Текст книги "АдвокатЪ 3 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Саша Фишер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

– Э-э-эх, Господи, спать не дают честным людям! – загремел его раскатистый бас, многократно усиленный тишиной и близостью каменных стен. – Никак подвода? Кому это в глухую полночь товар возят? Уж не пожар ли где, мать честная⁈

Дворник инстинктивно дернул вожжи, словно готовясь удирать. Рыжеусый, стоявший на пороге, вздрогнул так сильно, что фонарь в его руке закачался, выхватывая из тьмы перекошенное злобой лицо и мокрые доски телеги, на которых проступили контуры мешков и ящиков.

– Чего орешь⁈ – взвизгнул рыжеусый, стараясь загородить собой дверь в лавку. – С ума спятил? Богу молись да спать ступай!

– Да уснешь тут, коли тут какие-то секреты ночные! – не унимался Егор Савельич, выходя прямо на середину мостовой, прямо в грязь, к телеге. – Чего привез-то, показывай! Уж не товар ли контрабандный? Или бумагу, что без пошлины? Я, брат, завсегда за порядок радею! Эй, возчик, а ну, подыми рогожку, дай полюбопытствовать!

– Не твоего ума дело! – зашипел рыжеусый, делая шаг навстречу. – Убирайся подобру-поздорову!

Но было поздно. Окно соседнего дома открылось и оттуда раздался визгливый женский голос.

– Вы чего тут за шум устроили⁈ Добрым людям спать мешаете! Куда городовые смотрят!

Соседние дома ожили разом. Хлопнула дверь в доме напротив, заскрипели ворота, зацокали по булыжникам деревянные башмаки. На улицу, кутаясь в платки и наспех накинутые тулупы, высыпали любопытные: тощий портной с женой, вечно встревоженной, словно гусыня; дородная мещанка, державшая свечную лавчонку, с неизменной папильоткой в волосах, два пекаря из калачного ряда, уже с ног до головы в муке, таращились из-за плетня.

С другой стороны, тяжело топая сапогами и на ходу застегивая мундир, бежал усатый городовой. Его свисток вспорол воздух, и от этого звука толпа, только что готовая лезть под руки, почтительно отхлынула, образовав полукруг возле телеги. Но кто-то уже успел сдернуть с груза рогожку. И на каждом ящике алела сургучная печать с двуглавым орлом и белая бирка.

Рыжеусый, до этого разве что слюной не брызгавший от ярости, мягко, но настойчиво взял городового за локоть и отвел в сторону. Как раз туда, где за забором притаился я. Рыжеусый теперь не показывал ни малейшего страха. Напротив, движения его были полны достоинства и какой-то усталой досады.

– Господин городовой, – заговорил он негромким, но внушительным баритоном, чуть наклонив голову. – Позвольте представиться: Мазурин, приказчик купца Морозова. Вы уж извините великодушно за ночное беспокойство. Я сам виноват, надо было сразу вам дать знать, да хотел до утра в порядок все привести.

Городовой нахмурился, переведя взгляд с ящиков на спокойное лицо Мазурина.

– Вот извольте видеть, – продолжал приказчик, указывая на телегу. – Кузнецов-то в тюрьме, склад его опечатан приставом. Сегодня вечером шел я вдоль пристани, где обычно баржи разгружаются. Гляжу – стоят три ящика прямо у причала, словно их там забыли. Я сразу смекнул: расхищение. Кто-то, видать, хотел во время следствия товар со склада умыкнуть, да спугнули их. Я, значит, нанял телегу, подводу эту, и велел везти ящики к себе. Думал, утром, по свету, составлю опись и честь по чести сдам в полицейское управление, как полагается. А от дождя-то товар прикрыл, не бросать же казенное добро под открытым небом…

Он говорил так гладко и убедительно, что городовой уже начал раздумчиво поглаживать усы.

Со стороны Волги, где черной полосой угадывалась линия пристани, вдруг взметнулся багровый отсвет. Сначала робкий, словно далекая зарница, но уже через несколько мгновений он разросся в зловещее зарево, лижущее низкие облака. Где-то истошно закричала женщина, и тотчас разнесся гулкий, набатный звон – ударили в сполошный колокол.

Вся улица мгновенно пришла в смятение. Одна женщина ахнула и прижала руки к щекам. Пекари, забыв о муке и тесте, рванули к Волге. Портной, путаясь в полах длинного пальто, семенил за ними, крича жене, чтобы та несла багры. Зарево нарастало с пугающей быстротой, выбрасывая в черное небо снопы искр.

Городовой, мигом забыв о приказчике и ящиках, схватился за висевшую на боку саблю.

– Все мужики – к пристани! – закричал он, перекрывая шум. – Воду тащить, баграми растаскивать! Живо, вашу так! Ротозеи!

Мазурин, воспользовавшись паникой, отступил в тень и принялся открывать боковые ворота.

– Скорее, дурья твоя башка! – прошипел он ошалелому дворнику. – Загоняй подводу…

Тут дворник опомнился, цокнул языком, и телега, скрипя, вползла в распахнутые створки.

– Аркадий Ильич, – раздался рядом со мной хриплый шепот Егора Савельича, который так и держал, словно клещами, лампу в руке. – Ты видишь, что деется? Это ж неспроста горит. Это ж склад Кузнецова, зуб даю, он самый… там, у пристани.

«Разберись тут…» – вспомнил я слова Гришки. Вот она и разобралась.

Однако дело было сделано.

Про лавку Морозова и ночную кутерьму с опечатанным товаром завтра будет весь Заволжск судачить. Анна сказала, что Морозову все равно, что там в Заволжске сплетничают, ему нужно чтобы для приезжей комиссии он выглядел респектабельно.

Значит надо раздуть пожар пересудов посильнее.

Благо у ночного происшествия было достаточно вполне уважаемых свидетелей.

– Так что, барин, на пожар-то пойдем? – тихо проговорил появившийся из темноты Гришка, как только Егор Савельич скрылся в доме.

– Нет, Гришка, не пойдем, – покачал головой я. – Пользы там от нас никакой, а просто глазеть, только глаза портить.

Я перемахнул через забор, и мы с Гришкой зашагали к Малой Соборной.

Квартира встретила уютным теплом и запахом печеного теста. На столе стояла миска, накрытая льняным полотенцем. Под ней обнаружились печеные пирожки с капустой. Рядом стоял кувшин домашнего компота. Ну да, на ужин я не явился, вот Анна Захаровна и позаботилась, чтобы я голодным спать не лег.

– Угощайся, Гришка, – сказал я.

Гришка стянул с головы картуз и замер на пороге.

– Сейчас только обутки скину, чтобы у вас тут не натоптать… – пробормотал он.

Я осмотрел себя в зеркало. Да уж, буду и дальше продолжать в том же духе, мой новый камзол очень быстро превратится в рванину. Надо будет утром попросить у Анны Захаровны щетку и почистить сукно.

– Благодарствую… – с набитым ртом проговорил Гришка. – Значит, здесь теперь живете… барин.

Слово «барин» теперь зазвучало чуть иначе. Раньше я от своих пацанов не очень-то сильно и отличался. Жил приживалкой в чужом доме, в конуре размером чуть больше шкафа. И одет был разве что самую малость посолиднее.

– Значит так, Гришка, – сказал я, усаживаясь на стул. – Парням передай, чтобы с докладом теперь сюда приходили.

– А дворник нас не турнет? – с сомнением проговорил Гришка.

– Не турнет, – усмехнулся я. – Дворника я предупрежу. Скажу, что вести себя будете тихо и шкодить не собираетесь.

Гришка кивнул и торопливо схватил второй пирожок. Потом виновато уставился на меня.

– Бери-бери, – сказал я. – Можешь еще с собой на дорожку взять, как отогреешься.

– Угу, – буркнул Гришка, все еще с набитым ртом.

– Компотом запей, чего ты всухомятку-то? – засмеялся я. – Держи свой гонорар.

Я положил перед ним медный пятак. Гришка живо схватил монету и спрятал где-то под слоями своей одежды.

– Ежели еще какие задания есть… – начал он.

– Пока нет, – я покачал головой. – Если в ночи до дома возвращаться не хочешь, можешь у меня остаться до утра. Одеяло тебе постелим возле печки.

– Не, пойду! – мотнул головой он. – Мамка и так уже волнуется, ежели до утра не явлюсь, вообще караул будет.

Когда Гришка, слопав три пирожка и еще два рассовав по карманам, ушел. Я сел за стол и разложил перед собой бумаги.

Перед завтрашней встречей мне нужно было тщательно обдумать и проанализировать все, что я узнал. Теперь я знаю достаточно, чтобы завтра проверить Сычева. И если моя догадка верна…

От автора:

Попал на шлюп «Камчатка» перед кругосветным плаванием в 1817-ом. Я – подлекарь. Впереди долгий путь, а старший лекарь уже пишет рапорт о моём списании.

Читать здесь: /reader/631258

Глава 19

Анна…

Вопрос был не в доверии или недоверии к этой девушке. Даже если она ничего не выдумала, человеческая память, не подкрепленная документально, вещь крайне несовершенная. Под влиянием стресса или потрясений мы легко можем или что-то забыть, или вспомнить то, чего на самом деле не было.

Но ее история определенно внесла в мои дела множество новых граней. И истинность некоторых из них я вполне мог и проверить.

И прежде всего – официальный документ о смерти моего отца.

Причем сделать это нужно так, чтобы Сергей Аполлонович не заподозрил, что я вдруг заинтересовался этим вопросом.

Сычев и Дарья в гостинице сказали чиновнику, что все за них сделала Волга.

Анна сказала, что официальная причина – тиф, но у нее есть причины сомневаться в этом.

Ответ на этот вопрос могут дать только бумаги. А заодно и подскажут направление дальнейших изысканий.

Первый и самый простой из шагов – это получить выпись из метрической книги в приходе. Получить этот документ никакого труда не составит. Полных сведений я не получу, конечно. Например, фамилию врача туда не вписывают. Но это будет уже хоть что-то.

Зато фамилия врача на заключении точно есть в полицейском управлении. Какой бы ни была причина смерти – от тифа на дому или от утопления в Волге, полицейский протокол всегда составляется. И он должен сохраниться в архиве. Вот только мне его никто просто так не покажет. Во-первых, я несовершеннолетний. А во-вторых… Да никому вот так просто протокол из архива не покажут. Но если по этому делу не велось никакого следствия, значит оно давно в архиве. И вряд ли относится к числу важных. Значит есть шанс, что мне в этом может помочь Митяй. Осталось убедить его пойти на небольшое должностное нарушение…

И есть еще другой путь.

Терентий Лукич. Он явно не в самых радужных отношениях с Сергеем Аполлоновичем, и вряд ли немедленно побежит ему докладывать, что я интересуюсь этим вопросом. Но в дворянском собрании эта информация точно есть.

А если нет, то они имеют полное право запросить ее официальным путем. Но этот вариант лучше приберечь на тот случай, если не получится договориться с Митяем. Терентий Лукич ко мне может и благоволит, но обращение в дворянское собрание с такой просьбой вряд ли надолго останется тайной для Сергея Аполлоновича.

А к открытой конфронтации я пока документально не подготовлен.

Значит, начну с прихода и метрической книги.

Теперь другое дело, балаган Шнипперсонов, Мейер и «нимфа» Лиза со сложной судьбой.

Митяй рассказал, что Лиза и Сычев действуют в сговоре.

Он провел свое расследование и сделал свой вывод, сразу назначив виновных.

Вполне возможно, именно так дела и обстоят, как он говорит.

Но я бы скоропалительных выводов все же не делал.

Это может так ВЫГЛЯДЕТЬ.

И Лиза может считать, что действуют они сообща. Что собираются получить деньги, утопить Мейера и сбежать. А Сычев, в свойственной ему манере, вполне может держать в голове другой план. Запудрил мозги Лизе, та ему доверилась, выболтала свою тайну, которой они теперь шантажируют Мейера. Вот только с дальнейшим развитием событий все может пойти не так, как рассчитывает девушка.

Вот только этот вопрос не решается обращением за выпиской в церковный приход или тайным проникновением в полицейский архив.

Впрочем, моя задача вовсе не в том, чтобы узнать, как эти двое видят свое дальнейшее будущее, после того, как они получат деньги за свой шантаж.

Моя задача – сделать так, чтобы их затея сорвалась полностью.

Но в рассказе Митяя меня привлекла вовсе не драматичная история преступной любви.

После него я впервые задумался, насколько едины мои «кукольники»?

Знает ли, например, тот же Морозов про лодку в Рыбацкой слободе?

Или, например, знает ли Сычев про купленных Морозовым орловских рысаков?

Или вот эта самая затея с балаганом – это «проект» кукловодов или самодеятельность Сычева?

И это и есть самый важный момент, который мне предстоит выяснить на встрече с Сычевым.

Я сложил бумаги, потянулся и встал. За окном – непроглядная темень. Завтра новый день, планы на который уже сформированы. Пора спать.

Раздевался я медленно, смакуя каждое движение.

Кровать была высокая, с панцирной сеткой, застеленная чистым, пахнущим лавандой бельем, и с тремя подушками.

Я забрался под одеяло, тяжёлое, ватное, в ситцевом пододеяльнике, и задул свечу. Комната погрузилась в темноту, но не в ту беспросветную, которая была у меня в прошлом жилище, а в живую и теплую, с отблесками догорающих углей в печи. Оттуда тянуло сухим теплом и легким березовым духом. Я лежал на спине, глядя в невидимый потолок, и прислушивался.

За стеной, в саду, тихо шумели голые ветви яблонь – апрельский ветер, еще по-ночному холодный, перебирал их, как струны. Скрипнула где-то калитка – должно быть, Федор обходил двор. Тявкнула было собака, но тут же умолкла, узнав хозяина.

Мысли текли плавно, без тревоги и суеты. Я повернулся на бок, подтянул одеяло к подбородку и незаметно для себя провалился в сон, глубокий, без сновидений, словно в мягкую перину.

Пробуждение пришло резко и незнакомо.

Я открыл глаза и не понял, где нахожусь. Вокруг была кромешная тьма – ни единого лучика, ни очертаний окна. Только плотный, непроницаемый мрак, какой бывает перед самым рассветом. Я сел на кровати, и сердце вдруг забилось часто и тревожно. Где я? Почему так тихо?

На мгновение меня охватил почти детский страх: что, если всё это было сном – и флигель, и добрая Анна Захаровна, и обед с грибными щами? Вдруг я сейчас зажгу свечу и увижу всё тот же облезлый угол с паутиной?

Я пошарил рукой по столику у кровати, нашел спички и зажег свечу. Желтый огонек заплясал, выхватывая из тьмы знакомые очертания.

В доме Анны Захаровны что-то едва слышно скрипнуло. Должно быть, Анфиса уже встала готовить завтрак. За окном, в саду, вдруг завозились и зачирикали ранние птицы: сначала робко, неуверенно, словно пробуя голос, потом всё громче и веселее. Сквозь щели в ставнях начал пробиваться синеватый, предрассветный свет. Ночь уходила, уступая место бледному апрельскому утру.

Я встал, набросил на плечи одеяло и подошел к окну. Отодвинул щеколду, распахнул створку, впуская в комнату холодный, влажный воздух. Он пах прелой землёй, талой водой, дымком из трубы и еще чем-то неуловимо сладким, цветочным. Может быть, то были почки на яблонях, готовые вот-вот лопнуть.

Завтрак в доме Анны Захаровны прошел в благоговейной тишине. Анфиса расстаралась и испекла постные булочки с маком, сварила овсяный кисель и подала остатки вчерашней гречневой каши, разогретой и политой душистым конопляным маслом. Едва последняя чашка была убрана, я попросил хозяйку показать мне все бумаги, какие только имелись в доме касательно спорного участка.

Она поднялась наверх в свою спаленку и вернулась с папкой, перевязанной выцветшей шёлковой лентой. В папке, которую она бережно, почти благоговейно положила передо мной, хранилась вся документальная история семьи протоиерея. Я попросил позволения и начал разбирать пожелтевшие, пахнущие сухим деревом и лампадным маслом листы.

Первым делом метрика отца Михаила. Документ был на плотной бумаге, с каллиграфической записью о рождении и рукоположении. Затем пенсионная книжка самой Анны Захаровны, удостоверявшая ее вдовье положение. Далее – то самое духовное завещание, составленное по-домашнему, но на удивление толково: «Я, нижеподписавшийся протоиерей Михаил Смирнов, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещаю дом со флигелем и всем земельным участком, в границах, каковые существуют ныне, любезной супруге моей Анне Захаровне Смирновой…» Ниже стояли подписи двух свидетелей – дьякона Никодима и регента хора Ивана Петровича, и дата. И, наконец, на самом дне – сложенный вчетверо ветхий план. Не официальный, архитекторский, а скорее памятная записка: от руки начерченные границы сада, дом, флигель, и жирным крестиком – колодец. Та самая яблоня-анисовка была даже помечена словом «Анис».

– Вот, – Анна Захаровна тихо коснулась крестика пальцем. – Это Михаил своей рукой рисовал. Говорил: «Здесь наш родник, здесь наш сад». Кто ж знал, что через столько лет оно пригодится…

Я разложил бумаги перед собой и, отпив для ясности мысли глоток овсяного киселя, обратился к ней:

– Анна Захаровна, стратегия наша будет такова. Мы не будем обороняться и ждать, пока господин Хворостинин подаст на вас в суд. Мы нанесем упреждающий удар. Более того, мы подадим встречное прошение, в котором утвердим ваше право собственности.

– Ах, батюшка, – она всплеснула руками, – да разве ж я смогу? Я в этих управах и судах отродясь не бывала, меня там всякий писец в страх вгонит.

– Не вгонит, – я улыбнулся, – потому что я сейчас всё напишу, и вам останется только передать бумагу в нужное окошко и повторить ровно то, что я скажу. Слово в слово. А если позволите, я завтра же сам вас и провожу. Итак, слушайте.

Я взял гербовую бумагу и принялся за дело. Писал я медленно, объясняя каждый пункт:

– Первый документ: прошение в городскую управу, в присутствие по земельным делам. Я озаглавливаю его так: «Прошение вдовы протоиерея Анны Захаровны Смирновой о признании права собственности на недвижимое имущество в порядке приобретательной давности». Здесь я излагаю, что вы владеете домом, флигелем, садом и спорной полосой с колодцем и яблоней непрерывно и открыто с тысяча восемьсот пятьдесят третьего года – почитай, тридцать пять лет. Что участок этот никогда не числился ни выморочным, ни городским, ни спорным, а перешёл к вам от покойного мужа. Что на участке имеются многолетние насаждения и колодец, вырытый еще свекром. Что границы участка никогда не менялись. Всё это основания для признания права собственности в силу давности владения.

Я дописал, поставил дату и отложил лист просыхать.

– Второй документ: запрос в ту же управу, в архивный стол, – продолжил я. – Здесь я прошу выдать вам заверенные копии городских планов тысяча восемьсот двадцатых годов, на которые ссылается купец Хворостинин. И отдельно прошу разъяснить, на каком именно основании участок под колодцем и яблоней был отнесен к городским землям и в каком году. Это крайне важно: если выяснится, что господин Хворостинин купил несуществующее, или что планы двадцатых годов были позже пересмотрены, его позиция рухнет мгновенно.

– Третий документ, – я взял следующий лист, – это уведомление самому Хворостинину. Я пишу его нарочито сухим, официальным языком: «Милостивый государь, в ответ на Ваше требование о переносе забора, уведомляю, что право собственности на означенный участок оспаривается, и мною подано соответствующее прошение в городскую управу. Впредь до решения дела прошу Вас воздержаться от любых действий, нарушающих существующие границы владения». Это мы отправим заказным письмом с уведомлением о вручении. Пусть знает, что дело перешло в официальное русло.

Пока чернила сохли, я взял Анну Захаровну за руку, чтобы она успокоилась и запомнила инструкцию.

– Теперь слушайте главное: что говорить, когда вы подадите бумаги. Это совсем не страшно. Приходите в приемные часы, с десяти до часу. Поднимаетесь на второй этаж, там будет дверь с табличкой «Присутствие по земельным делам». Заходите, не робея. Там будет сидеть столоначальник или его помощник. Вы подаете прошение и говорите спокойно, с достоинством: «Ваше благородие, я вдова протоиерея Смирнова, владелица дома на Малой Соборной, желаю утвердить право на мою собственность по давности владения. Вот документы: завещание мужа и план, им составленный. Свидетели готовы подтвердить». Всё. Ничего лишнего. Ни слова о Хворостинине – о нем написано в бумаге. Если спросят, почему раньше не оформляли, ответите: «Покойный муж хотел сам, да не успел, а я, по незнанию, всё откладывала». Это поймут. Затем спускаетесь этажом ниже, в архивный стол, и подаете запрос. Здесь ещё проще: «Прошу выдать копии планов и разъяснение». Они обязаны ответить в течение двух недель.

Анна Захаровна слушала, беззвучно шевеля губами, повторяя про себя. Потом вдруг встрепенулась:

– А если этот, как его, столоначальник, накричит? Или бумагу не примет?

– Не накричит, – я улыбнулся, – во-первых, перед ним будет вдова протоиерея, а не просительница из подворотни. Во-вторых, бумага составлена по всей форме, на гербовой бумаге, с четкими ссылками на законы. Такие прошения принимают без возражений. Но если вдруг – просто отдайте в окошко, там обязаны зарегистрировать и выдать расписку. Расписку храните пуще глаза.

Она вдруг прослезилась и, достав из рукава платочек, утерла глаза.

– Аркадий Ильич… Да вы мне как сын. Истинно, Господь вас послал. И за флигель, и за это… Век за вас молиться буду.

– Полно, Анна Захаровна, – я смутился и стал собирать бумаги. – Я всего лишь делаю свое дело. И к тому же, должен же я оправдать ваши щи и гречневую кашу.

– А ежели в планах этих архивных обнаружится, что земля та и впрямь городская? – вдруг спросила Анна Захаровна.

– Тогда дело станет сложнее, – не стал отрицать я. – Но не превратится в безнадежное, так что за вашу яблоню и колодец мы еще поборемся.

– Ох, батюшки, – Анна Захаровна вздохнула и сжала в руках папку.

В клубе приказчиков давали завтрак в честь прибытия пароходной инспекции, и оттого на широкой каменной лестнице было шумно и душно. Пахло табаком, сукном, одеколоном. Я же стоял на крыльце, вдыхая свежий, совсем неапрельский холодный воздух с Волги.

Пролетка остановилась, и из нее выбрался Сычев. Он был в пальто нараспашку, несмотря на ветер, и в цилиндре. Увидев меня, он не улыбнулся в своей всегдашней манере, а лишь дрогнул бровью.

– Господин Голенев! – он чуть растянул гласные, словно пробуя мое имя на вкус, и протянул мне пухлую руку в желтой лайковой перчатке. – Признаться, не ожидал, что вы будете искать со мной встречи.

Я пожал его руку, чувствуя, как стальная хватка скрывается за мягкостью перчатки.

– Время вносит коррективы, господин Сычев, – ответил я. – Иногда выгоднее забыть старые обиды.

Я поймал его цепкий взгляд. Сычев хмыкнул и, подхватив меня под локоть, увлек за собой в распахнутые двери клуба.

– «Выгоднее» – мое любимое слово, молодой человек. Пойдемте. Нечего на сквозняке мяться. В кабинете потолкуем, кофейку горячего спросим. Зябко нынче.

Мы прошли через общий зал. Там, за длинными столами под газовыми рожками, уже расселись купцы и инженеры-путейцы. Гул стоял страшный. Щелкали замки портфелей, звенели рюмки, кто-то в углу, размахивая телеграфным бланком, что-то доказывая соседу. Сычев вел меня сквозь эту толпу, как ледокол, слегка наклоняя голову и не отвечая на поклоны.

Кабинет был небольшим, но уютным: темные дубовые панели, тяжелые портьеры и широкая оттоманка, на которую Сычев небрежно бросил пальто. У стены стоял сервированный столик – дымящийся кофейник, графин с коньяком «Финь-Шампань» и легкие закуски: сыр, балык, икра во льду.

– Присаживайтесь, Аркадий Ильич, без чинов, – Сычев опустился в кресло. – Кофею? Или для сугреву чего покрепче? Вы уж простите, что без водки. Для серьезного разговора голова нужна ясная. А разговор, чую, будет серьезный.

Я сел напротив, стараясь не смотреть на балык, хотя после конторской беготни во рту было пусто. Взял чашку кофе, благодарно кивнув.

– Я много думал, господин Сычев, – начал я, помешивая ложечкой густую черную жижу и глядя не на собеседника, а в чашку. – Всю зиму думал. Легко быть благородным, когда у тебя есть имение, доходы и положение. А когда ты сирота, живешь из милости у опекуна, переписываешь прошения за гроши… Поневоле пересмотришь взгляды.

Сычев молчал. Я поднял глаза. Он сидел, откинувшись на спинку, и вертел в пальцах дорогую сигару, не зажигая ее. Лицо его было непроницаемо. Маску своего панибратского радушия он отбросил и сейчас внимательно меня изучал. Сычев умен. Так что играть мне нужно было как можно более достоверно.

– Я ведь чего пришел, – я горько усмехнулся и отпил кофе. – Враждовать с вами – себе дороже. Я понял. Вы человек оборотистый, сильный. У вас связи. А я со своей дворянской спесью только и умею, что палки вам в колеса совать, как давеча с делом вдовы Ведерниковой вышло.

Я видел, как в его глазах мелькнул огонек. Пока еще не доверия, нет. Скорее профессионального интереса. Сычев положил сигару на стол и налил себе коньяку на два пальца.

– Красиво излагаете, Аркадий Ильич, – произнес он вкрадчиво. – Только позвольте мне быть откровенным. Не верю я вам. Вы тогда так ловко всю мою комбинацию развалили, что у меня волосы дыбом встали. И вдруг – «каюсь, выгоднее дружить». Где подвох?

Вот он, опасный момент. Я заставил себя рассмеяться. Открыто, с досадой.

– Подвох в том, что мне семнадцать, и я хочу пожить как человек, а не как приживалка в конторе опекуна, – сказал я. – Я устал бояться будущего и не хочу остаться на обочине. Только, – я поднял палец, давая понять, что перехожу к главному, – я не хочу в Сибирь или на каторгу. И не хочу, чтобы от меня шарахались знакомые дамы. Репутация, господин Сычев. Я готов быть вашим другом, готов помогать… советами, бумагами, подписью. Но я должен быть чист перед законом.

– Чист перед законом… – повторил Сычев задумчиво и наконец-то раскурил сигару. Синеватый дым поплыл к потолку. – А ведь это я понимаю. Человек без репутации – не человек, а так, плесень. Что ж… – он вдруг подался вперед, и его лицо оказалось очень близко. – Допустим, я вам поверю. Что вы хотите взамен? Просто дружбы? Или дружбы с процентами?

– Прежде всего, я не хочу быть мальчиком на побегушках вроде Никиты, – твердо сказал я. – Раз уж я к вам пришел, то я хочу научиться быть… деловым человеком. Сам. Перестать быть пешкой в чьей-то игре и стать игроком.

– Вооот как, – протянул Сычев, и глаза его в этот момент сверлили мое лицо так, будто хотели пробиться внутрь черепа.

– Я хочу быть вашим компаньоном, – твердо сказал я. – В том деле, что касается моей же земли. Вы получите мои подписи, добровольные и без судебных тяжб. Я получу свой процент от будущих прибылей. И я хочу сидеть вот в таких же кабинетах и есть такой же балык, не выклянчивая денег у опекуна.

Сычев смотрел на меня долго, не мигая. Он думал. Просчитывал. Я буквально слышал скрип шестеренок в его голове.

От автора:

Новинка от Гурова. Я хирург из 90-х. Теперь я в медицине наших дней, где пациента месяцами футболят между врачами. У меня проще: пришёл больным – уйдёшь здоровым.

/reader/633019