Текст книги "АдвокатЪ 3 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Саша Фишер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7

– Неужели? – приподняв бровь переспросил я.

– Да, представьте! – с вызовом вздернул подбородок Жюль. – Знать не знаю никакого Карманова!

Он дернул подбородком в сторону наклеенной на стене афиши, где крупными буквами было намалевано: «В главной роли – Жюль Прозоров».

Но это был тот самый случай, когда человек даже не пытался сделать вид, что не понимает, о чем я его спрашиваю. Не изображает недоумение или возмущение.

– То есть, это не вы пятнадцатого марта опознали тело своего утопшего родственника? – спросил я.

– Нет, это определенно был не я! – Жюль резко мотнул головой, еще выше задрав подбородок.

– И, разумеется, никакого отношения к уголовным статьям о мошенничестве, лжесвидетельстве и подделке документов не имеете? – задал я следующий вопрос.

– Ровным счетом ни слова не понимаю, о чем вы говорите! – Жюль принял эффектную позу, подбоченившись кулаком.

– И Карманов Викентий Саввич, теле которого вы уверенно опознали, на самом деле никаким родственником вам не приходится? – продолжил я.

– Ни в коей мере, – теперь Жюль энергично кивнул, тряхнув волосами.

– Недостоверно вы врете, – усмехнулся я. – А моя сестра считает вас великим артистом.

– И что с того? – манерно рассмеялся Жюль. – Вы ведь тоже врете насчет сестры. Может ее у вас и вовсе нет. Сколько вам лет? Шестнадцать? И ваша младшая сестра была у нас на представлении? Ах, что за чушь!

– Туше, – с усмешкой признал я. – Про сестру я выдумал, чтобы вас перед коллегами не компрометировать.

– Помилуйте, как вы могли меня скомпрометировать, если говорите про какого-то там Карманова? – Жюль наигранно приложил руку к сердцу.

– То есть, если я сейчас выйду и честно расскажу, какое именно дело меня к вам привело, вы ничуть не смутитесь? – спросил я.

Персонаж этот определенно был любопытным. Можно сказать, рассказал мне все, при этом все отрицая.

Жюль на несколько секунд замер и пошевелил губами, словно репетируя ответную реплику.

– Ничуть, – дернув подбородком, заявил он. – При вас нет ни бляхи городового, ни розыскного листа. Вы не пристав и не околоточный надзиратель.

– Верно, – кивнул я. – Я частный сыщик.

– Что еще за частный сыщик? – капризно спросил Жюль.

– Очень просто, – ответил я. – Если нужно что-нибудь тайно разузнать, разыскать пропавших людей или улики преступления, то обращаются ко мне.

– Я уже сказал, что не имею к этому всему отношения, – снова повторил Жюль. – И никакого Карманова знать не знаю!

– Возможно, если вы будете таким же образом вести себя на суде, то вам и поверят… – усмехнулся я.

– Ах, оставьте! – отмахнулся Жюль. – На каком еще суде, о чем вы говорите? На суд будут вызывать Жюля Карманова. А я знать не знаю, кто это такой! А то, что я Жюль, так что с того? У нас в деревне каждый второй крестьянин Иван, так что теперь всех Иванов в суд тащить?

– Видите ли, какое дело, милейший, – снова усмехнулся я. – Вам кажется, что если вы избавились от поддельного паспорта, то и спроса с вас никакого нет? Но это так не работает. Видите ли, на опознании был составлен протокол. Куда данные вашего паспорта были тщательнейшим образом записаны. Пока это дело было никому неинтересно, протокол подшили к архиву и забыли. Но бумагу никто не выбросил. С нее всегда можно запросить копию.

– И что с того? – дернул плечом Жюль.

– Теперь давайте вспомним того несчастного утопшего, – продолжил я. – В метрических книгах есть данные на всех его родственников. Которые тоже очень даже просто испросить. Что-то мне подсказывает, что среди родни Викентия Саввича не найдется ни одного человека по имени Жюль. Знаете, что для вас это значит?

– Что? – уже не очень уверенно спросил Жюль.

– Что опознание объявят недействительным, а вас объявят в розыск, – ответил я. – Только не как Жюля Карманова. А как некую персону вашего роста и с вашими приметами. Как думаете, много ли потребуется расспросов, а Заволжске, прежде чем кто-то укажет на вас?

– Ничего нельзя доказать… – глаза Жюля испуганно забегали. – Это будут просто слова. Я скажу, что ничего не знаю.

– Процедура опознания не случайно проводится в присутствии понятых, – сказал я.

– В присутствии кого? – нахмурился Жюль.

– Тех двух персон, которые стояли в том холодном сарае и видели, как происходило опознание, – объяснил я.

– Ах, Боже мой! – всплеснул руками Жюль. – Они были пьяны! Там было темно! Я скажу, что они все перепутали, и им никто не поверит!

Я смотрел на Жюля, молча улыбаясь. Теперь он выглядел нервно, то дергал рукой, изображая все отрицающий жест, то вцеплялся пальцами в серебряную театральную маску на своем галстуке.

– Если два человека опишут вашу внешность и сообщат, что у вас не хватает мизинца… – сказал я.

– Мало ли у кого не хватает мизинца! – воскликнул Жюль, прикрывая руку без пальца второй.

– Среди актеров «Волжского Парадиза»? – усмехнулся я, кивнув на его «театральную» булавку для галстука.

Он немедленно выдернул булавку и зажал ее в кулаке.

– А я… А я уже буду в Петербурге! – выпалил он. – Не станут меня там искать, кому есть дело до какого-то утоплого Викентия Карманова…

– Раз я здесь, значит уже кому-то есть дело, – я пожал плечами. – Видите ли, согласно уложению о наказаниях, за вашу невинную шалость вам в лучшем случае светит несколько месяцев тюрьмы. Впрочем, если по ходу дознания всплывет корыстный умысел, то это уже квалифицируется как мошенничество, что наказывается гораздо строже, и дорога будет много дальше. А если добавить сюда еще и поддельные документы…

– Я не подделывал документы! – воскликнул Жюль. – Мне его именно таким и дали! А после я самолично его сжег, так что ничего доказать не получится!

– Кто дал вам поддельный документ? – спросил я.

Жюль смотрел на меня, сверкая глазами. Щеки его побледнели, артистичные пальцы подрагивали.

– Вы ничего не докажете… – упавшим голосом повторил Жюль.

– Так мне и не нужно ничего доказывать, – сказал я. – Я хотел узнать правду, и вы мне практически все рассказали.

– Ничего я вам не рассказывал! – всплеснул руками Жюль. – Это все поклеп и неправда!

– Что именно поклеп? – спросил я. – Что предоставить поддельный документ становому приставу и выдавать себя за чужого родственника – это преступление?

– Но я же не преступник! – в голосе Жюля появились истерические нотки. – Я артист!

– Боюсь, для закона это не является смягчающим обстоятельством, – покачал головой я. – Когда вы предстанете перед судом, то…

– Но почему же именно я должен предстать перед судом? – истерических ноток в голосе Жюля стало больше. Ведь я же…

– А кто еще? – я пожал плечами. – Преступление совершили вы, значит отвечать придется вам.

– Но я ведь не знал… – Жюль помотал головой. – Он мне сказал, что это всего лишь безделица, пустая формальность. Что Карманов этот оступился пьяным и упал в полынью…

– И кто же это был? – спросил я.

– Тот человек, не знаю, он не представился! – Жюль дернул рукой. – Как это несправедливо все! Получается, что это он преступник, а отвечать буду я?

– Мы еще не в суде, – мягко сказал я. – И я не жандарм и не пристав.

– Ах, Боже мой! – при слове «суд» Жюль побледнел еще больше. – Говорила мне маменька, что однажды мой талант сведет меня в могилу!

– Послушайте, Жюль, – понизив голос до доверительного, сказал я. – Я не из полиции, и тащить вас отсюда прямо в суд мне никакого резона нет. Я ищу настоящего виновного. Того, кто этот ваш спектакль поставил. Расскажите мне, как все было на самом деле, без уверток и кривляния, и мы придумаем как сделать так, чтобы вы действительно поехали в Петербург, а не в Сибирь.

– Ах, Боже мой… – повторил Жюль трагическим шепотом. – Что ж, извольте. Пятнадцатого марта был четверг, и это была катастрофа! Спектакль наш с треском провалился, публика нас буквально освистала, и… Я был в отчаянии. Но тот человек сказал… Ах нет, подождите! Он пришел с бутылочкой шампанского и попросил меня разделить с ним сей напиток. Он сказал, что я был блистателен, просто сия сцена для меня слишком тесна. Сказал, что его восхитила моя игра…

– Как выглядел этот человек? – спросил я.

– Такой, знаете, справный, но не толстый, – нахмурившись, проговорил Жюль. – Одет по столичному. И еще у него были очень пышные рыжие усы.

– Если вы его увидите, то сможете опознать? – спросил я.

– Ах, если бы… – вздохнул Жюль. – Я был буквально убит горем, и на него почти не смотрел.

– Но усы же вы заметили, – напомнил я.

– Ах, поверьте моему сценическому опыту, эти усы были поддельными, – Жюль снова вздохнул.

– Хорошо, продолжайте, – сказал я. – Справный мужчина с накладными рыжими усами.

– Ах да, – Жюль наклонил голову. – Он сказал, что я могу оказать ему одну услугу, сущую безделицу при моем актерском таланте…

Жюль рассказывал, то и дело сбиваясь на цитирование льстивых эпитетов, которыми его награждал его рыжеусый собеседник. Но в целом суть рассказа был прозрачна, как белый день. Рыжеусый попросил сыграть опознание. Когда Жюль согласился, достал из портфеля бланк гербовой бумаги для паспорта с уже проставленными печатями. Потом собственноручно его заполнил, причем по настоянию Жюля, родственника утопшего тоже должны были звать Жюль, и никак иначе. Саму процедуру опознания он описывал скупо, нервно оглядываясь и сбиваясь на шепот. Признался, что до одури боится утопленников. Ну а когда сцена закончилась, Жюль сам лично сжег этот паспорт, и они распрощались. Когда я спросил, заплатил ли ему этот рыжеусый, Жюль изобразил такое праведное возмущение, что оно даже было похоже на правду.

Что ж, некоторым людям в качестве гонорара достаточно и лести.

– Надо же, какая ирония… – с возвышенной печалью проговорил Жюль. – Такой чуткий и душевный человек оказался преступником… Ведь это после разговора с ним я принял твердое решение, когда откроется навигация, отправиться в Петербург!

– Желаю вам удачи, – произнес я, и мы вышли из гримерки обратно в бывшую трапезную.

– Благодарю вас, мсье Жюль, – отвесив вежливый поклон, сказал я. – Моя сестра будет в восторге!

– Ах, не стоит благодарности! – театрально отмахнулся Жюль. – Такова повинность любого таланта!

Когда я вернулся в контору, то застал там одного Сергея Аполлоновича, который нетерпеливо ходил от стены к стене. Даже писаря нашего не было.

– Много же времени отняли эти ваши формальности! – проворчал он, но тут же взмахнул рукой, пресекая мои возможные оправдания. – Присядь, Аркадий. Стоять столбом, когда предстоит беседа о твоей грядущей эмансипации, неуместно. В ногах правды нет, она, правда-то, на бумаге. И в протоколах.

Я послушно присел и принял очень внимательный вид.

– Я пересмотрел проект прошения, – сказал Сергей Аполлонович. – И нашел, что мы с тобой можем ускорить наше дело, если не станем дожидаться высочайшей резолюции, а будем действовать через окружной суд. Окружной суд, при благоприятном стечении обстоятельств, войдет в положение и признает за тобой полную дееспособность, несмотря на несовершеннолетие. Но… есть нюансы, которые решаются не бумагой, а ногами. Твоими ногами, голубчик.

– Я готов, Сергей Аполлонович! Мигом сделаю, что надо! – с энтузиазмом подтвердил я, и тут же мысленно себя одернул. Кажется, я заразился от этого Жюля излишней патетичностью.

– «Мигом» – это для пожарной команды, Аркаша, – строго сказал Сергей Аполлонович, подняв указательный палец. – Для нас, юристов, существует понятие «заблаговременно» и «строго по форме». Итак, изволь запоминать. Твоя задача на эту неделю – собрать то, без чего мое прошение – пустой звук.

Я взял из стопки лист бумаги и обмакнул перо в чернильницу. По закону окружной суд вроде как не имел полномочий признавать мою дееспособность раньше совершеннолетия. Но это вовсе не исключает, что на местах это правило трактовалось вольно. При помощи взяток, личных договоренностей и прочих инструментов, смазывающих бюрократическую машину и заставляющих ее ехать в нужном направлении.

– Пункт первый. Ты должен немедля отправиться во Врачебную Управу, – сказал Сергей Аполлонович. – Найди там доктора Штольца, он как раз прибыл на несколько дней из Симбирска. Скажешь, что от меня. Он должен произвести освидетельствование твоего «здравого ума и крепкого телесного сложения», необходимого для управления имением. Без этого заключения Окружной суд решит, что ты по молодости лет и слабости здоровья не сможешь вести дела. Только, умоляю, не вздумай кашлять при нем. Этот немец ипохондрию на расстоянии чует.

– Освидетельствование у Штольца, – повторил я, записывая.

– Пункт второй, важнейший, – продолжил Сергей Аполлонович. – Поедешь в Дворянскую Опеку. Найдешь там секретаря, Терентия Лукича, старого склочника. Возьмешь у него выписку из протокола о том, что Опекунский Совет не имеет материальных претензий к моему управлению твоим капиталом и имуществом. Потребует магарыч – дашь целковый, но возьми расписку в получении. Без расписки не давай ни гроша.

– Целковый и расписка, – записал я. – Понял. Это все?

– Нет, это цветочки. Ягодка – пункт третий, – сказал Сергей Аполлонович. – Нужно подтверждение, что ты уже ведешь самостоятельную коммерческую или служебную деятельность. Это главный козырь для суда. Поэтому ты отправишься в Городскую Управу, к Егору Филипповичу, и подашь прошение о зачислении тебя на должность… скажем, канцелярского служителя первого разряда в губернское по крестьянским делам присутствие. Место есть, я уже справлялся. Жалованье копеечное, но запись в формуляре будет.

– Должность письмоводителя при вашей конторе суд, как я понимаю, не примет? – спросил я.

– Разумеется, нет! – хмыкнул Сергей Аполлонович. – Я же твой опекун. Для суда эта должность будет выглядеть синекурой. Ты должен продемонстрировать государственную пользу, а не праздное прожигание жизни, понимаешь ты это?

– Понимаю, – кивнул я. – Хорошо. Я выполню. Освидетельствование. Выписка. Должность. Это все три пункта?

– Три. Исполнишь их в точности, и я гарантирую, что к Егорию ты будешь вольным человеком, – произнес Сергей Аполлонович, и сделал шаг к лестнице. – Я заготовлю прошение так, что председатель суда подпишет, не читая.

– Подождите, Сергей Аполлонович, – остановил его я. В чем подвох этих его заданий, я обязательно обдумаю позднее, но этот разговор как нельзя лучше подходил для другой моей цели.

– Что еще, Аркадий? – нахмурился Сергей Аполлонович.

– Раз уж речь о моей полной самостоятельности… Я хочу просить вас о дозволении уже сейчас, – сказал я. – Я присмотрел квартиру на Малой Соборной. И хотел бы переехать туда уже сейчас.

– Вот как. Квартиру. На Малой Соборной… И кто же тебе ее присоветовал? Уж не твой ли дружок Никита Кочкин?

– Я навел справки сам. Тихо, пристойно, хозяйка – вдова протоиерея, – ответил я. – Я желаю начать самостоятельную жизнь, не дожидаясь формальностей.

Сергей Аполлонович вернулся обратно за стол и посмотрел на меня долгим внимательным взглядом.

– Ты пойми стратегически, юноша, – сказал он. – Сейчас, за две недели до слушания, ты должен являть собой образец смирения и сыновней почтительности. Ты все еще под моей опекой. Если вдруг узнают, что отрок сбежал от опекуна на съемную квартиру, пойдут слухи: «В семье разлад, юноша вышел из повиновения». Какой суд после этого даст тебе дееспособность? Суд обожает порядок.

– Вы не хуже меня знаете, что этот факт можно повернуть и так, и эдак, – ответил я. – Если подать это пунктом четвертым к имеющимся трем, то моя автономия сыграет как раз-таки в пользу моей дееспособности. Доктор скажет, что здоров, городская управа подтвердит должность, а вдова протоиерея скажет, что я ответственный квартиросъемщик.

– Хм… – Сергей Аполлонович прищурился. – Определенный резон в этом есть… Но сначала я должен убедиться, что с этой квартирой все в порядке! И что это не какой-нибудь притон!

– Я сам собирался вас об этом попросить, – сказал я. – Поскольку я все еще под опекой, то договор с хозяйкой должен происходить под вашим патронажем. И с вашей подписью. Что будет свидетельствовать как раз о том, что я не сбежал, что никакого разлада нет. И что это наше совместное и взвешенное решение. Которое позволит мне как можно быстрее освоить науку самостоятельной жизни.

Сергей Аполлонович молчал, глядя на меня.

Будто взвешивал в голове «за» и «против» моего внезапного предложения. И этот спор настолько его захватил, что он даже забыл спросить, откуда у меня деньги на этот проект.

– Ты меня почти убедил, – сказал он после паузы.

– Спасибо, Сергей Аполлонович! – отозвался я.

– Подожди благодарить, – остановил меня Сергей Аполлонович. – Сначала я должен посмотреть, что там за жилье такое.

– Разумеется, – кивнул я.

Сергей Аполлонович снова кивнул, после чего направился в свой кабинет, наказав мне оставаться в конторе, пока не явится наш писарь.

Оставшись один, я задумчиво посмотрел на эти самые три пункта.

Медицинское освидетельствование у какого-то заезжего доктора.

Имущественная выписка из Дворянской Опеки.

И мелкая канцелярская должность.

Исполни эти три пункта, Аркадий Ильич, и к Егорию будешь свободен.

К Егорию – это получается к двадцать третьему апреля, а вовсе не когда-то через полгода, осенью.

Сергей Аполлонович торопится.

Это может означать две вещи – либо ему хочется обезопасить себя, любимого, от опасности опеки надо мной. И если вдруг я «замажусь» в каких-нибудь экстремально-политических делах, то он хочет быть ни при чем.

Возможно такое?

Да, возможно…

Но я бы поставил на другое, более для меня опасное.

Подельникам Сергея Аполлоновича я нужен дееспособным побыстрее. Сейчас, а не когда-то через полгода. В апреле. То есть, до открытия навигации.

Настоящего мотива Сергея Аполлоновича я не знал. Но это и незачем.

Потому что главное у меня уже было – обозначенное время.

«К Егорию станешь свободным человеком», – сказал Сергей Аполлонович. Значит вывести «кукловодов» на чистую воду мне нужно раньше.

Над дверью звякнул колокольчик, в контору бочком просочился наш писарь и устроился на своем месте.

– Я пойду пообедаю, – сообщил я и направился во внутренний двор.

Еще не дойдя до двери, я услышал громкие голоса всей «федькиной команды».

– … ничего мы не за вами следили, Гришка, скажи им! – возмущался Сенька.

– Тогда почему вы тоже в Рыбацкой слободе были, ежели барин отправил вас про того утоплого разузнавать? – тоже на повышенных оборотах отвечал Федька.

– А то! – запальчиво выкрикнул Сенька. – Раз были, значит надо было!

– Тебе сколько раз уже говорили, чтобы не самовольничал? – наседал Федька. – Опять ты что-то намудрил!

– Ничего я не намудрил! – огрызнулся Сенька.

– Тогда скажи, почему вы в Рыбацкой слободе оказались? – заговорил Витька Куница.

– Барину и скажу! – Сенька шмыгнул носом. – А вам докладываться не обязан!

– Подумаешь, какой секретный! – фыркнул Федька.

– Гришка, а ты чего молчишь? – снова голос Сеньки.

– Хочу и молчу… – буркнул Гришка.

– Гришка, тебе кто фингал-то поставил? – спросил Куница.

– Не твое дело, – буркнул Гришка.

Я открыл дверь и вышел во двор.

– Что за шум? – спросил я, оглядывая своих парней. Те были разгоряченные, встопорщенные, разве что не подрались. – Рановато вы явились, уже справились с заданием?

– Да! – хором отозвались все четверо, потом посмотрели друг на друга подозрительными взглядами.

– Барин, скажи честно, ты Сеньке потом шепотом указал за нами следить? – с прищуром спросил Федька.

– А с чего вдруг такие выводы? – уточнил я.

– Да потому что они по Рыбацкой слободе слонялись тоже! – ответил Федька. – А я же своими ушами слышал, как ты их про утоплого отправил разузнавать!

– Так утоплый тоже мог быть из Рыбацкой слободы, – пожал плечами я. – Давай, Гришка, рассказывай первым. Кто тебе фингал-то поставил?

Гришка насупился, шмыгнул носом и потер ладошкой наливающийся свежий синяк.

– Да вдова евоная… – буркнул он.

– Чья вдова? – уточнил я. – Утопшего?

– Ну да, – Гришка снова шмыгнул носом. – Я только спросил, здесь ли живет вдова утоплого Карманова, а она как набросится! И давай меня ухватом охаживать…

– Так, Гришка, давай-ка с начала, – остановил его я.

– А чо я? Я и так сначала, – пробурчал Гришка. – Мне на дом этого Карманова указали, а я решил, что надо проверить. А то мало ли, что болтают. Ну и спросил! А она с ухватом стояла. Бабища такая здоровая, как гренадер! «Какой он тебе утоплый, кричит, типун тебе на язык!» И вроде как не утоплый он вовсе, а в Сызрань на заработки подался с осени еще. Навигацию откроют, вернуться должен.

– А что, ежели этот утоплый – это тот бирюк и есть? Ну, которого сарай? – сделав страшные глаза, сказал Сенька.