Текст книги "АдвокатЪ 3 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Саша Фишер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 2

'Дорогой мой брат, Аркадий Ильич!

Пишу тебе, движимая самой горячей сестринской любовью. Не удивляйся, что письмо передано через господина Сычева. Это человек прекрасной души, которому я безмерно обязана. Прошу тебя, доверяй ему, как нашему покойному батюшке – пусть земля ему будет пухом.

Не верь сплетням о моем положении. Я совершенно счастлива и свободна в своих решениях. Мой попечитель, господин Морозов, бережет меня, словно ту самую фарфоровую куклу с голубыми глазами из маменькиного шкафа. Надеюсь, ты помнишь эту куклу. Господин Морозов – тот самый друг, о котором отец всегда мечтал для нашего дома.

Я вспоминаю наши детские годы в усадьбе. Помнишь, как мы играли в английские жмурки в старой гостиной? Ты всегда прятался за огромным дубовым буфетом, что стоял у северной стены, а я тебя находила по скрипу половиц. Эти безмятежные дни научили меня главному: всегда доверять без оглядки тем, кто ведет тебя за руку.

Храни тебя Господь. Почитай господина Емельянова – он воистину наш благодетель.

Твоя сестра Анна'.

Я трижды перечитал письмо от этой незнакомой девушки, родной сестры Аркаши. Доверяй, почитай, благодетель… И не очень вроде бы уместные детские воспоминания. Фарфоровая кукла, английские жмурки, дубовый буфет в гостиной… Это больше похоже на шифр, чем на трогательные воспоминания.

И настоящий Аркаша с легкостью бы этот шифр разгадал. Например, у той куклы вовсе не голубые глаза, а карие. А в гостиной стоял не дубовый буфет, а вовсе даже книжный шкаф из красного дерева. И английские жмурки сестра всегда ненавидела, потому что темноты боялась. Или потому что отец считал игру непристойной, и слово «английский» вообще было в нашей усадьбе под запретом.

– Всегда доверять без оглядки тем, кто ведет тебя за руку… – вполголоса проговорил я. Учитывая ситуацию, в которой я получил это письмо, это либо крик о помощи, либо предостережение. Либо и то, и другое. Мне нужно попасть в нашу усадьбу, чтобы это выяснить.

Я еще раз по памяти восстановил сцену нашей встречи с Сычевым и Никифоровой.

Все эти доверительные речи, признания в приязни, неприкрытую лесть.

Цели такой демонстрации прозрачны – они хотели, чтобы я подумал, что стал для них ценным сам по себе, что они признали мои заслуги и что они готовы взять меня за руку и повести в мир роскоши и свободы из того ада, в котором находился Аркаша в последний год.

Можно допустить, что они действительно могли решить, что я могу быть им полезен. Вот только это никак не меняет главного – они хитрые и наглые мошенники. Которые обирают людей, жульничают и устраивают аферы.

И совершенно неважно при этом, какое именно отношение к Аркадию Ильичу Голеневу они при этом демонстрируют – подчеркнуто враждебное, как раньше, или льстиво-дружелюбное, как сейчас.

Нынешняя ситуация выглядит более удобной, потому что получить информацию об их будущих планах станет проще.

Но это только так кажется. На самом деле, подобное положение вещей много опаснее. И потребует от меня прямо-таки ювелирнейшей точности, чтобы в тот момент, когда вся эта компания пойдет на дно, они не потащили туда за собой как меня, так и мою сестру.

И прежде всего надо понять, как и почему они ее удерживают. Нам нужно встретиться и поговорить без чужих глаз и ушей. И прежде чем я придумаю, как это устроить, мне придется играть в их игру, чтобы они думали, что подобрали ко мне верный «ключик».

Я посмотрел на перо и чернильницу. Следовало написать ответное письмо. Но не сейчас. Слишком поздний час, слишком тяжелый день. А мне потребуется вся моя внимательность и собранность.

Я отложил письмо в сторону, раскрыл свою папку и разложил на столе бумаги.

Перебрал материалы по делу Ведерниковой.

Суд прошел, но прежде чем поставить в этом деле окончательную точку, следовало убедиться, что в этом деле не осталось никаких хвостов. Я записал несколько вопросов, которые нужно обсудить «на блинах» у вдовы, куда я был приглашен.

Во-первых, как именно обстоят дела с продажей Кузнецова? В купеческих рядах говорили, что он продал свое дело быстро и дешево, но подробностей по этой сделке я не знаю, бумаг не видел. Если Кузнецов, пользуясь дарственной, продал сразу всю лавку, то в этом случае закон дает однозначный ответ – сделка ничтожна, потому что продавец распоряжался тем имуществом, которое ему не принадлежало. Понятно, что никакой закон сам не придет и это не объявит, это новая тяжба, которая может затянуться на долгие месяцы. Либо Кузнецов мог уступить в счет долга свою половину лавки, тогда у вдовы сейчас имеется новый компаньон… Технически, все эти вопросы меня уже напрямую не касаются. Если не учитывать тот факт, что эти самые «компаньоны» – это Сычев, Морозов и вся эта компания «кукловодов». Так что мой интерес в этом деле все же имеется.

Я поставил точку, отложив все эти вопросы до нашей встречи с Прасковьей Андреевной и перешел к следующему делу. Одному из тех, которые я откладывал до суда.

Итак, Лебедев и его «выписка» для получения страховки.

Хорошая новость была одна – «кукловоды» не получили за утопшего Карманова страховую выплату. Все остальное – плохие новости. Лебедеву либо придется признать свою халатность и некомпетентность, либо он окажется соучастником в попытке мошенничества. И в этом деле также по самые уши завяз Сергей Аполлонович. Который даже практически решил утопить Лебедева за то, что тот отказался признавать Таську беременной.

Я несколько раз перечитывал уже записанное и думал. Самым простым способом вывести Лебедева из-под удара была явка с повинной. Мол, был пьян, написал ерунду, прошу не учитывать, бла-бла-бла. Лебедев для города человек ценный, он доктор высокой квалификации, его, конечно, пожурят, но, скорее всего, в Сибирь не сошлют и в тюрьму не посадят.

Но суды подобного рода – дело непредсказуемое. Слишком от многих посторонних зависит его судьба. Судья может иметь на него зуб. Вскроется какая-то схожая махинация, и ее прицепят Лебедеву «паровозиким», «кукловоды» расторопно подсуетятся и спутают этот самый «простой план».

– Нет, Аркадий Ильич, как бы тебе ни хотелось поскорее спихнуть это дело и закрыть папку, мы, пожалуй, погодим это делать, – тихонько сказал я сам себе, ощутив прилив охотничьего азарта. Потому что это было не просто какое-то там дело о какой-то там страховой выплате по утоплению какого-то там Карманова. Это было одна из афер «кукловодов». И мне, конкретно мне, Аркадию Ильичу Голеневу, придется разобраться во всем этом с самого начала.

Что за Карманов?

Как утоп?

Откуда взялась страховка?

Если был родственник, опознавший тело, почему выплату получает Мазурин?

Я записал все эти вопросы. Подумал с минуту и пришел к выводу, что мне опять есть, чем занять федькину команду. Пожалуй, можно даже их разделить. Сеньку, как самого болтливого, отправить узнать, что про этого Карманова болтают, а Гришку, как самого упертого, послать искать остальную родню и выяснить, много ли этой самой родни…

А остальные двое…

Я перелистнул страницу.

Рыбацкая слобода и лодочный сарай. Что-то Федька обещался разузнать подробности о прошлом владельце, но как-то помалкивает. Надо освежить его память. И для усиления отправить с ним Витьку Куницу, он хорошо справляется с нестандартными задачами. А то про Семена Слепнина, над чьей бывшей лавкой сейчас красуется вывеска «Торговый дом Морозова», тоже говорили, что он в Симбирск подался. А он на паперти сидит, в фальшивой бороде и в печали. Так может и тот бобыль-рыбак тоже где-то… сидит. И, кстати, можно к этому же делу пристегнуть ту тройку рысаков, за которую некий Морозов фантиками расплатился. Явно ведь одного поля ягодки…

И я посмотрел на свой личный-публичный дневник. Ох, как мне не хотелось сейчас ничего выдумывать! Хотелось уже задуть свечу, забраться под одеяло и вытянуть ноги. День был долгий и очень деятельный.

И суд, и старый аркашкин приятель, и Сычев с Никифоровой, и Митяй, и… Да и вообще скоро уже светать начнет!

Может, ну его? Задач и так передо мной немало, еще и выдумывать…

Я усмехнулся сам себе и решительно открыл страницу и написал.

«Боязно мне теперь, а вдруг я не справлюсь с имением-то своим? Хоть бы помог мне кто, посоветовал. У Сергея Аполлоновича боязно советов спрашивать…»

Усталость усталостью, но пока я живу здесь, это бумажное прикрытие мне необходимо. По какой бы причине Сергей Аполлонович не решил меня «на волю отпустить» раньше срока, вряд ли он прямо сейчас перестанет шарить в моих вещах. Если не будет новых записей, он может всполошиться и примется глубже копать.

Время до обеда в конторе прошло на удивление быстро. Сергей Аполлонович был весел, даже временами мурлыкал под нос песенку. Не придирался к Павлу, хоть тот был в своем репертуаре – вместо работы только делал занятой вид, а при любом удобном случае удалялся к буфету, чтобы налить себе очередную порцию кофию. Меня лишний раз не цепляли, о делах имущественных Сергей Аполлонович пока что не говорил. Дал мне задание разобрать пару архивных папок, но проверять исполнение не стал.

В общем, благодать, да и только.

После полудня я решил проверить границы этой благости, честно сообщив, куда и зачем я собираюсь идти.

– Сергей Аполлонович, – сказал я, водрузив на место тяжеленную архивную папку. – Вчера после суда вдова Ведерникова пригласила меня на блины. Вы дозволите мне нанести ей визит?

– Было бы невежливо отказываться, Аркадий Ильич, – кивнул Сергей Аполлонович. – Конечно же, ступайте.

Он явно хотел еще что-то добавить, но передумал и замолчал.

– А после я хотел бы навестить Александра Сергеевича, – негромко добавил я. Павел на этой моей фразе сделал вид, что ужасно занят и не расслышал. Зато Сергей Аполлонович оживился.

– О, это непременно нужно! – сказал он и достал из конторки запечатанный конверт. – И раз такая оказия, передайте его высокоблагородию Лепнину мое послание. Надеюсь, скромное пожертвование поможет Александру Сергеевичу…

– Лепнину, Сергей Аполлонович? – переспросил я.

– Аристарху Львовичу, запамятовал? – ответил Сергей Аполлонович. – Он заведует нашей земской больницей.

– Ах да, точно, – кивнул я, забирая конверт. – Разумеется, все передам.

«Какой удивительно покладистый Сергей Аполлонович сегодня, – подумал я. – Будь я настоящим Аркашей, меня бы такое, пожалуй, порадовало». Но Аркашей я не был, так что четко отметил про себя этот факт. Или Сергей Аполлонович уже получил, что хотел. Или уверен, что я буду делать именно то, что ему нужно.

Я вышел из конторы и быстрым шагом направился к Ильинке. Наступил апрель, и солнце, будто подсмотрев на календарь, начало припекать совсем уже по-весеннему. Подсохли лужи и грязь на дорогах, остатки куч снега еще прятались в тени, да и Волга еще не вскрылась, но в воздухе определенно ощущался весенний уверенный поворот на весну.

Пахло свежеиспеченным тестом и топленым маслом – запах, совершенно не вязавшийся с постным мартовским днем и потому особенно дразнящий. Сама Прасковья Андреевна уже стояла на пороге столовой, одетая по-домашнему, но всё ещё в тёмном, вдовьем, с белым кружевным воротничком. Лицо её, вчера ещё то испуганное, то яростное, сегодня осветилось мягкой, почти девичьей улыбкой.

– Аркадий Ильич, я вам так рада, проходите скорее! – сказала она, провожая меня в столовую. – Не побрезгуйте постной трапезой. Правда, ради такого гостя и такого случая я позволила себе маленькое отступление. Бог милостив, простит.

В столовой уже был накрыт стол. Посередине возвышался пузатый самовар, начищенный до солнечного блеска. Рядом – блюдо с горкой румяных блинов, от которых поднимался пар, плошки со сметаной, вареньем, топленым маслом, тарелка с малосольной волжской стерлядкой, графинчик с клюквенным морсом и, в нарушение всех постных уставов, небольшой штоф с домашней вишневой наливкой. Она усадила меня во главе стола, сама села напротив и принялась хлопотать: подкладывать блины, подливать морс, пододвигать угощение.

– Прасковья Андреевна, – заговорил я, управившись с первыми несколькими блинами. – вы, право, слишком добры. Я всего лишь исполнил свой долг. Но как вы себя чувствуете после вчерашнего? Я, признаться, до сих пор под впечатлением.

Вдова отложила салфетку и, помолчав, ответила с той спокойной откровенностью, на какую способны люди, пережившие большое потрясение и уже перешагнувшие через него:

– Чувствую я себя так, Аркадий Ильич, словно камень с души свалился. Но вместе с тем и понимаю: самое трудное только начинается. Иван Трофимович, царствие небесное, оставил мне не только наследство, но и целое дело. Пароходы, хлебная ссыпка, лесные склады… Это ведь не просто имущество – это живые люди, приказчики, капитаны, лоцманы.

Она взяла паузу, отпила из чашки и продолжала уже деловито, с той практической сметкой и деловым азартом, которые я уже видел в тот раз, когда застал ее над купеческими книгами и документами.

– Теперь, когда суд подтвердил мои права, я первым делом найму толкового управляющего – честного, из местных, чтобы я могла за ним приглядывать, – продолжила она. – Но главные решения оставлю за собой. Второе: пароход «Волгарь» требует срочного ремонта, я уже списалась с заводом в Сормове, чтобы до открытия навигации его починили. Третье: хочу открыть ещё одну ссыпку в Самаре, там хлеб дешевле, а перевозка водой до Рыбинска окупается вдвойне. Планов, Аркадий Ильич, столько, что ночами не спится. Но это хорошо. Это лучше, чем плакать в подушку. Иван Трофимович бы меня не осудил. Он сам всегда говорил: «Дело – лучшая панихида по купцу».

– Я очень рад это слышать, – сказал я, глядя на то, как вдова подкладывает мне на тарелку еще несколько блинов. – Но я хотел поговорить вот о чем. Помните сделку, которую заключил Кузнецов? Когда на вашей лавке взялись менять вывеску?

– Ах да, об этом… – вдова вдруг поднялась, подошла к дубовому бюро, м выдвинула ящичек. В руках у неё оказался плотный конверт из синеватой бумаги, без надписей, но заметно тяжёлый. – Вот. Мы с вами ни о чём не договаривались, да и не могла я договариваться, пока суд да дело. Но я своих долгов не забываю. Александр Сергеевич, дай Бог ему скорейшего выздоровления, получит свой гонорар особо. А это – вам. За труды, за мужество, за то, что вчера грудью заслонили. И за то, что не позволили опустить руки и сдаться. Вы, можно сказать, спасли меня. И расплатиться с вами я хочу по-купечески.

Я развернул конверт и заглянул внутрь. Там лежали ассигнации – новенькие, хрустящие, в сумме пятьдесят рублей. Согласно принятым расчетам, гонорар конторы за это дело составил бы максимум сто рублей. В губернском Симбирске или в столичном Петербурге было бы больше, там за громкие процессы именитые присяжные поверенные и в тысячах брали, но здесь в Заволжске гонорары конторы редко превышали сотню, если судить по архивным делам, которые мне попадались.

– Прасковья Андреевна, помилуйте… – покачал головой я. – Это слишком несоразмерно.

– Отчего же несоразмерно? – вдова улыбнулась и мягким, но непреклонным движением придвинула конверт обратно к тарелке. – Разве честь, которую вы проявили, измеряется жалованьем? Разве моя благодарность имеет цену? И если я, купеческая вдова, не умею быть благодарной, то грош мне цена в базарный день. Берите, не спорьте. Не то обидите.

Я заглянул в глаза Прасковье Андреевне и увидел в них такую искренность и твердость, что понял, что отказ и вправду будет обиден.

– Благодарю и принимаю, – сказал я. – И не как плату, а как знак вашего расположения, которым буду дорожить больше всяких денег. Но вы не ответили на мой вопрос.

– В некотором смысле это и был ответ, Аркадий Ильич, – сказала вдова. – Вчера вечером мне доставили послание от Всеволода Саввича Морозова. Который в изящных выражениях приносил свои извинения, что принял сделку этого жулика Кузнецова за чистую монету. Он заверил меня, что никаких претензий не имеет, чтобы я не держала зла, потому как он в этой афере участвовал только лишь по незнанию.

– Не захотел Морозов судиться, стало быть, – усмехнулся я.

– Не захотел, – покачала головой вдова. – И ведь, представляете, Аркадий Ильич, этот прохвост Кузнецов ведь ему не свою половину продал, а всю лавку! Размахивал дарственной, уверял, что дело вернейшее… Даже не знаю, как мне теперь быть. Кузнецов-то в тюрьме сейчас, а по этой лавке мы, получается, компаньоны все еще. Впрочем, ладно, это сейчас не ваша забота. Может, предложу ему выкупить его долю, и вся недолга.

– Вы собираетесь его навестить? – спросил я.

– Конечно, собираюсь, чего тянуть? – пожала плечами вдова. – Там и предложу. Ему сейчас деньги понадобятся, так что торговаться не будет…

В ее голосе и взгляде сверкнула сталь. Она явно не простила Кузнецова. И была полна решимости вернуть ему должок в полной мере, не удовлетворившись выигранным судом. И осуждать ее за это я не собирался – в конце концов, Кузнецов сам сделал свой выбор.

– Должоооок! – проскрипел из гостиной знакомый голос Проки. – Должооооок!

– Кстати, как поживает птица? – спросил я. – Не мешает вам?

– Ох, горластый он, конечно, – покачала головой вдова и засмеялась, снова возвращаясь из своей ипостаси уверенного дельца в заботливую хозяйку. – Но это ничего, с его появлением в доме как будто веселее стало. И детишки его обожают. Балуют, кормят, играют с ним. Неужели хотите забрать?

Лицо вдовы стало на миг испуганным.

– Нет-нет, – поспешил успокоить я. – Если не мешает, то пусть живет у вас.

«Его время еще придет», – подумал я.

Дорога к земской больнице в этот раз даже была кстати. После радушного купеческого гостеприимства продолжительная прогулка на свежем воздухе была очень даже кстати.

Кабинет заведующего оказался на первом этаже, но в противоположной стороне от приемного покоя. Я приоткрыл массивную дубовую дверь и заглянул в кабинет.

– Аристарх Львович? К вам можно? – спросил я.

За массивным письменным столом под зеленым сукном, заваленным бумагами, сидел сухощавый чуть сутулый человек лет пятидесяти. Усталые, но проницательные глаза, глубокие морщины на лбу и бородка клинышком. Подняв голову, он машинально погладил бородку и посмотрел на меня.

– А, это вы, Аркадий! – сказал он с таким видом, словно знал меня с самого рождения. Возможно, это так и было. – Проходите, голубчик. Прошу садиться, – указал он на стул, жестом смахивая с него воображаемую пыль. – С чем пожаловали? Как здоровье Сергея Аполлоновича?

– Сергей Аполлонович просили передать, – сказал я, положив перед ним конверт.

Заведующий взял письмо аккуратно, чуть наклонив голову вбок, чтобы свет из окна падал на бумагу. Распечатывал конверт длинным ногтем мизинца. Читал медленно, иногда беззвучно шевеля губами, изредка одобрительно кивая.

Увидев вложенное пожертвование, не выказал бурной радости. Поджал губы и сухо кивнул.

– М-да… Тронут, – коротко сказал он, откладывая купюру под мраморное пресс-папье. – Передайте Сергею Аполлоновичу мою искреннейшую благодарность. Средства сии пойдут на приобретение новых термометров и, возможно, перевязочного материала, который вечно в недостатке.

– Обязательно передам, – кивнул я. – Но также хотел спросить… как здоровье Александра Сергеевича?

Взгляд доктора неожиданно потеплел и тон сменился на гораздо более человечный.

– Сейчас состояние стабильно, – сказал он. – Жар спадает, сознание ясное, хотя слабость страшная. Мы его держим в отдельной палате, лучшей, какая есть, – бывшей ординаторской. Сестра там днюет и ночует. Питание усиленное: бульон куриный, яйца всмятку, кисель. Покой ему нужен абсолютный.

– Я могу его навестить? – спросил я с некоторым волнением.

– Не тушуйтесь, – Аристарх Львович поднялся. – Можете его проведать, но на пять минут и не утомляйте разговорами. Только помните: больной он крепкий, порода жилистая. Месяца через полтора будет снова чернила точить да бумаги ваши судейские тасовать. Голова теперь у него, правда, с заплаткой, но ум, смею вас заверить, останется таким же острым. Пойдемте, я велю вас проводить. И да, скажите своему опекуну – в письме он просил особого надзора, но у нас и без просьб все на совесть делается. Мы не полицейский участок, тут всякая жизнь дорога, без различия чинов и званий.

Я шел по гулкому коридору вслед за сгорбленной нянечкой. У двери в палату я на секунду замешкался и перевел дух. От воспоминаний о ночи, проведенной у постели своего напарника, по спине пробежал холодок. «Пусть он выздоровеет», – подумал я и толкнул дверь.

Эта палата была просторнее, к запаху карболки и хлорной извести примешивался аромат куриного бульона и чего-то фруктового. А у постели Александра Сергеевича сидел на табурете доктор Лебедев. Он обернулся, когда скрипнула дверь.

– Входите, Аркадий Ильич, – сказал он. – Я как раз собирался сегодня-завтра вас отыскать, а тут, видите, оказия как удачно сложилась…

От автора:

Речные волки Древней Руси. Жизнь стоит грош, а прав тот, у кого топор. Но опытный капитан-попаданец быстро докажет местным дикарям, кто на реке настоящий хозяин! /reader/551371