Текст книги "АдвокатЪ 3 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Саша Фишер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

– Это значит, Глафира Никитична, – продолжил я зловеще, – что ваш дворник будет лишен всего имущества, всех прав состояния, его могут высечь плетьми на этапе, затем погрузить в арестантский вагон и отправить по Владимирскому тракту в места, откуда не возвращаются. Семья его останется нищей. Дети, если они есть, пойдут по миру с волчьим билетом. Вот что ждет шантажиста.

– Господи помилуй, – прошептала хозяйка уже почти искренне. Тимофей Ильич со значением крякнул.

Я обмакнул перо в чернильницу и, скрипя по бумаге, начал демонстративно выводить буквы.

– Я прямо сейчас, при вас, составляю официальную жалобу господину прокурору окружного суда. Пишу: «Его высокоблагородию господину прокурору Заволжского окружного суда от вдовы купеческой Глафиры Ильиничны Лалетиной… Жалоба. Имею честь донести до сведения Вашего высокоблагородия, что крестьянин Терентий Кузьмич Быков, состоящий дворником при означенном доме, на протяжении длительного времени вымогал у меня денежные суммы, угрожая в случае отказа донести полиции о якобы незаконно проживающей в доме девице…»

За окном послышался стук упавшего топора.

– Далее, – вещал я, – прилагаю к жалобе вещественное доказательство: собственноручную расписку дворника Быкова, в коей он признает факт знакомства с вышеуказанной девицей и обязуется за плату скрывать ее проживание. Свидетелем преступного сговора выступает господин Семенов, учитель словесности, лицо неподкупное и уважаемое в городе. Он слышал разговор и готов подтвердить всё под присягой. Вы подтверждаете, Тимофей Ильич?

– Подтверждаю! – рявкнул учитель, да так громко, что у меня даже перо дрогнуло. – Собственными ушами слышал, как он требовал серебром!

– Превосходно, – продолжил я, не понижая голоса. – Прилагаю также вексель на десять рублей, собственноручно взятый у госпожи Лалетиной в обмен на преступное молчание. Таким образом, улики налицо. Я ходатайствую о немедленном аресте Быкова Терентия, дабы пресечь его преступную деятельность и предотвратить возможное запугивание свидетелей…

В этот момент дверь с треском распахнулась. На пороге стоял Кузьмич – огромный, краснорожий, с прядью волос, прилипшей к потному лбу. Он тяжело дышал, в глазах ужас. Видно было, что он бежал со двора, даже не вытерев руки, на косяке остались влажные следы.

– Это что это такое вы тут затеваете⁈ – взревел Кузьмич, переводя дикий взгляд с Глафиры Никитичны на меня. – Это что ж это⁈ В суд меня собрались тащить⁈ Да я…

Я невозмутимо промокнул написанное и аккуратно сложил бумагу.

– Глафира Никитична, вы человек исключительной доброты, – сказал я холодным тоном. – На вашем месте я бы еще добавил, что опасаюсь физической расправы, прошу у суда защиты и охраны.

Тимофей Ильич откашлялся, как бы напоминая, что он здесь. Красное лицо дворника побелело. Губы задергались, взгляд из дикого стал затравленным, будто до него одним махом дошло, что «Сибирь» и «кандалы» – это реальность.

– Матушка! Глафира Никитична! – взревел он, бухаясь на колени прямо в дверях. – Не губите! Христом-Богом молю! Бес попутал! Вот он я, весь тут! Вексель ваш – вот он! Забирайте, порвите, хоть в печку! Расписку мою тоже порвите! Только не Сибирь, не каторга! У меня баба, детишки малые! Пожалейте!

Он выхватил из-за пазухи смятый вексель и, ползая на коленях, протягивал его хозяйке. Вид у него был до того жалкий, что даже строгий Тимофей Ильич отвернулся к окну, пряча улыбку.

Глафира Никитична взяла вексель, брезгливо, двумя пальцами, и посмотрела на меня.

– Аркадий Ильич, что скажете? Может, и впрямь простить его, аспида такого?

Я встал и придал лицу выражение суровой задумчивости. Прошелся туда-сюда, так что половицы скрипели на весь дом.

– Закон, Глафира Никитична, – произнёс я ледяным тоном, глядя не на нее, а на склоненную голову дворника, – беспощаден. Но вы в своем праве не давать хода жалобе. Это акт христианского милосердия, и никто вас за это не осудит. Однако, – я резко повернулся к Кузьмичу, – если вы желаете остаться на свободе и не кандалах, то извольте немедленно написать новую расписку, где вы отказываетесь от всех претензий и притязаний и клятвенно обещаете не только не препятствовать, но и способствовать прописке Анюты. Во-вторых, вы вернете все деньги, которые вы вымогали за последние месяцы. И впредь даже не посмотрите в сторону Анюты, а если хоть слово о ней услышу, та же жалоба отправится к прокурору в тот же час. Поняли ли вы меня?

– Понял, ваше благородие, все понял! – забормотал Кузьмич, кланяясь. – Все исполню! Деньги верну, до копеечки! Анюте – низкий поклон, пальцем не трону! И в участке скажу, что она хорошая, пусть прописывают!

– Вот и славно, – я сменил тон на почти отеческий. – А теперь встаньте. Нечего на полу валяться. Идите к себе, умойтесь. Завтра с утра явитесь к Глафире Никитичне с деньгами и при свидетелях напишете новую расписку. А эту, – я демонстративно поднял расписку двумя пальцами, – мы уничтожим как память о вашем бесчестье.

Кузьмич, пятясь и кланяясь, выбрался за дверь, чуть не сбив по пути ведро. Его шаги загрохотали по лестнице вниз.

В комнате повисла тишина, которую нарушил сдавленный смех Глафиры Никитичны. Она закрыла лицо передником и тряслась от хохота.

– Ой, батюшки… Ой, не могу… «Ссылка в Сибирь, каторга, плети на этапе…» Да вы, Аркадий Ильич, прирожденный прокурор! Я уж сама почти поверила, что его завтра в кандалы закуют.

Тимофей Ильич тоже улыбался, протирая пенсне.

– Отменно разыграно, молодой человек, – проговорил он. – Не всякий прокурор с двадцатилетним стажем так убедительно живописует карающую длань правосудия.

Я усмехнулся.

– Благодарю вас, господа, – сказал я. – Но главное, дело сделано. Теперь Анюта будет жить открыто, в законе, а Кузьмич запомнит этот урок на всю жизнь. И давайте надеяться, что больше нам не придётся прибегать к театральным эффектам.

В кабинете доктора Лебедева я оказался как раз в тот момент, когда он провожал последнего пациента – сгорбленную старушку в пуховом платке. Та пыталась настойчиво всучить ему узелок, но он вежливо отказывался.

– Ступайте уже, Агафья Семеновна, – усталым тоном говорил он.

– Да ты погоди, батюшка… – причитающим голосом говорила старушка. – Ты ж меня от смерти спас, ирод меня забери, совсем ведь руки отнялись. Возьми, не побрезгуй. Яички свеженькие, нонешние, куры как раз нестись начали.

– Агафья Семеновна, мать моя, я тебя русским языком просил, – Лебедев придержал старушку за плечо. – Брось ты это, не срами меня. Спрячь обратно в корзинку. Мне твое «спасибо» дороже всяких денег, а продукты тебе самой нужнее, вон, внуков поднимать.

Лебедев кивнул мне, потом приобнял старушку за плечи и чуть подтолкнул к выходу.

– Ноги держи в сухом тепле, – приговаривал он. – Никаких тебе по ледяной воде к Волге на мостки ходить! Мазь, что я тебе дал, с камфарой и скипидаром. Втирай на ночь, пока краснота не пойдет. Будет жечь, терпи. Терпение, мать, это половина лечения.

Лебедев вышел вместе с ней на крыльцо и помог спуститься со ступенек.

– Ну, ступай с Богом, Агафья Семеновна, – его монотонная речь стала чуть теплее. – Узелок-то прибери… Эх, горе ты мое луковое. Через недельку покажись, да смотри, чтобы на своих ногах пришла, а не ползком. Кланяйся домашним.

Лебедев поднялся на крыльцо и запер дверь на засов. И только после этого повернулся ко мне.

– Доброго вечера, Аркадий Ильич, – сказал он. – Надеюсь, вы ко мне с добрыми новостями, а то день сегодня выдался на редкость тяжелый.

– Не просто добрыми, Николай Степанович, – сказал я. – А превосходными. Но сначала ответьте мне на один вопрос. Тело, которое вы опознали, можно было бы назвать «чахлым» или «тщедушным»?

– Ни в коей мере, – покачал головой Лебедев. – Росту он был выше среднего, в плечах широк, в талии тоже изрядно.

– Давайте присядем, – сказал я. – Рассказ будет долгим.

Мы прошли в его кабинет, Лебедев усадил меня на стул для посетителей. Нетерпение, с которым ему хотелось узнать новости, выдавали разве что быстрые взгляды, которые он бросал в мою сторону, пока разливал по фарфоровым чашкам чай.

Но начал я свой рассказ только после того, как он занял свое кресло и сделал первый глоток.

Рассказывал я, как он и просил. Во всех подробностях и с деталями. Про своих пацанов, которых я отправил в Рыбацкую слободу. О том, как нашлась Варвара Никаноровна, «гренадерша»-жена. И неудачливый работник той же артели, куда настоящий Карманов нанялся. Рассказал, как нанес визит Жюлю Карманову, который оказался вовсе даже не Карманов, а Прозоров. И наконец про свой сегодняшний разговор с Варварой Никаноровной.

– Так что, получается, что все? – Лебедев вцепился в дужку фарфоровой чашки так крепко, что пальцы побелели. – Раз настоящий Карманов живой, стало быть, и дела никакого против меня нет?

– Увы, не все так просто, – я покачал головой. – Схему Сычева с его аферой со страховкой это, конечно, разрушает. Вот только подписанный акт осмотра мертвого тела уже существует и лежит в полицейском участке. То есть состав должностного подлога формально уже есть, просто тяжкие последствия пока не наступили.

– Так что же вы прикажете мне теперь делать? – спросил доктор. В его монотонной речи послышались нотки обреченности.

– Новые обстоятельства помогут вам выйти из дела с минимальным ущербом, – сказал я. – Если будете действовать быстро, грамотно и с опорой на закон. Вот как мы с вами теперь поступим…

Глава 13

– Медлить ни в коем случае нельзя, – сказал я. – Вам нужно первым прийти к властям, пока мошенник не скрылся и не уничтожил следы. Если полиция или прокурор узнают о подлоге от от страхового общества, от жены «воскресшего» или от кого-то еще, то вы из «заблуждающегося» превратитесь в обвиняемого, которого ловят. Тон совершенно иной.

Лебедев хмурился, но кивал.

– Самый верный путь – это явка с повинной, – продолжил я. – Но не устная и покаянная на коленях, а оформленная письменно, с приложением доказательств и юридически грамотной мотивировкой.

На словах «явка с повинной» доктор немного занервничал.

– Вы думаете, что если я сознаюсь первым, то наказание будет мягче? – с едва заметной усмешкой проговорил доктор. – Не ссылка в Сибирь с лишением лицензии, а тюремное заключение?

– Если вы, Николай Степанович, сами, добровольно и до возбуждения дела, заявите о недействительности документа, – объяснил я. – Это трактуется как деятельное раскаяние, предотвращение вредных последствий. По статье 134 Уложения, это обстоятельство, уменьшает вину вплоть до полного освобождения от наказания, если вред еще не наступил. А это именно наш с вами случай.

– Вот как? – Лебедев приподнял бровь.

– Я помогу вам грамотно составить бумагу на имя судебного следователя или товарища прокурора, но напишете вы ее своей рукой, – сказал я. – Ваше заявление должно состоять из трех частей – изложения фактов, их правовую оценку и просьбу. Факты таковы – пятнадцатого марта вас пригласили для наружнего осмотра тела, извлеченного из Волги. При осмотре присутствовало лицо, назвавшееся родственником утопшего и предъявившее документы, в подлинности которых у вас не было повода сомневаться. Вы подписали акт осмотра, где свидетельствовали причину смерти – утопление. И финальный факт – вам стало известно о том, что лицо, чье имя значится в акте, живо и находится в добром здравии, о чем имеется телеграмма, посланная им супруге. Вот это факты.

Лебедев молчал, глядя в свою чашку с чаем. Потом кивнул.

– Далее вы напишете, что осознали тяжесть вашего деяния и желаете предотвратить преступное употребление составленной вами бумаги и заявляете о ее недействительности, – продолжил я. – Далее вы попросите учинить дознание как по факту ложного опознания, так и по обстоятельствам, при коих вы были введены в заблуждение. И выразите готовность незамедлительно дать подробные показания.

– Определенно, это звучит уже совершенно иначе, – покачал головой доктор.

– Важно, что вы не признаете умышленного подлога, – сказал я. – А говорите, что вас «ввели в заблуждение». Это создаст зацепку для переквалификации деяния со статьи о должностном подлоге на значительно более мягкую – «неосторожное упущение по службе» или «небрежность при исполнении обязанностей».

Доктор потер пальцами виски и посмотрел на меня.

– Меня действительно ввели в заблуждение, – сказал он. – Но что же насчет денег?

– Тех, что вам заплатил Сычев? – спросил я. – Есть ваша расписка о получении или свидетели передачи денег?

– Нет, ничего подобного, – покачал головой доктор.

– В таком случае эта сумма прежде всего на вашей совести, – сказал я. – Согласно закону, вы имеете полное право как принимать плату за свои услуги, так и благодарность за работу во внеурочное время. Однако если эти деньги вас беспокоят, вы можете передать их Варваре Никаноровне, в качестве добровольной компенсации нанесенного морального вреда.

Доктор молча кивнул.

– Это еще не все, – сказал я. – Одновременно с подачей заявления следователю вы должны отправить в страховую контору нотариально заверенное заявление об отзыве своего свидетельства. Это лишит мошенников даже теоретической возможности предъявить бумагу. Формулировка может быть такой: «Вследствие открывшихся обстоятельств, свидетельство о смерти от 15 марта сего года признаётся мною ошибочным и не имеющим силы. Прошу считать оное ничтожным и никаких выплат на его основании не производить». Копию заявления приобщить к заявлению следователя. Это железное доказательство того, что вы сделали все возможное для предотвращения ущерба.

– Аркадий Ильич, вы невероятно здраво разложили все по полочкам, – сказал доктор. – Я был уверен, что мне придется юлить, увиливать и изворачиваться. Однако можно задать вам вопрос? Что мне может грозить, если все будет… плохо? В самом худшем случае?

– Что ж, хорошо, давайте представим худший сценарий, – кивнул я. – Уголовное дело против вас прекратится на стадии дознания за отсутствием состава преступления. Нет умысла, нет корысти, нет вредных последствий. Следователь, скорее всего, ограничится вынесением вам «замечания», в худшем же случае – передаст материал в губернское врачебное управление для дисциплинарного разбирательства. Там вам, возможно, грозит выговор, временное отстранение от должности земского врача или денежный штраф. Самое худшее – увольнение с лишением права занимать казенные врачебные должности, но разрешение на частную практику сохраняется. Это больно, но не смертельно и не каторга. Ну и репутация, конечно. В Заволжске скрыть историю сложно, но роль «честного человека, который сам разоблачил аферистов, хоть и по неосторожности попал в их сети», скорее вызовет сочувствие и уважение, чем презрение. Одно дело – пойманный жулик, другое – честный эскулап, ставший жертвой и нашедший в себе смелость признаться.

– Приемлемо, – уголки губ доктора дрогнули, обозначив улыбку.

– В таком случае, сделайте все, что я вам сказал, завтра же ранним утром, – сказал я. – И обязательно возьмите документы и о том, что делу дан ход, и квиток с почты, о том, что заказное письмо отправлено именно в эту дату. Повторю еще раз, медлить нельзя. Закон умеет отличать злой умысел от рокового стечения обстоятельств, но только в том случае, если вы идете к нему навстречу.

Доктор еще раз кивнул, выпрямил спину и посмотрел на меня.

– Сколько я вам должен? – спросил доктор.

– Давайте посчитаем, – сказал я. – Оплата соглядатаев мне обошлась в шесть копеек, составление документов для Варвары Никаноровны я возьму по таксе нашей конторы – по рублю с полтиной за документ, это четыре рубля пятьдесят шесть копеек. Эти расходы вы обещали покрыть втрое, если я подробно вам расскажу о каждом своем шаге. Это тринадцать рублей шестьдесят восемь копеек. И заявление на имя следователя, которое мы с вами сейчас составим, это еще рубль пятьдесят. Итого, четырнадцать рублей восемнадцать копеек. Вы хотите завершить нашу сделку?

– Ни в коем случае, – тут же отозвался доктор, извлекая из внутреннего кармана портмоне. – Мне бы хотелось, чтобы вы довели это дело до конца. Вот пятнадцать рублей, – на стол легли ассигнации. – Я выполню все ваши рекомендации. И… И устройте мне встречу с Варварой Никаноровной…

Я вернулся домой, срезав путь через дворы и переулки. Зашел во внутренний двор и обнаружил Федьку рядом с колонкой. Он сидел на бочке и мял в руках картуз с таким остервенением, будто хотел сукно до дыр протереть. Лицо у Федьки несчастное, нос распух, но явно не от драки, а от сырости.

Посмотрев на него, я передумал сходу нагружать его поручением.

– Рассказывай, Федька, что с тобой приключилось, – сказал я, присаживаясь рядом на ступеньку сарая.

Он не плачет, но в горле у него что-то булькает, как в самоваре, когда тот вот-вот закипит.

– Мамка наша в положении, – наконец выдал он, – седьмым…

– Ну, так это ж радость, – сказал я осторожно. Мысленно даже пожурил себя, что раньше не подумал разузнать о том, что за семья у Федьки.

– Радость, как же… – он шмыгнул носом. – Бабка-повитуха сказала, что живот у мамки больно круглый. И что быть двойне. А у меня и так младших уже пятеро!

– А отец что? – спросил я.

– А отец… – Федька помялся, потом развел руками. – Отец от этой вести слегка умом тронулся. Сказал, что раз двойня, то в доме места больше нет. И решил… избу расширять. Прямо сейчас. В апреле. Говорит, успеем до Пасхи.

– Звучит как логичное решение, – сказал я.

Федька посмотрел на меня с тоской, и я понял, что история только начинается. Он встал с бочки, подошел ближе, и заговорил почти шепотом, как о чем-то постыдном:

– Расширять-то он решил не пристроем, а… снизу. Подпол углублять и подызбицу новую делать. Нанял землекопов. А у нас дом на откосе стоит, барин! На волжском косогоре! Глина, вода близко. Третьего дня копали-копали, и… – он зажмурился, – снизу ключ пошёл.

– Какой ключ? – не сразу понял я.

– Водяной, барин, – насупился Федька. – Родник. Прямо в подполе. Холодный, чистый, как слеза. Теперь у нас в избе, значит, свой колодец имеется, только на выход не наружу, а в чулан.

Я фыркнул. Да уж, история из тех, о которых смешно рассказывать потом, через много лет. Но вот находиться в ней в моменте совсем даже не весело.

– Вам смешно, – сказал Федька с горькой обидой. – А нам каково? Мамка в слезах, отец орет, что он не дом строил, а Иордан устроил. Младшие радуются, кораблики из щепок пускают по воде из подпола. А я, как старший, должен это все разгребать и воду ведрами таскать. А она не убывает! Приходил околоточный надзиратель, сказал, что мы теперь не домовладельцы, а «судовладельцы», и что если вода размоет склон и мы сползем в Волгу всей избой. Это будет нарушение речного устава, и нас оштрафуют. А за что штраф-то, барин? Мы же не нарочно!

– Штраф? – я прищурился. – Тут еще вопрос, кто у нас кому платить должен…

Я задумался. Социальная помощь, конечно, не самая сильная сторона Российской Империи. Но получить ее все же было возможно.

– Что вы сказали, барин? – Федька заглянул мне в лицо, хлопая ресницами. – Кому платить?

– Ваш дом надо не ведрами спасать, а бумагой, – сказал я. – Пойдем-ка ко мне, Федька. Без стола нам с тобой никак не обойтись.

– Для чего это? – спросил Федька.

– Ты у нас в суд да в присутственные места всякие прошения бегаешь относить, – подмигнул я. – А на себя это ни разу не примерил. Зря что ли ты в конторе присяжного поверенного поручения выполняешь? Пойдем-пойдем, покажу тебе, что такое правильная канцелярская осада.

Мы тихонько прошли по коридору до моей каморки. Я усадил Федьку на табурет, поставил перед ним чернильницу и положил лист бумаги.

– Перо и чернила – вот твое оружие, – сказал я. – Писать же ты умеешь?

– По-печатному, – смутился Федька.

– Годится, – кивнул я. – Я буду диктовать, а ты записывай. Вот тут наверху пиши: «В Уездную Земскую Управу. Покорнейшее прошение мещанина города…» – как фамилия ваша?

– Тюрины мы.

– «…мещанина Тюрина, проживающего в собственном доме на Волжском косогоре». Указал? Теперь слушай суть. «Дом сей, составляющий единственное пристанище для многодетного семейства, претерпевает необыкновенное стихийное бедствие. При производстве безобидных работ по расширению жилого помещения в подпольном пространстве означенного дома отверзся из земли водный источник. Вода в обилии наполнила погреб и нижние венцы сруба, грозя размытием грунта, порчею строения и самой жизни обитателей, среди коих шестеро малолетних детей и женщина на сносях».

Федька поднял голову, и в глазах его читалось изумление. Оказывается, их мокрый погреб – это не позор, а «необыкновенное стихийное бедствие», почти кораблекрушение.

– Далее пиши, – продолжил я, переведя дух. – «Означенный источник не токмо угрожает разрушением моему дому, но, как явствует из свидетельства соседей и самого господина околоточного надзирателя, может повлечь оползень всего берегового откоса, на коем стоит не одна наша изба, но и иные строения, а также проезжая дорога. А посему честь имею покорнейше просить Управу, на основании статей 2-й и 4-й Положения о земских учреждениях, командировать инженера или сведущего в гидравлике техника для освидетельствования сего природного казуса. А также – постановить об отпуске мне из земских сумм безвозвратного пособия на производство дренажных работ, отводящих воду, и на укрепление склона, в размере…» Сколько отец-то ваш насчитал?

– Папенька говорит, тут одной глины да труб на полста рублей выйдет, – пискнул Федька. – А где ж нам такие деньги? Мы и так постное едим до сентября.

– Пиши «в размере семидесяти пяти рублей», – добавил я. – Просят всегда больше, срезают ровно на треть.

– И что, вот так просто? – Федька вывел последнюю букву и от радости подпрыгнул так, что табуретка жалобно скрипнула.

– Это только начало, Федька, – усмехнулся я и положил перед Федькой следующий лист. – Управа с деньгами вот так запросто не расстается. Пиши дальше. Вот тут в шапке: «В городскую Управу… Покорнейшее прошение». Теперь вот здесь продолжай. «Являясь домовладельцем на косогоре, я внезапно оказался владельцем естественного водотока, проходящего под моим жилищем. Согласно статье 434 Устава строительного, обязанность укреплять берега и предотвращать обвалы возлагается на владельцев прибрежных участков, однако в сем случае вода исторглась из недр без моего на то соизволения и без всяких строительных ошибок…»

По букве, конечно, Горный устав этому случаю не очень подходил, но в канцелярской осаде важно не столько доскональное следование букве, сколько уверенный тон и настойчивость. Федька старательно выводил корявые буквы. Документ получался на вид очень потешный, но это не делало его менее значимым. Имелся дух документа, а в российских присутственных местах дух значит не меньше буквы.

– И еще одно коротенькое прошение, – сказал я. – Во врачебную управу или даже земскому врачу. Смысл такой: в жилом помещении стоит холодная вода, сырость необычайная, кашель у детей, мать на сносях. Пусть санитарный надзиратель составит акт о том, что дом в таком виде для жилья опасен. Когда есть угроза заразных болезней, деньги выдают скорее.

Когда Федька закончил писать, пальцы его тряслись от напряжения. И поставив точку, он посмотрел на меня почти жалобно.

– Ну вот, – сказал я, складывая бумаги вместе. – Это твой арсенал. Завтра утром поедешь с отцом сначала в Земство, потом в Городскую, потом в больницу. Скажешь отцу, кланяться в пояс, говорить «благодетели». А ты сам стой молча и гляди голодным воробьем. Понял?

Он прижал бумаги к груди, потом поднял на меня глаза.

– Барин, – спросил он вдруг, – а если не дадут?

Я усмехнулся и положил руку на его плечо.

– Тогда, брат, вернемся сюда и напишем еще четыре бумаги. Губернатору в Симбирск, на строительное отделение, в газету «Волжский вестник» – статью о феномене. И тогда они сами прибегут. Главное в нашем деле – не исчерпать чернил. Понял?

Федька кивнул и вскочил, будто ему уже нетерпелось начать осаждать присутственные места, засыпая их прошениями и жалобами. Но потом вдруг встрепенулся.

– Ой, барин! А вы же когда зашли, будто мне хотели сказать чего-то, – проговорил он. – А я тут на вас напал со своим ключом… Поручение что ли есть какое?

– Есть, Федька, – кивнул я. – Простое, но важное. Помнишь подворье на Марьином спуске?

– Это где сестрица ваша с пузатым купчиной живет теперь? – спросил он.

– Верно, – кивнул я. – Нужно чтобы ты и твои парни устроили за ним наблюдение на весь световой день. И как только в окне на втором этаже появится горшок с белой геранью, мигом мчаться ко мне и сообщить. Понятно?

– И только-то? – лицо Федьки чуть разочарованно вытянулось. – Легкотня…

– Сделаешь? – я придержал его за плечо и заглянул в глаза. – Справишься сам с расписанием дежурств?

– Не сомневайтесь, барин! – пообещал Федька. – С рассветом завтра отправлю Гришку, он раньше всех встает. К полудню его Куница сменит, а Сенька ввечеру. А я на подхвате буду.

Федька умчался, а я направился, было, на кухню, ужинать. Но по дороге услышал в конторе чьи-то шаги. Обычно в этот час Сергей Аполлонович уже уходил к себе наверх, а Павел и писарь расходились по домам. Я тихонько подошел к двери и прислушался.

Сергей Аполлонович что-то бормотал себе под нос, словно репетировал речь в суде и, не останавливаясь, ходил из стороны в сторону. Я заглянул в щелочку.

– «Предстательствовать» – скверно, – вполголоса проговорил Сергей Аполлонович. – Пахнет семинарией. «Ходатайствовать»? Нет, я не проситель. Я голова!

Он выпрямил плечи, гордо вскинул подбородок и принялся активно жестикулировать рукой, словно сопровождая важную пафосную речь.

– … каждый костыль, вбитый в шпалу, станет золотым гвоздем в прочный фундамент нашего благосостояния! – услышал я. – … ибо движение – жизнь, а застой – смерть! С нами Бог и цивилизация!

Сергей Аполлонович остановился в горделивой позе напротив зеркала.

«Пожалуй, это подходящий момент для сообщения плохой новости», – подумал я и вошел, уже не скрываясь.

– Сергей Аполлонович! – воскликнул я, сделав максимально опечаленное лицо.

– А? – Сергей Аполлонович вздрогнул и повернулся ко мне. – Что случилось, Аркадий?

– Терентий Лукич… – упавшим голосом сообщил я. – Я сегодня пришел к нему за справкой, а он – ни в какую! Уперся и все тут. «Не дам, говрит, даже не проси!»

Я положил на стол перед Сергеем Аполлоновичем бумагу, написанную Терентием Лукичом.

– Что значит, «отказано»⁈ – воскликнул Сергей Аполлонович, пробежав текст быстрым взглядом. – Вот ведь склочник старый! Что еще он сказал⁈ Что еще у него за источники такие⁈

– Он мне не сообщил, – я вздохнул. – Сказал «поговаривают». А раз, мол, поговаривают, то справка такая ему может боком выйти, ежели злоупотребления все-таки вскроются.

– Проклятье! – Сергей Аполлонович швырнул справку на стол и с силой грохнул по ней кулаком. Руки его затряслись от ярости. – Да что он возомнил о себе, крыса канцелярская⁈ Я найду на тебя управу… Я тебе такое устрою…

– Сергей Аполлонович, – тихо и жалобно проговорил я. – А может… Может нам нет такой уж нужды спешить?

– Что⁈ – Сергей Аполлонович повернулся ко мне, глаза его яростно сверкнули.

– Я подумал, что… – негромко продолжил я. – Вы только не сердитесь… Но ежели дворянская опека надумает ревизию учинить, то может нам с вами следует к ней подготовиться?

– Что ты там бормочешь⁈ – Сергей Аполлонович снова заходил из стороны в сторону. – «Поговаривают…»

– Сергей Аполлонович, вы обещали ввести меня в курс дела управления моим имением, – громче и увереннее сказал я. – Я думаю, что нам следует вместе поехать в имение и учинить ревизию. Это поможет мне быстрее разобраться в том, что там и как устроено. Заодно и в порядок все приведем, чтобы когда ревизия нагрянет, они ни одного нарушения обнаружить не смогли…

Сергей Аполлонович молча смотрел на меня. Глаза его метали молнии, а смысл моих слов будто не сразу, но все же доходил до его рассудка.

– Не выдумывай! – резко бросил он. Но тут же спохватился и попытался взять себя в руки. – Ты не понимаешь…

– Так я же и хочу понять! – с радостным энтузиазмом заявил я. – Эмансипация – это очень серьезный шаг. И со своей стороны я хотел бы к нему тщательно подготовиться. Терентий Лукич нам отказал, хорошо. Значит направим другое прошение. Чтобы провели полную ревизию. А когда они не найдут никаких нарушений, можно будет подать на дворянскую опеку гражданский иск о защите чести и достоинства…

Щека Сергея Аполлоновича задергалась. Взгляд метнулся с моего лица на бумагу от Терентия Лукича, потом на зеркало. Он несколько раз сжал и разжал кулаки, глубоко вдохнул и выдохнул, чтобы усмирить свои эмоции.

– Аркадий, – уже тише и почти спокойным тоном сказал он. – То, что ты предлагаешь – это очень разумно и правильно. Признаться, я удивлен, услышав от тебя такие рассуждения. Я… Я не ошибся в твоей эмансипации, ты говоришь совсем как взрослый… Даже… Даже мудрее, чем рассуждают некоторые взрослые.

Он говорил медленно, тщательно подбирая слова. И снова принялся ходить из стороны в сторону, словно пытаясь быстро придумать причину, по которой предложенный мной план реализовать невозможно.

Наконец он остановился, снова повернулся ко мне, и лицо его просияло.

– Аркадий Ильич! – широко, но натянуто улыбнувшись, сказал он. – Вы посмотрите, который час! А мы с вами все о делах! Знаете что? У меня есть превосходная идея! Я велел Пелагее подавать ужин в гостиной. Не соблаговолите ли присоединиться ко мне и моей благоверной?