможешь сказаться больной? – спросил я, пристально посмотрев на нее.

– Больной? – нахмурилась она.

– Начни отказываться от еды, жалуйся на слабость, не вставай с постели, – сказал я и подходя к ней. – Скажи, что когда такое было в прошлый раз, доктор Лебедев тебя вылечил и строго наказал в следующий раз при первых же симптомах немедленно вызывать его. Сможешь?

– Ой, Аркаша, будто ты не знаешь! – глаза Анны блеснули. – Сказываться больной я всегда умела лучше тебя! Когда нужно было прогулять уроки французского с мадам Мироновой, никто даже заподозрить не мог, что я играю! Но… зачем?

– Тогда у нас с тобой всегда будет возможность связаться, – сказал я.

– А если они не позовут доктора? – с тревогой спросила она. – Или позовут какого-то другого доктора?

– В Заволжске не так уж и много докторов, – покачал головой я. – Но если так случится, то я быстро узнаю. И придумаю что-то еще.

– Ой, Аркаша… – Анна порывисто вздохнула и сжала кулачки. – Я… Я сделаю, как ты сказал.

– Прекрасно, – кивнул я. – Тогда условимся так…

В этот момент в окно что-то тихонько стукнуло. Я осторожно выглянул из-за шторки.

Гришка стоял посреди улицы и озирался по сторонам.

– Мне пора, – я обнял Анну и погладил ее по голове. – Все будет хорошо, сестренка!

– Ой, Аркаша… – Анна доверительно прижалась ко мне. – Когда ты так говоришь, я чувствую себя твоей младшей сестрой, а ведь я всегда была старше, – она отстранилась и посмотрела мне в лицо. – Ты так изменился. Словно стал совсем взрослым… Словно…

Она замолчала, вглядываясь мне в лицо в неверном свете свечи.

– Пришлось повзрослеть чуть раньше, чем планировалось, – усмехнулся я.

Она тряхнула головой, будто отгоняла наваждение.

Я выскользнул из двери и вышел из дома тем же путем, что и вошел. Начал накрапывать дождь, грозивший в скором времени перерасти в ливень или даже снег. Неприятно, но значит можно не беспокоиться о следах, что я оставил на дорожке сада.

– Быстро же ты вернулся, – тихо сказал я, присаживаясь на корточки рядом с ним за поленницей.

– Ох, батюшки святы! – Гришка аж подпрыгнул от неожиданности. Он смотрел совсем в другую сторону, откуда я подошел. – Барин, нельзя же так пужать-то…

– Рассказывай, что видел, – сказал я. – Или нет, давай-ка пойдем ко мне. По дороге расскажешь, заодно покажу тебе, где я теперь живу.

Гришка без второго слова поднялся, и мы направились к Мещанской, держась края улицы.

– Подвода поехала к одному складу близ пристани, – начал Гришка. – Я сначала в темноте не признал, что за склад, потом уже понял, что это Кузнецова склад. Когда дворник пожалился, что, мол, негоже печати-то судебные срывать. Тогда тот, с рыжими усами, на него шикнул и сказал, что, мол, самому ему скоро на рот такую печать наклеит. И чтобы пошевеливался. Потом они взялись грузить на подводу ящики и тюки.

– Втроем? – уточнил я. – Или кто-то еще подошел?

– Все втроем, даже Дарья таскала, точно мужик, – подтвердил Гришка. – А потом оне с дворником на подводу взгромоздились. И мужик этот с рыжими усами говорит: «Разберись тут…» И уехали.

– Он Дарью или дворника оставил? – уточнил я.

– Дарью, – сказал Гришка. – Дворник правил телегой.

– Куда они поехали? – спросил я.

– Они сначала на Рыбный спуск попытались вскарабкаться, но там лужа большая, побоялись завязнуть, – продолжил Гришка. – В объезд пошли, через Новоуткинскую. Но там завязли, я слышал в темноте, как дворник чертыхается и плюхает в луже. Но я не стал там ждать, сюда пошел.

– Я же сказал, проследить! – нахмурился я.

– Дык я же не досказал! – воскликнул Гришка. – Я же знаю, куда оне поедут, рыжеусый сразу сказал дворнику, куда править! К лавке Слепнина. Ну, которая сейчас «Торговый дом Морозова», только закрытая! Ежели свернем сейчас, то можем аккурат их там и встретим.

– Конечно, свернем! – сказал я, и мы зашагали быстрее.

Подводы у «Торгового дома» еще не было. В окнах дома напротив, над лавкой Егора Савельича еще горел свет, несмотря на поздний час.

– Гришка, если замерз, можешь домой идти, – сказал я. – Тут я уже сам управлюсь.

– Вот уж нетушки, – набычился Гришка. – И самое интересное пропустить…

– Тогда спрячься вон там, под козырьком, – сказал я и бросился к двери Егора Савельича.

Раздался скрип ступенек и ворчание.

– Кого там нелегкая в такую пору…

Лязгнул засов, дверь отворилась на ширину цепочки. На пороге стоял Егор Савельич, облаченный в длинную ночную рубаху и смешной вязаный колпак.

– Аркадий Ильич? – удивился Егор Савельич, впуская меня и запирая дверь. – Ты что ж это, батюшка, ровно пристав по душу? Случилось чего?

– Простите великодушно за вторжение, – сказал я. – Я к вам по делу, совершенно исключительного свойства. Умоляю, не откажите.

– Эк тебя разбирает, – хмыкнул купец. – Ну, пойдем в горницу, коли пришел. А то стоим тут, ровно заговорщики, среди конторских книг.

Поднявшись наверх, Егор Савельич запалил лампу поярче и указал мне на венский стул. Я, однако, не сел. Прошелся по комнате, заложив руки за спину, и резко обернулся.

– Егор Савельич, – начал я, – вы ведь знаете лавку напротив? Где сейчас вывеска «Торговый дом Морозова»?

– Как не знать, – степенно ответил хозяин, бороду.

– Так вот, – я шагнул ближе к купцу и доверительно понизил голос. – Через четверть часа или раньше туда должна подъехать подвода с товаром. В столь неурочный час, что всякому здравомыслящему человеку это покажется подозрительным.

Егор Савельич нахмурился.

– Товар? В потемках?

– Вот именно! – подхватил я. – В том-то и суть. Я полагаю, есть все основания считать, что в ящиках, которые будут выгружать, товар с опечатанного склада Кузнецова.

Купец присвистнул и тяжело опустился на стул, который жалобно скрипнул под его весом.

– Ловко. Только ты, Аркадий Ильич, вот что мне скажи: зачем ты ко мне пришел? Зови полицеймейстера, накрывайте лавочку с понятыми. Дело молодое, громкое, глядишь, и награду получишь.

– В том-то и загвоздка! – хмыкнул я. – Нет у меня полномочий на облаву. Пока буду убеждать городовых с понятыми, могу время упустить. Мне нужно знать наверняка, что привезут. Мне нужно, чтобы возчики, не дай Бог, не заметили наблюдения.

– И при чем тут я? – Егор Савельич настороженно прищурился. – Ты уж напрямик говори, вижу, виляешь, как лисица.

– Вы должны помочь! – воскликнул я. – Вы купец, ваш интерес к соседу естественен. Как только подъедет телега, вы выходите на крыльцо и разыгрываете самое бесцеремонное, самое громкое соседское любопытство. Мол, не спится, услыхали шум, вышли поглядеть, кто это в темень товар принимает. Пока вы будете шуметь, задавать глупые вопросы, мешать и отвлекать, я с обратной стороны, через забор, смогу заглянуть под рогожу.

Купец крякнул и замотал головой так, что колпак съехал набок.

– Ну, Аркадий Ильич, учудил! Это ж что за маскарад? «Соседское любопытство»! Да чтобы я, Егор Савельич, на всю улицу орал в ночь-полночь, как базарная торговка? Несолидно. Да и Морозов этот мне, чай, не друг, но и не враг. Зачем я к нему в дела нос совать буду на глазах у всей улицы?

– Именно затем, что не враг и не друг! – горячо возразил я. – Свой брат купец, конкуренция. Кому и любопытничать, как не вам? Это естественно! Подумаешь, высунулся человек из своей лавки, крикнул: «Никак товар привез? Чего ж ты людей по ночам гоняешь, никак товар левый, а⁈» Сами посудите: возчики занервничают, начнут на вас оглядываться, Морозов выскочит вас успокаивать.

Егор Савельич пожевал губами, обдумывая сказанное.

– А ежели у Морозова этого нервы слабые и он с кулаками полезет? – сказал он, покачав головой. – Или, того хуже, за револьвер схватится? Это тебе не шахматная партия, Аркадий Ильич.

– Я буду рядом, – твердо сказал я. – За вашим забором. В случае опасности я свистну городового, я видел, он на соседнем перекрестке. Я вас в обиду не дам, Егор Савельич, чем угодно клянусь! И услугу вашу вовек не забуду. Я вам такой порядок в ваших бюрократических делах наведу, что всех конкурентов обойдете!

Егор Савельич погладил бороду, вздохнул и, кряхтя, встал.

– Эх, втравил ты меня, канцелярская душа, – усмехнулся он. – Быть посему. Пальтецо накину, калоши. Пущай думают, что и впрямь спать ложился, да шум услыхал.

– Я знал, что на вас можно положиться! – улыбнулся я.

– Ты, «положиться», давай дуй на свой пост, – заворчал купец, снимая колпак и натягивая суконную поддевку. – А то стоишь, как столб, только время теряешь. Устрою я им «соседское любопытство», да такое, что у них товар из рук посыплется.

Я, сжав на прощание руку купца, скользнул вниз по лестнице и выскочил через черный ход. Остановился в глухой тени за забором, откуда открывался отличный вид на улицу.

Ждать пришлось недолго. Минут через десять послышалось тяжелое конское фырканье и глухой перестук колес по разбитой мостовой. Из-за угла, покачиваясь, вывернула груженая телега, укрытая плотной, темной от сырости рогожей. Дворник, сидевший на облучке, то и дело тревожно озирался. Рыжеусый соскочил с телеги и быстро направился к воротам. В руках его звякнули ключи.

Егор Савельич распахнул дверь своей лавки с таким грохотом, что старые петли взвизгнули на всю улицу. Он шагнул на крыльцо, громко шаркая калошами и нарочито зевая.