Текст книги "АдвокатЪ 3 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Саша Фишер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Вот только…

Я оглядел свой пошарпанный сюртук. Сегодня у меня первая примерка у Миллера, но до готовности нового костюма еще далеко. Да и не носить же все время один парадный костюм…

Теперь у меня появилось еще больше поводов обновить свой гардероб, воспользовавшись «шпаргалкой» от моего портного. Деньги у меня были. Не баснословное богатство, однако на приведение себя в приличный вид достаточно.

День клонился к полудню, и я направился прямиком в Старый Гостиный двор, туда, где под вывеской с золотым гребешком держал лавку купец Герасимов.

Лавка встретила меня запахом свежего полотна, крахмала и легким ароматом лавандового саше. Сам Герасимов – дородный, степенный мужчина с окладистой русой бородой и в жилете, туго обтягивающем солидное брюшко, – стоял за прилавком и неторопливо перелистывал конторскую книгу. Завидев меня, он оторвался от своего занятия и окинул взглядом без подобострастия, но и без пренебрежения. Видно, привык, что в его лавку захаживает всякий люд, и по одежке он встречал, но по деньгам провожал.

– Чего изволите-с? – спросил он, оглаживая бороду.

Я объяснил, что мне требуется: исподнее голландского полотна, три рубашки, как советовал Миллер, воротнички стоячие, манжеты простые.

Герасимов одобрительно кивнул, словно услышал разумную речь, а не мальчишеский лепет. Он повернулся к полкам, вытянул оттуда несколько картонных коробок, перевязанных бечевкой, и принялся раскладывать товар.

– Вот-с, поглядите. Рубашка дневная, полотно аглицкое, двойной крутки. Швы – загляденье, строчили не в Нижнем, а в самой Москве, на фабрике Миндовского. Манжеты и ворот отстегиваются. Очень практично-с. Цена рубль восемь гривен за штуку.

– Вот, извольте взглянуть, – он извлек из-под прилавка кальсоны и сорочку тончайшего полотна, почти батиста. – Голландское, да-с. Скользит, как шелк, а прочность имеет необыкновенную. В нем, сударь, и в баню не стыдно, и барышню конфузить не придется, ежели, не дай бог, какой конфуз выйдет.

Он сам засмеялся своей шутке, и я невольно улыбнулся в ответ. Взял три пары, не торгуясь, цена была сходной.

Уже расплатившись и собираясь уходить, я задержался у прилавка с аксессуарами. Вспомнил совет портного про фетровый котелок. Герасимов тут же подал мне темно-серый, почти графитовый, мягкого фетра, без глянца. Я примерил его перед небольшим зеркалом – и остался доволен: шляпа сидела ладно, не глубоко, не мелко, придавая лицу выражение серьезное и даже чуть мечтательное. Котелок отправился в общую стопку покупок.

Оставалось самое приятное – аксессуары. Путь мой лежал в ювелирную лавку Шапиро на Соборной. Это было заведение иного рода: маленькое, тускло освещенное, с решетками на окнах и тяжелой дубовой дверью. Внутри пахло металлом, старой кожей футляров и, едва уловимо, одеколоном. За прилавком, напоминавшим стеклянный саркофаг, сидел сам Шапиро – сухонький еврей в бархатной ермолке, с седой клинышком бородкой и лупой, вставленной в глаз. Под стеклом тускло мерцало серебро: ложки, портсигары, подстаканники, цепочки и, конечно, запонки.

– Добрый день, молодой человек, – произнес он тихим, вкрадчивым голосом, откладывая лупу. – Чем могу служить? Ищете подарок для матушки или, быть может, что-то для себя?

– Для себя, – ответил я. – Запонки и булавку для галстука. Серебро, можно с агатом. Скромные.

Шапиро понимающе улыбнулся, и в глазах его мелькнуло одобрение. Он нырнул под прилавок и извлек бархатный лоточек с запонками. Выбор был невелик, но изящен. Мне приглянулись овальные, черного агата в простой серебряной оправе. И булавка с такой же агатовой головкой.

– Прекрасный выбор, – кивнул Шапиро. – Агат, знаете ли, камень уравновешенности. Очень подходит для делового человека. С вас два рубля шесть гривен за все.

Я расплатился и вышел, чувствуя в кармане маленький сверток с коробочкой. Теперь оставалось самое интересное – разыскать сменный сюртук, как советовал мне когда-то Трофим Егорыч в самый первый визит.

Лавка готового платья Шмулевича находилась в слободе, где улицы становились кривее, а дома теснее. Вывеска на ней была старая, но все еще приметная: на ней был изображен франт в клетчатом сюртуке невероятного покроя и цилиндре, а внизу надпись золотом: «М. Шмулевич. Готовое платье от Парижских и Венских образцов». Париж, впрочем, в этом квартале выдавали разве что куры, бродившие прямо по мостовой.

Едва я переступил порог, как на меня обрушился целый ворох запахов: нафталин, прелая шерсть, старая кожа и что-то кисловатое, напоминавшее квашеную капусту. Лавка была забита одеждой до самого потолка. На вешалках теснились сюртуки, сюртучки, визитки, фраки, пальто и даже какие-то невообразимые крылатки с пелеринами. На полу громоздились коробки с обувью, а в углу, на манекене без головы, висел бархатный халат с золотыми кистями, словно ожидавший какого-то восточного хана.

Навстречу мне из этого лабиринта вынырнул сам Шмулевич – невысокий, юркий, с пейсами, выбивавшимися из-под засаленной ермолки, и с сантиметром, болтавшимся на шее. Глаза его бегали туда-сюда, оценивая покупателя за долю секунды.

– О! Молодой господин! – воскликнул он с сильным еврейским акцентом, всплескивая руками. – Какая честь для моего скромного заведения! Вы пришли, чтобы одеться, как настоящий джентльмен, и не переплачивать этим грабителям с Гостиного Двора! Мойше Шмулевич даст вам то, что вам нужно, даже если вы сами еще не знаете, что вам это нужно!

Я едва успел вставить слово, как он уже тащил меня вглубь лавки.

– Мне нужен сюртук на каждый день, – сказал я твердо. – Хорошего сукна, без претензий, добротной работы. Что-нибудь из того, что у вас есть готового.

– Сюртук? На каждый день? – Шмулевич задумался ровно на секунду, а потом хитро улыбнулся. – У меня есть как раз то, что вам нужно. Сюртук с историей!

Он метнулся к одной из вешалок и извлек на свет божий сюртук темно-зеленого, почти болотного цвета, из плотного твида. Сюртук был явно ношеным, но в отличном состоянии: ни потертостей, ни лоснящихся локтей, только на правом обшлаге виднелась крошечная, почти незаметная штопка.

– С плеча одного помещика из Симбирской губернии! – торжественно объявил Шмулевич, встряхивая сюртук, как тореадор плащом. – Человек был солидный, но карточный долг, сами понимаете… Продал мне почти даром, а я – вам почти даром. Английский твид, сударь мой, в России такой не делают! Смотрите на подкладку!

Он вывернул полу сюртука, и я увидел на атласной подкладке едва различимый штемпель: «J. J. Crombie, Aberdeen». Миллер как-то упоминал, что шотландский твид – вещь добротная и носится десятилетиями.

– Примерьте, примерьте! – засуетился Шмулевич, помогая надеть сюртук.

Я сунул руки в рукава, одернул полы и подошел к мутноватому зеркалу в углу. И обомлел. Сюртук сидел так, будто шили на меня. Грудь не топорщилась, талия схватывалась именно там, где нужно. Длина рукавов была безупречна.

– Изумительно! – закатил глаза Шмулевич, не дожидаясь моей реакции. – Вы в нем вылитый лорд Байрон, только живой и с деньгами! Сколько? Четыре рубля, и я разорен!

Я уже открыл рот, чтобы согласиться, но тут из нагрудного кармана сюртука выпорхнула какая-то бумажка и, планируя, опустилась на пол. Шмулевич проворно нагнулся, но я успел поднять ее первым. Это оказался сложенный вчетверо листок, пожелтевший от времени.

Глава 16

Я развернул его и увидел написанные бисерным, явно дамским почерком строки:

«Милый мой Петенька, душа моя разрывается без тебя. Когда же ты наконец приедешь и увезешь меня из этого гадкого Заволжска? Твой дядюшка опять грозился лишить наследства, но мне все равно, я согласна бежать с тобой хоть в Тамбов! Помнишь нашу скамеечку в саду? Я сижу там каждый вечер и все жду… Твоя навеки, N.»

Я невольно фыркнул. Шмулевич, заглядывавший мне через плечо, тоже прочитал записку и всплеснул руками.

– Ой, вэй! – воскликнул он с притворным ужасом. – Сюртук оказался с любовным секретом! Ну, ничего, молодой человек, вам же лучше: сюртук уже проверен на романтические подвиги. Может, и вам удачу принесет!

Я засмеялся в голос, представив того самого промотавшегося помещика Петеньку, который, получив наследство или не получив его вовсе, спускал последние деньги за карточным столом, пока его дама сердца ждала на скамеечке.

– За три рубля, – сказал я, отсмеявшись, – вместе с историей.

Шмулевич сделал вид, что умирает от такого торга. Он схватился за сердце, закатил глаза, пробормотал что-то про «разбойников с большой дороги» и «голодных детей», но в итоге махнул рукой:

– Три с полтиной, и ни копейкой меньше! За историю – отдельная плата. Представьте, расскажете ее когда-нибудь своим детям, они будут в восторге!

Ударили по рукам. Я переоделся в свой старый сюртучишко, а зеленый твид Шмулевич ловко завернул в плотную коричневую бумагу, перевязав бечевкой. Записку я тоже спрятал в карман.

Уже уходя, я заметил на вешалке еще и простой, но вполне приличный шейный платок из черной шерсти – как раз такой, о каком говорил Миллер. Шмулевич, заметив мой взгляд, тут же оживился:

– Шесть гривен, и он ваш!

Я кивнул, и платок отправился в тот же сверток. На сегодня покупки были окончены.

Нагруженный новыми вещами я вернулся в свою новую квартиру. Рубашки аккуратно развесил по плечикам, чтобы расправились. Разложил по полочкам исподнее. Рабочая моя папка, с которой я за это время почти сжился, перекочевала в стол.

Солнце заливало флигелек сквозь чистые, только вчера вымытые окна, и в его лучах весело плясали пылинки. Печь дышала теплом – Анна Захаровна сдержала слово и протопила с самого утра. Я стоял посреди своей новой квартиры и чувствовал себя почти помещиком.

Я присел на подоконник, глядя в сад. Голые ещё ветви яблонь тянулись к небу, но на них уже набухали почки. Тишина стояла такая, что было слышно, как дворник постукивает топором. Но этот звук был мирным, хозяйственным, а не угрожающим, как в прошлый раз у Лалетиной. И никакой сырости, мрачных пятен черной плесени под потолком и промозглых сквозняков. Я вдруг осознал со всей ясностью: это мой дом. Мой первый настоящий дом.

В дверь деликатно постучали.

– Аркадий Ильич, голубчик, обедать пожалуйте. У нас нынче по-постному, но сытно.

Голос Анны Захаровны звучал мягко и приветливо. Я вышел во двор. Она стояла на крыльце главного дома, в том же темном платке, но вдовьей строгости на ее лице уже почти не было. Скорее, как радушная бабушка.

Столовая в доме протоиерея была под стать всему дому: небольшая, с низким потолком и лампадой в углу перед образами. Пахло деревом, свечным воском и чем-то удивительно домашним – грибным наваром, печеной картошкой, хлебом. Посреди комнаты стоял круглый стол, накрытый чистой, хоть и не новой, скатертью. На столе дымилась глиняная миска, прикрытая льняным полотенцем.

– Садитесь, батюшка, садитесь. У меня чинов нет, – Анна Захаровна указала на стул. – Обед простой, постный, но Анфиса у меня мастерица.

Она сняла полотенце с миски, и по столовой поплыл густой грибной дух. Грибные щи – наваристые, темные от сушёных белых грибов, с морковью и кореньями, приправленные рубленой зеленью. Рядом, на деревянном блюде, исходила паром рассыпчатая гречневая каша, политая конопляным маслом, – золотистая, с поджаристой корочкой. В глиняной плошке – моченая брусника, а на отдельной тарелке – ломти ржаного хлеба, темного, чуть кисловатого, и пирожки с капустой, пшеничные, но на постном тесте. В довершение – кувшин клюквенного киселя, густого, почти стоячего.

– Благословите, матушка, – сказал я, входя в роль благочестивого жильца.

– Бог благословит, – она истово перекрестилась, и мы приступили.

Первые минуты прошли в молчании. Анна Захаровна ела мало, больше подкладывала мне, приговаривая: «Вы кушайте, вы молодой, вам расти надо».

Но я заметил, что она нет-нет да и поглядывает куда-то в угол, и между бровей у нее залегла едва уловимая складочка. Наконец она коротко вздохнула, словно сама себя оборвала.

– Анна Захаровна, – я отложил ложку, – у вас что-то случилось? Может, я не в свое дело лезу, но, право, вижу же: какая-то забота вас тяготит. Уж не обессудьте.

Она помолчала, потом поджала губы, но видно было, что желание поделиться борется с привычкой не обременять посторонних.

– Да забота-то, по совести сказать, пустяковая. И совестно мне вас, молодого человека, с первых дней в свои дрязги втягивать. Но коли уж вы сами спросили… Может, вы, по вашей части, чего и присоветуете. Дело-то, пожалуй, даже и не дело, а так – недоразумение.

Она подлила мне киселя и продолжила, глядя в окно:

– Домик этот и флигелек покойный отец Михаил еще при жизни на мое имя записать желал, чтобы я, вдова, была в своем праве. Да все как-то руки не доходили, дела духовные, приход… А как преставился он, пять лет тому, я осталась без бумаги официальной, а с одной только домовой книгой да его завещанием духовным. И то завещание составлено было по-домашнему, при свидетелях, но без нотариуса. Казалось бы, вдова протоиерея, кто ж меня тронет?

Она вздохнула:

– Ан нет. Прошлой осенью объявился в городе некто Хворостинин, купец из мещан. Он приобрел участок, что позади моего сада. И вдруг подает прошение в городскую управу, будто бы часть моего сада, а именно, та полоса, где старый колодец и яблоня-анисовка, по старым планам двадцатых годов числится как городская земля, и он, Хворостинин, ее выкупил. И теперь требует, чтобы я либо перенесла забор, либо выкупала у него эту полосу за бешеные деньги. А у меня ни планов тех, ни сил с ним судиться. В управе говорят: подавайте бумаги на право владения. А какие у меня бумаги? Только метрика мужа да моя вдовья пенсия.

Она махнула рукой, и в этом жесте было больше усталости, чем гнева.

– Я уж хотела махнуть, ну его, колодец тот, будем из нового воду брать. Но, знаете, обидно. Там мой Михаил своими руками яблоню сажал. И колодец тот – его отец, мой свекор, рыл. Память. А этот Хворостинин – ему только нажива. Вот такие, батюшка, дела. Пустяк, а покоя лишает.

Я слушал внимательно, машинально доедая пирожок. История была очень знакомая, из тех, что, судя по архивам, проходили через нашу контору дюжинами. Спор о меже, старые планы, жадный сосед и вдова без надлежащих документов. Но здесь был и свой особый, теплый оттенок: не просто клочок земли, а родовая память, яблоня и колодец.

– Анна Захаровна, – сказал я уверенно, – это вовсе не пустяк. Это классический спор о праве собственности и границах владения. И поверьте, даже без нотариального завещания у вас есть серьезные козыри.

Она подняла на меня глаза, в которых блеснула робкая надежда.

– Вы думаете, можно что-то сделать? – спросила она.

– Непременно нужно попытаться. Не могу вам точно пообещать, что дело выигрышное, пока документов не видел, но пускать все на самотек точно не стоит. Во-первых, вы владеете этим участком открыто и непрерывно уже много лет. Это называется приобретательная давность. Если Хворостинин купил землю только осенью, а вы владели яблоней и колодцем десятилетиями, суд скорее встанет на вашу сторону. Во-вторых, нам нужно поднять планы в городской управе. Те самые, «двадцатых годов». Я сильно подозреваю, что господин Хворостинин толкует их в свою пользу весьма вольно. И в-третьих, завещание отца Михаила, пусть и домашнее, но составленное при свидетелях, – это документ. Свидетели живы?

– Кажется, дьякон Никодим, он уж старенький, но в памяти. И регент хора, Иван Петрович, – задумчиво проговорила Анна Захаровна.

– Вот видите! Свидетели есть. Значит все шансы есть, давайте бороться. Я предлагаю, если вы доверите мне это дело, составить от вашего имени встречное прошение в управу. А Хворостинину послать вежливый, но твердый ответ: пусть предъявит свои права в суде, а до того извольте не нарушать границу. Это его охладит.

Анна Захаровна вдруг просияла. Морщинки на ее лице разгладились, и она перекрестилась мелкими, быстрыми крестиками.

– Господь вас послал, Аркадий Ильич, – с чувством сказала она. – Истинно, Господь. А я-то, старая, уж думала сожрут меня, вдову, с потрохами. Что ж, с Богом, составьте бумагу. А уж я за вас век буду молиться.

Она пододвинула ко мне вазочку с брусникой:

– А теперь доедайте, доедайте. Юриспруденция юриспруденцией, а постный обед – он тоже от Бога.

Мы условились с Анной Захаровной, что завтра утром она подготовит все документы и я вернулся в свою комнату. Сел за стол, привыкая к новому рабочему месту. Потом с некоторым сожалением встал. Сегодняшний день еще не закончился, и у меня на него были другие планы. И как бы мне ни хотелось «обжить» свое новое жилище, это все же подождет.

Мне нужно было встретиться с Митяем, чтобы узнать, как у него дела с балаганом. И подгадать нужный случай, чтобы пустить в ход свой «Сплетник» с заметкой.

А удобный случай на дом никогда не приносят.

Я переоделся в новую одежду. Покрутился перед зеркалом, привыкая к виду. С той стороны на меня смотрел теперь уже вовсе не испуганный худосочный подросток, одетый в какие-то непонятные обноски. Щеголем, меня, пожалуй, все еще назвать сложно, однако теперь внешний вид чуть больше соответствовал как социальному статусу, так и моим целям.

Митяя я заметил неподалеку от полицейского участка. Тот сидел на лавочке и с задумчивым видом швырял в лужу мелкие камушки. Одет он был неожиданно – в синем сюртуке с искрой и при часах на золотой цепочке.

– Привет, Митяй, – я присел рядом. – Я тут вот что подумал… Раз ты сегодня при параде, может мы с тобой заглянем в одно место приличное?

– Я при параде только потому что дядюшка велел выглядеть по-людски, – хмыкнул Митяй. – Гости к нему, видишь ты, приехали, вот он и пристал, как репей. А что, повод какой-то есть? Ты, я гляжу, тоже сегодня вырядился, как на званый вечер. В котелке, смотри-ка…

– Есть повод, – кивнул я. – Я снял квартиру в аренду, так что, можно сказать, вольная пташка теперь. И желаю это отметить. Идем?

– Идем, – легко согласился Митяй.

В подвальчике «Волжского Парнаса» пока еще было немноголюдно. Ни Сычева с Дарьей, ни Никиты среди гостей пока что не наблюдалось. Мы заняли тот же столик в углу, что и в прошлый раз. После обеда Анны Захаровны я все еще был сыт, так что заказал чай и миску песочного печенья. Митяй оглядел заведение с некоторым любопытством, но без удивления.

– Ты просил меня внедриться в балаган, – начал Митяй, наполнив свою чашку. – Я это сделал. И теперь могу сказать с полной уверенностью: твой Сычев и девица Лиза – сообщники. Более того, у них зреет некий план, в котором Мейеру отведена роль жертвы.

Я слегка подался вперед, но промолчал. Митяй не Федька и расскажет все по порядку.

– В балаган я явился позавчера, – продолжил он, размешивая сахар. – Одет был соответственно: картуз с надорванным козырьком, рубаха-косоворотка, полушубок с чужого плеча. Представился Петром Ивановым, мещанином из Самары, ищущим заработка после пожара. Мейер не было, так что нанимал меня Грегор. Ему как раз нужен был человек для черной работы на время вечерних представлений. Я сказал, что ничего не умею, но имею большую охоту и не боюсь тяжестей. Грегор осмотрел меня, словно лошадь на ярмарке, и велел явиться к шести часам пополудни.

– И чем тебе поручили заниматься? – негромко спросил я, делая глоток чая.

– Всем понемногу. Днем я таскал дрова для печей, чистил керосиновые лампы, помогал Грегору чинить декорацию «Геенны огненной» – картонные языки пламени, которые поднимаются и опускаются на веревках. Но главная моя обязанность была во время самого представления. Меня поставили за кулисой с правой стороны – той самой, что ведет к «особому входу» для избранной публики. Я должен был подавать актерам реквизит и следить, чтобы никто из посторонних не шмыгнул за занавес без спроса.

Митяй сделал паузу, взял с тарелки печенье и продолжил.

– Представление, которое я обслуживал, называлось «Торжество добродетели, или Сусанна и неправедные судьи». Ты понимаешь, о чем речь. Публика – человек тридцать, в основном купцы и пара приказчиков с маслеными глазами. Лиза играла Сусанну. Я видел ее близко, когда подавал ей покрывало для финальной сцены. Она была бледна, но не от волнения перед ролью, это я сразу определил. Актриса, привыкшая к своей работе, не станет так судорожно теребить бахрому занавеса и бросать быстрые взгляды в щель кулисы, словно ждет кого-то из зала.

Митяй говорил медленно и размеренно, словно диктовал протокол допроса.

– Я заметил это. А еще я заметил, что в тот вечер среди зрителей находился человек Сычев. В руках он держал программку и делал вид, что внимательно изучает ее, но за все представление ни разу не взглянул на сцену. Он смотрел только на Лизу, и взгляд этот был… я бы назвал его собственническим.

Я кивнул. Митяй продолжал:

– Представление закончилось около десяти. Публика разошлась. Мейер, как обычно, удалился в свою каморку подсчитывать выручку. Грегор запил и уснул прямо в сарае с реквизитом. Мадам Клара увела девиц в фургон и заперла дверь на ключ, она всегда так делает, чтобы уберечь их от «ночных соблазнов», как она выражается. Но Лиза, как выяснилось, имела свой собственный ключ. Или, вернее, кто-то снаружи умел открывать замок.

Митяй понизил голос до едва слышного шепота.

– Я не ушел вместе со всеми. Спрятался за штабелем досок у задней стены балагана, там, где склад старых афиш. Мне хотелось проверить свои подозрения. И я дождался. Около полуночи вышла Лиза, в темном платке, накинутом на ночную рубашку, в сапожках на босу ногу. Она огляделась и быстро пошла к тому самому сараю, где хранилось изрубленное «Чрево кита». Я двинулся за ней.

Митяй перевел дыхание.

– У сарая ее уже ждал Сычев. Он стоял, прислонившись к стене, и курил. Я видел красный огонек папиросы. Лиза подошла к нему почти вплотную. Он взял ее за локоть, и они заговорили. Слов я разобрать не мог, но интонации слышал отчетливо. Она говорила быстро, нервно, словно оправдывалась. Один раз мне показалось, что он сказал: «Мейер не должен ничего заподозрить». И еще: «После того, как все кончится, мы уедем. Обещаю тебе».

Я побарабанил пальцами по столу.

– Ты уверен, что это был не просто флирт? Может, у них обычная интрижка, и Сычев просто ревнует?

Митяй покачал головой.

– Нет, Аркадий. Во-первых, при последних словах он вынул из внутреннего кармана что-то, завернутое в синюю бумагу. Помнишь, я тебе рассказывал про обрывок в ящике Грегора? Угадай, что это было. Лиза взяла сверток, быстро развернула, и в лунном свете блеснуло что-то металлическое. Я не мог разглядеть точно, но готов поклясться, что это был небольшой ключ. Не от фургона и не от балагана. Слишком маленький и изящный, вроде тех, что отпирают дорожные несессеры или шкатулки с драгоценностями. Или почтовые ящики на вокзале. Во-вторых, когда они расставались, она сказала уже громче: «Только чтобы без крови. Ты обещал, что никто не пострадает». Он усмехнулся и ответил: «Кровь – только на сцене, дорогая. В жизни достаточно и чернил».

Митяй замолчал и сделал еще глоток чая.

– В-третьих, – добавил он, доставая из кармана сложенный вчетверо листок, – сегодня утром я проверил содержимое мусорной кучи за балаганом. Среди обрывков старых афиш и сломанных вееров я нашел вот это.

Он протянул мне листок. На синей оберточной бумаге, измятой и запачканной, чернильным карандашом был начертан только адрес: «Сычеву до востребования, почтовая контора № 1». Почерк был явно женский, с характерными завитками на букве «ч».

– Лиза, судя по всему, собиралась отправить ему письмо или уже отправила, – резюмировал он. – Теперь у меня нет сомнений: шантаж – дело их рук. А учитывая петербургское прошлое твоего Сычева и ее собственные скелеты в шкафу, я бы сказал, что Мейеру грозит нечто большее, чем потеря пятисот рублей.

В этот момент на входе звякнул колокольчик, и в подвал, щурясь после дневного света, вошел Никита – в новом галстуке цвета индиго и с бутоньеркой из искусственной фиалки в петлице. Я приложил палец к губам, Митяй понимающе опустил глаза.

Никита огляделся, заметил нас и двинулся через весь зал, сияя улыбкой.

– О, я смотрю, ты приоделся… – тут же заметил он. – Недурно, недурно! Хотя и слишком уж строго, на мой вкус. Представишь меня своему другу?

Не дожидаясь представления, Никита устроился на свободном стуле и по-барски подозвал официанта.

– Между прочим, можешь меня поздравить, – радостным тоном сообщил я Никите. – С сегодняшнего дня я живу в отдельной квартире.

– О, так это прекрасно! – тут же отозвался он. – Поздравляю! Но, если хочешь знать, я обижен! Мне, своему лучшему другу, ты сообщил об этом последним!

– Как-нибудь я расскажу тебе всю эту занимательную историю, а сейчас я желаю отпраздновать! – заявил я и повернулся к Митяю. – Митяй, это Никита, мы с ним вместе учились в Симбирской гимназии. Митяй, племянник нашего исправника.

– А, то-то я смотрю, что лицо какое-то знакомое, – хмыкнул Никита и посмотрел на меня с ревнивым прищуром.

Я тут же развил бурную деятельность под тем предлогом, что желаю застолье пообширнее, а не просто чайные посиделки трех друзей. Высмотрел за одним из соседних столиков парочку скучающих парней близкого возраста и пригласил их к нам за стол. Один шумный балагур, сын пароходного механика, и студент-недоучка Колька Сабуров, а второй – тихий и близорукий юноша из обедневшей дворянской семьи, который служил писцом в губернской канцелярии – Павел Тучков.

К тому моменту, как на столе появился самовар и первая порция горячих пышек с вареньем, мы все перезнакомились, и даже завязалась вполне задорная беседа. Колька, размахивая трубкой, которую он так и не раскурил, травил байку о том, как пароход «Борей» сел на мель у Зеленого острова.

– … И представьте себе картину маслом! – Колька изобразил жестом нечто эпическое. – Капитан в подштанниках, боцман в бабьем платке, а штурман – тот вообще женился на дочке паромщика и теперь крестится двумя перстами! Городничий послал туда исправника, а исправник, – тут он покосился на Митяя, – сказал, что у него ревматизм и он на воду не сходит до мая.

Митяй захохотал, ничуть не обидевшись, и запустил в Кольку хлебным шариком.

– Ты, Колька, ври, да не завирайся, – заявил он. – Исправник на воду не сходил, потому что у него лодка прохудилась, а казенных денег на новую не выделили. Это у нас называется «экономия», а не ревматизм.

– Экономия, ревматизм… – протянул Никита, помешивая ложечкой чай и глядя куда-то в потолок. – А вот в Париже, говорят, на воду спускают целые плавучие рестораны, и там дамы в бриллиантах танцуют канкан с офицерами до утра, и никто не боится ни ревматизма, ни городового.

– Был ты в Париже, как же, – фыркнул Колька. – Дальше Нижнего не ездил, а туда же – «канкан».

– Я, mon cher, может, и не ездил, но воображение у меня путешествует бесплатно, – парировал Никита и скосил глаза на меня, ожидая поддержки.

– Какие наши годы, Никита, – засмеялся я, не переставая следить за входящими. Я специально выбрал место так, чтобы видеть входную дверь. Заведение постепенно заполнялось, за столиками оставалось все меньше свободных мест. В какой-то момент я даже с досадой подумал, что никто из «кукловодов» может сегодня и не прийти. Ну да, в Заволжске не так много заведений, где можно скоротать вечерок.

– А правда, что в доме купца Шапошникова живет привидение? – меняя тему, спросил Павел.

– Вздор, – сказал Митяй. – Обычный дом. Просто после купца в доме обитал аптекарь, который ставил опыты с фосфором. По ночам иногда светится потолок.

– Это не привидение, это химия, – авторитетно заявил Никита. – Мы в гимназии такое делали: намажешь спичкой по стене – и светится. Я один раз намазал инспектору на стуле…

Колокольчик на двери снова звякнул, впуская Сычева и Дарью. Ксанф за стойкой расплылся в улыбке и начал кланяться еще до того, как они подошли. Но они, казалось, никуда не спешила. Дарья что-то сказала Сычеву, не оборачиваясь, – и тот кивнул, скользнув взглядом по залу.

А вот и тот самый подходящий случай, которого я ждал, лучше не придумаешь. Я тут же подался вперед и выложил на стол «Сплетника». Заметка о пустых ящиках в «Торговом доме Морозова» может заставить их совершать действия. Возможно, у меня получится выкурить их из дома на Марьиной спуске. Или они возьмутся предпринимать что-то с этой арендной лавкой. А суетливые действия часто ведут к ошибкам.

– Смотрите, что я обнаружил, – заговорщическим тоном сказал я. – Колька, зачитай, у тебя из нас голос самый громкий, всем слышно будет!