Текст книги "АдвокатЪ 3 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Саша Фишер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 8

– А ну притормози свою фантазию, Сенька, – сказал я. – Твоя задача была в чем?

– Нет, ну правда! – глаза Сеньки загорелись. – Барин, я честно все выспросил про этого Карманова! На Базарной про него ничего не знали, один только мужик обмолвился, что это, наверное, тот плюгавый из Рыбацкой слободы. Ну дык я туда и пошел. А там про него болтали, что, дескать, дрянь-мужик был, бестолочь, детей наплодил мал-мала меньше, а дело свое профукал. А по осени в Рыбацкую слободу приехала подвода, работников в Сызрань искать. Мол, уедешь на полгода, потом барином вернешься. Вот от и поехал.

– И кто это видел? – спросил я.

– Да все видели! – всплеснул руками Сенька. – Туда в тот раз еще трое мужиков с ним вместе завербовались, так им проводы там устроили такие, что Рыбацкая Слобода цельную неделю гудела. Пыть ведер водки выпили. Или шесть.

– И никто из тех, кто уехал, не вернулся? – уточнил я.

– Один вернулся, его сразу почти выгнали, чахлый больно, чтобы крючником работать, – сообщил Сенька. – Известное же дело, что там в Сызрани за работа в артели – в путину таскать девятипудовые тюки, потом в затоне лед ломать, чтобы баржи не раздавило, а расчет известно когда – когда Волга вскроется, и купцы живые деньги за товар получат. Зимой уедешь – расчет гнилой мукой получишь токмо. А ежели у него жена – гренадерша, так и вовсе…

– Так может он в Сызрани и утоп? – высказал свое мнение Куница.

– А как тогда его в Заволжске бы выловили? – хмыкнул Федька. – Против течения он что ли по дну шел, утоплый?

– Дак я же и говорю! – глаза Сеньки снова разгорелись. – Карманов ентот все еще в Сызрани! А тот, утоплый – это бирюк, которого сарай с лодкой!

– Интересная версия, – усмехнулся я. – Что там с мужиком, который вернулся?

– Да ничего особо, – развел руками Сенька. – Он хотел деньгу поднять в Сызрани-то, чтобы свадьбу справить, а его выгнали. И невеста его за другого пошла. Он, говорят, всю зиму пил по-черному, а сейчас вроде одумался…

– И Карманова в Сызрани видел? – уточнил я.

– Видел, – кивнул Сенька. – Еще и ругался, что, мол, Карманов этот тоже чахлый, но его оставили, а его, гляди ты, выгнали.

– Чахлый, говоришь… – задумчиво повторил я.

– Все говорят! – подтвердил Сенька. – Щуплый, в чем только душа держится!

«Интересно, – подумал я, вспоминая, что было написано в заключении Лебедева. – Ни единым словом доктор не написал, что он был чахлым…»

– И никто в Рыбацкой слободе не говорил, что он утоп? – уточнил я.

– Неа! – мотнул головой Сенька, а Гришка насупился еще больше и потер свежий синяк.

– Хорошо, – сказал я и выдал Гришке и Сеньке по алтыну. Повернулся к Федьке. – Давай теперь ты. Что с этим домом и сараем? Видал кто, как прежний хозяин в Симбирск уезжал?

Федька засопел, покраснел и отвернул голову.

– Что такое, Федька? – спросил я. – Ты опять сунулся внутрь?

– Де не, – мотнул головой Федька. – Просто рассказывать боюсь, скажешь, что выдумываю все…

– А ты не бойся, – усмехнулся я. – Говори уж, как есть.

– В общем, там, барин, старый-то хозяин, говорят, вовсе не уехал, – тихим голосом начал Федька. – Он, сказывают, сому душу заложил. Ещё по осень вытянул неводом сома – чёрного, склизкого, с человечьими глазами. Сом-то, говорят, самого водяного был любимец. Так он пожадничал, продавать понёс, а сом ему из садка ночью и шепчет: «Отпусти – век удачи не избудешь, а нет – так сам ко мне в омут ляжешь». Он не отпустил. И точно: стал сохнуть, мерещилось ему, что изо всех углов рыбьим жиром воняет. А ровно месяц назад, аккурат как луна на ущерб пошла, пришли к нему в дом, а он сидит посреди горницы, весь мокрый, тиной облеплен, и глаза – как у того сома, круглые, немигающие. Увезли его, говорят, но не в город, а прямиком в жёлтый дом. А дом теперь пустой стоит, но по ночам в окнах зелёный свет колеблется – будто под водой кто со свечой ходит…

– А мне другую историю рассказали! – вмешался Витька. – Дядя Ефрем, который мережник, баил под хмельком, что там сам Стенька Разин гостит. Не живой, понятно, а дух его. Будто бы под тем домом – старый лаз в пещеру, где ещё с разинских времён заклятая казна спрятана: лодка с золотом, на цепях повешенная. Старый хозяин, мол, тот лаз нашёл. Только клад не дался – Степан Тимофеевич по ночам начал выходить в красной рубахе, садился на крыльце и говорил: «Не ты положил – не тебе и брать. А коли возьмёшь – водой воздашь». Он испугался, заложил дверь в подпол и бежал без оглядки. А новый, говорят, тот самый отчаянный, кто клад извел и теперь с нечистой силой в доле. По слободе шёпот идёт: каждую пятницу после заката из трубы того дома дым цветной идёт – то красный, то жёлтый, а то и вовсе зелёный, как тина. Это он золото переплавляет. Но кто тот дым вдохнет – у того в ушах звон делается и всю ночь во сне рыбы разговаривают.

– Вот умора! – Сенька громко захохотал. – Барин, а ты еще на меня наговариваешь, что я выдумываю! А Федька-то с Витькой смотри, что наловили!

– Подожди, Сенька, – остановил его я. – Значит в Рыбацкой слободе говорят, что к дому тому теперь соваться опасно?

– Ну… да… – кивнул Федька. – Барин, я честно выспрашивал! И мы даже с Витькой сами видели тот зеленый дым!

– Да может показалось токмо… – с сомнением добавил Витька. – Там только чуточку того дыма было.

– Барин, а ежели там и впрямь нечистая сила какая? – Федька поежился и оглянулся.

– Федька, ты вроде взрослый уже, а в сказки веришь, – покачал головой я. – Ты же сам видел, что в тот дом Сычев заходил.

– А ежели Сычев этот – сам черт? – спросил Федька.

«Сам черт… – подумал я. – Мейер говорил, что Сычев в Петербурге был мастак по всякой бутафории…»

– Так что, барин, не заработали мы, получается? – упавшим голосом спросил Федька.

– Почему не заработали? – удивился я.

– Ну дык мы же не разузнали то, что ты просил, – еще более упавшим голосом проговорил Витька.

– Вам нужно было, не узнать то, что я просил, а выспросить, что говорят и мне передать, – ответил я, выдавая Федьке и Витьке по монете. – Вы честно и рассказали, молодцы. Не побоялись, что другие смеяться будут. Так и надо!

– Барин, так получается, у того утоплого и впрямь мог быть империал в бороду впутан? – снова заговорил Сенька. – Все сходится! Он полез к кладу Стеньки Разина, империалчьков нагреб и утоп!

– Да помолчи ты, Сенька! – одернул его Куница. – Барин думает, а ты ему мешаешь!

– Дык сходится же все! – всплеснул руками Сенька. – Получается, что того утоплого выловили пятнадцатого марта, а бирюк этот пропал…

– Тетка Марфа сказала, что он еще в феврале уехал, – огрызнулся Федька. – Так что ничего не совпадает.

– Так он мог утопнуть в феврале, а выловили его только пятнадцатого марта, – пожал плечами Сенька. – Как полынья протаяла.

– Так, Сенька, хватит уже воду мутить, – сказал я. – Есть еще что рассказать?

– Неа… – за всех мотнул головой Сенька. – Я вот что только подумал… А ежели в ентот дом пробраться…

– Стоп! – я свел брови. – Даже думать забудь!

– Так сам же говоришь, что нечистая сила – это сказки! – надулся Сенька. – А вот ежели там лодка с империальчиками припрятана, то я бы уж им нашел бы применение…

– Узнаю, что в дом пробрался, заданий больше не получишь, – сказал я. – Это если в живых останешься, конечно.

– Ну лаааадно, – вздохнул Сенька. – Уж и помечтать нельзя…

Я вернулся в свою комнату и быстро записал принесенные пацанами сведения. Интересно.

В общем-то, Сенька мог быть и прав со своей идеей, что бирюк – это тот самый «Карманов», которого опознал Жюль. Доказательств тому не было, но по датам и впрямь складывалось.

И логика баек отлично укладывалась в «послужной список» Сычева. Для специалиста по спецэффектам ничего сложного нет в том, чтобы устроить зеленый дым из трубы и свечение в окнах потустороннее. Его хлеб, можно сказать.

Но главное тут даже не то, что Сычев приготовил путь к отступлению. Только ли себе или всей «честной компании» – это еще неизвестно, конечно.

Главное в другом. Настоящий Карманов, судя по собранным слухам, щуплый и чахлый. А вот выловленное тело – не факт.

Сейчас у «кукловодов» собран полный пакет для получения страховки.

Но если как только этот Карманов явится из Сызрани живым и здоровым, пакет этот превратится в тыкву. Значит, они попытаются получить выплату немедленно, как только страховщики вернутся в Заволжск.

Что ж, пожалуй, у доктора и правда есть шанс выкрутиться из этой ситуации.

Причем, возможно даже героем.

Осталось только один момент уточнить.

Происхождение этого страхового полиса, по которому они собрались получать выплату.

Пожалуй, мне придется нанести-таки визит этой «гренадерше», супруге Карманова.

Заодно и на дом этот загадочный глазами посмотрю. В котором то ли сом с человечьими глазами обитает, то ли дух Стеньки Разина в красной рубахе…

Я быстро собрал бумаги обратно в папку и вернулся в контору.

Время после обеда ползло медленно. В какой-то момент я даже почувствовал себя немного Павлом, когда под неодобрительным взглядом нашего писаря направился к буфету налить себе кофе. Здесь Сергей Аполлонович не скупился. Кофе был не самым дешевым удовольствием, но он строго следил, чтобы медный кофейник в нашей буфетной всегда был полон. Хоть и ругался иногда на Павла, что тот его пьет, как воду.

Я взял чистую чашечку, и услышал за шторкой тихий голос Таськи.

– Т – таракан, М – молоко, В – ведро… – бормотала она. – Смешно, таракан в ведре с молоком, хи-хи.

Я приоткрыл занавеску и заглянул в «хозяйственный коридор. Днем эту дверь не закрывали. Рядом с дверью в каморку экономки сидела прямо на полу Таська и держала в руках лист с нарисованной моей рукой 'азбукой».

– Учишься? – шепотом проговорил я.

– Ой! – вскинулась Таська, тут же вскочила и принялась разглаживать складки на форменной юбке. А лист бумаги спешно спрятала в карман фартука. – Что ж вы так пужаете-то, барин? У меня чуть сердце не выскочило!

– Как на новой работе? – спросил я. – Не обижают?

– Легкотня! – радостно разулыбалась Таська. – И ручки теперь у меня такие нежные, как у принцессы! На кухне-то всегда цыпками покрывались…

– В школу не ходила еще? – спросил я.

– Ходили-ходили! – закивала Таська. – Пока только прошение подали, сказали, что с сентября учеба начнется. Но ежели мне хочется, то я смогу каждую среду туда ходить. Только там все давно учатся, и читать умеют. Вот я и учу буквы, чтобы надо мной не смеялись, когда я приду…

– Понравилась тебе школа? – спросил я.

– Даже не знаю… – смутилась Таська. – Там все больше мальчишки, девочек мало совсем. И маленькие, а я – такая взрослая уже девица, мне взамуж пора, а я за партой. Да еще и читать не умею…

– Не надо стыдиться того, что ты учиться хочешь, – сказал я.

– Господин Морозов вчерась мне так же сказал, – похвасталась Таська. – И гривенник дал!

– Господин Морозов? – спросил я. – А где ты виделась с господином Морозовым?

– Так они же вчерась к хозяину на ужин приезжали! – радостно сообщила Таська. – До полуночи чаи гоняли, а меня Софья Ильинична прислуживать отправила. А Морозов этот прицепился с вопросами. Мол, взамуж такую пора отдавать, а не дома прятать. А я тогда сказала, что взамуж не хочу, хочу учиться. Ну он тогда меня про школу начал расспрашивать, а потом вот то же самое сказал, что и вы. И еще сказал, что ежели выучусь, он меня к себе работать возьмет! На железную дорогу, вот!

– О, так у него и железная дорога есть? – усмехнулся я.

– Он сказал, что в самый раз, когда я выучусь, они в Заволжске станцию и построят! С тогда Сергей Аполлонович станет очень богатым! – сообщила Таська. – А я смогу в билетной кассе билеты продавать! Но я бы лучше пошла в телеграфистки! Я слышала, что теперь и девицы тоже телеграфистками бывают!

– Бывают, – задумчиво кивнул я.

– А гривенник этот я решила не тратить на сладости, а попрошу дядьку Егора дырочку провертеть и на шею повешу, как талисман! Загадаю, чтобы у меня получилось на телеграфистку выучиться!

– Конечно, получится, – кивнул я.

– Ой! Я тут лясы точу, а меня же Софья Ильинична за нитками суровыми отправила! – спохватилась Таська. – Простите, барин!

Она шустро юркнула в каморку экономки, а я вернулся обратно к кофейнику.

Интересную новость принесла Таська. Значит, Морозов здесь в Заволжске железную дорогу строит. И Сергей Аполлонович собирается на этом заработать.

Хм.

Я поставил кофейник на место, вернулся за свой стол и быстро записал на клочке бумаги.

'Морозов обсуждал с Сергеем Аполлоновичем отркытие железной дороги в Заволжске

Узнать, что за этим стоит!'.

К концу рабочего дня и я, и писарь поглядывали на часы с одинаковым нетерпением. Можно было, конечно, договориться и уйти с работы пораньше, но скорее всего, писарь наш прилежно докладывает, как именно я себя веду на рабочем месте, когда ни Павла, ни самого Сергея Аполлоновича на месте нет, так что я спокойно дождался нужного часа, вежливо помахал писарю рукой, а сам вышел из дома через внутренний двор и направился к дому исправника.

К флигелю Митяй подошел, когда я как раз выискавал камушек, чтобы кинуть ему в окно, как и в прошлый раз.

– Что-то ты выглядишь хмурым, – сказал я, разглядывая приятеля. – Случилось что?

– Герман Маркович дело твоего патрона в архив сдал, – буркнул Митяй. – И мне настрого запретил в это лезть, мол, нечего тут нос длинный свой совать, куда не след. И пригрозил еще, что если заикнусь где, уши мне надерет. Мол, поскользнулся и упал человек, нечего тут расследовать. Выжил – и ладно.

– Вы еще раз в больнице были? – спросил я.

– Не, – покачал головой Митяй. – В том-то и дело. Я сказал, мол, давай я сбегаю и расспрошу, может видел он кого. И вот тут он на меня и наорал. Мол, сыскаря вздумал из себя корчить, пиши свои бумажки и помалкивай.

– Слушай, Митяй, – наклонился я к нему поближе. – Дело есть одно…

– В Петербург надо перебираться, вот что… – вздохнул Митяй. – Не дадут мне здесь жизни…

– В Петербург – это никогда не поздно, – сказал я.

– Что там у тебя за дело? – Митяй сунул руки в карманы и бросил на меня косой взгляд.

– Помнишь балаган, где мы с тобой познакомились? – спросил я.

– Ну, – кивнул Митяй.

– К нам в контору пришел его распорядитель, Мейер, – сказал я. – И пожаловался, что угрожают им. Сначала реквизит топорами порубили, а потом пообещали одну из их «нимф» ославить и самосуд устроить. И денег требуют.

– Так шантаж это, – сказал Митяй, и в глазах его появился огонек азарта. – Брать надо этих хитрецов, да под суд!

– Так хитрецы хитрые, – усмехнулся я. – Письмами стращают без обратного адреса.

– Так деньги-то они как-то же хотят получить, – резонно ответил Митяй. – Вот там можно как раз засаду и устроить. И хитрецов этих с поличным и взять.

– Можно и так, вот только Мейер этот огласки не хочет, – сказал я. – Хочет, чтобы хитрецов этих по-тихому нашли. Без скандала. Ты же видел тот балаган.

– Ну, видел, – кивнул Митяй. – Русалки там всякие. Нимфы. Великопостный вертеп…

– Боится Мейер, что ревнители нравственности самосуд устроят, если громко все провернуть, – сказал я. – Поэтому я к тебе и пришел, а не бросился в полицейский участок жалобу писать.

– Так я а-то что могу? – снова нахмурился Митяй. – Мне Герман Маркович ясно дал понять, что мое дело – бумажки…

– Мейер сказал, что если дело сладится, то он хорошо заплатит, – сказал я. – А ты сам сказал, что в Петербург хочешь. А на дорогу-то деньги нужны.

– Нужны, – кивнул Митяй. – Жалование у меня копеечное, даже до Сызрани на нем не доедешь.

– Но я не поэтому к тебе пришел, – сказал я. – Я думал, тебе и самому будет интересно. Дело-то для частного сыщика.

– Ну говори уже, что задумал, – в голосе Митяя прорезалось нетерпение. – Что кошку-то за хвост тянешь?

– Хорошо, слушай, – сказал я. – Дело такое. Есть там у них такая Лизонька…

Я кратко изложил суть вопроса. Про драматичную историю побега из скита, про «парижскую легенду» нимфы и про угрозы вывести ее на паперть и обвинить балаган в кощунстве и совращении. И также рассказал, как я под видом «пожарной инспекции» по балагану слонялся и вопросы задавал.

– Есть у меня подозрение, что хитрецы эти могут в самом балагане прятаться, – сказал я. – Но ты же сам понимаешь, что если в лоб этого Мейера спросить, кто из его людей на шантаж способен, он ведь не ответит.

– Ну, – кивнул Митяй.

– Вот тебе и «ну», – усмехнулся я. – Меня Мейер в лицо знает. И в балагане теперь тоже знают. А тебя ни разу не видели. И если ты к ним на работу наймешься, то сможешь много чего узнать со своим сыскарским нюхом.

Митяй задумался, ковыряя сапогом подсохшую грязь.

– Целая операция под прикрытием получается, – сказал я.

– Вот ты хитрый чертяка, – фыркнул он. – Теперь мне и самому интересно стало!

– Так что, согласен? – спросил я.

– А согласен! – кивнул Митяй. – Я было сначала думал, что надо себе легенду какую придумать, имя другое, там… Но тогда и у Германа Марковича придется отпрашиваться. Нет, я прямо так пойду! Скажу, что с балаганом вместе уеду, тогда дядя спохватится. Позорище же для исправника, если племяш с балаганом каким-то похабным из дома утек! А я скажу, что Герман Маркович мне работы все равно не дает, там хоть при деле буду…

На губах Митяя заиграла злорадная усмешка.

– Давай твои сведения, что собрал, – сказал он деловитым тоном. – Прямо сейчас пойду, чего тянуть-то?

На обратной дороге я решил сделать крюк и пройти мимо церкви, где мои глазастые парни обнаружили Семена Слепнина в фальшивой бороде. Поручать им разговариать с ним я не стал, тут уже нужно самому разбираться, как получилось, что на его лавке теперь красуется чужая вывеска, а сам он на паперти стоит.

В церкви как раз завершалась вечерняя служба, дверь была открыта, изнутри пахло ладаном и свечным воском, были слышны негромкие голоса. На паперти стояли несколько женщин, а сбоку на ступенях сидел одетый в лохмотья мужик. Лицо замотано тряпками, из-под которых клочьями торчит то ли пакля, то ли нитки.

Я остановился ненадолго понаблюдать. Этот нищий подаяние не выпрашивал, а вовсе даже наоборот – когда кто-то выходил, он отворачивался.

Я выждал момент, когда женщины собрались в кружочек посудачит и подсел на ступеньку рядом с ним.

– Прошу прощения, – тихо сказал я. – Вы ведь Семен Слепнин?

– Чур меня, чур! – замахал руками нищий. – Знать ничего не знаю, ведать не ведаю!

Голос у него был странный, то становился грубым, то почти срывался на писк. Будто он старательно его коверкал, но навыка в этом деле у него не было.

– Если вы прячетесь, я не собираюсь вас выдавать, – тихо сказал я. – Мне нужно с вами поговорить.

Нищий повернулся ко мне, взгляд из-под тряпок был испуганным. Глаза метнулись сначала в сторону судачащих кумушек, потом в сторону церковного входа. Потом вернулись ко мне.

– Чего надо тебе? – буркнул он.

От автора:

Моя клиника – заброшенная лавка, мои пациенты – монстры из бестиариев. Я не знаю этого мира, но я вылечу их всех. Попаданчество со скальпелем в руке. /reader/542619/5121426

Глава 9

– Интересное дело получается, – сказал я. – В торговых рядах все говорят, что вы провернули удачную сделку, и сейчас должны в Симбирске или Саратове шампанское пить, да икрой закусывать, а вы на паперти сидите с фальшивой бородой…

– Тише ты! – шикнул фальшивый нищий. – Раз тут сижу, значит надо мне так!

– А вот скажите, не по расписке ли карточной вы лавку свою Морозову уступили? – в лоб спросил я, внимательно глядя в глаза Семена.

– Вот уж нет! – возмущенно зашептал тот. – В жизни я за карточный стол не садился, дураков нету!

– Тогда тем более странно вас здесь видеть, – хмыкнул я.

– Вот ведь пристал, как банный лист! – фыркнул лавочник. – Не продал я лавку! Не продал. В аренду сдал только. И если дельце выгорит, то к маю денег у меня будет куча, ясно тебе?

– То есть, вперед вам не заплатили? – уточнил я. – Обещанием только накормили?

– Ты меня коммерции-то не учи! – насупился Семен. – Без тебя ученый… И люди они серьезные, мошенничать не станут!

Последняя его фраза прозвучала как будто не совсем уверенно.

– Раз вы этим людям поверили, значит у вас были на то причины, – сказал я. – Может, просветите меня, как серьезных людей от мошенников отличить?

– Уговор у нас, – сказал Семен. – Они на лавку свою вывеску вешают, а я в Симбирск уезжаю. А вернусь когда, они мне остальную долю и заплатят.

– И почему же вы решили не ехать? – спросил я. – Подозреваете, что с лавкой что случится? Или денег на гостиницу пожадничали?

– Чего ж вы пытаете-то? – вдруг сменил тональность речи лавочник. – Я человек маленький, темный. Они мне сказали, исчезни, мол, Семен, чтобы никто не сомневался, что сделка чистая, что ты совсем уехал. А мне куда ехать-то? Дороги – месиво, за ямщика – грабеж! Думал, перебьюсь тут тихо, никто не узнает… Христом-богом молю, не выдавайте!

– А то что? – спросил я. – Что они сделают, если вас тут обнаружат?

Полностью лица Семена мне было не видно, но и нервно бегающего взгляда было достаточно, чтобы понять, что он в растерянности. Вроде как и боится, но не конкретной какой-то расправы или угроз, а скорее того, что надули его, а он за чистую монету все принял. И сейчас сам не хочет этого признавать.

– Послушайте, господин Слепнин, вы ведь и сами подозреваете, что дело тут нечисто, – сказал я. – Что они не просто так хотели аренду скрыть, а пыль в глаза пускают, чтобы все вокруг думали, что они серьезные люди. Они в вашей лавке аферу какую-то планируют.

– Не мое дело, что они там планируют! – дернулся Семен.

– Как же не ваше дело? – усмехнулся я. – Обманут они честных заволжан, срубят большой куш и сбегут. А лавка-то ваша. Получается, что вы в с ними в доле были. Но они-то сбегут, а вы останетесь. И барыш свой придется на суды и тяжбы потратить. А то и вовсе конфискуют у вас все имущество, а самого в Сибирь на поселение отправят.

– А меня-то за что? – нахмурился Семен. – Мое дело – сторона. Ежели они аферу какую задумали, так я в то время в Симбирске был!

– Но вы не в Симбирске, – сказал я. – И раз я вас нашел, значит и другие могут.

– Да не, не афера это… – заерзал Семен.

– А зачем тогда аренду скрывать? – спросил я.

– Дык дело-то такое, – сказал Семен. – Тонкое. Понимать надо! Ихний главный, Морозов который, сказал, что у него по складам накопилось мануфактуры всякой и товаров заграничных. В столице уже не продаются, а место занимают. Вот он и придумал обернуть тот лежалый товар в живые деньги.

– И чем ему помешала честная аренда? – спросил я.

– А тем! – Семен поднял палец. – Народец-то у нас порядок любит. Чтобы все своим чередом. Морозову пока что недосуг у нас настоящий-то торговый дом поднимать, но ежели узнают, что он проездом решил лежалый товар сбыть, то и покупать никто не станет.

Логика, конечно, прихрамывала. Особенно с учетом того, что я знал, что товаров там никаких нет, ящики пустые были. Но было непохоже, что Семен врет. Возможно, именно так ему и объяснили, а он теперь меня убеждал.

– Морозов – знаменитая фамилия, – сказал я. – Уж не из тех ли фабрикантов-промышленников твои арендаторы?

– Так я же и говорю, что люди серьезные! – с жаром сказал Семен.

– А как выглядел этот Морозов? – уточил я.

– Так известно как, – всплеснул руками Семен. – Справный такой мужик, борода окладистая, взгляд суровый, пузо как у попа, как холодец колышится…

– Тогда почему вы испугались, раз дело чистое? – быстро спросил я. – Что случится, если они обнаружат, что вы не уехали? Вам угрожали?

– Да никто мне ну угрожал, – насупился Семен. – Ежели бы угрожали мне, то я бы первым делом насторожился. Просто слово ведь я купеческое дал, узнают ежели, что я не уехал, то как честным людям в глаза смотреть буду?

«Простота иной раз хуже воровства», – подумал я.

– Да и боязно мне было лавку-то без пригляда оставлять, – продолжил Семен. – А вдруг случится чего?

– И когда по договору вы должны вернуться? – спросил я.

– На двадцать восьмое мы сговорились, – ответил Семен.

«Двадцать восьмое, – отметил я. – А на двадцать третье Сергей Аполлонович наметил мою „эмансипацию“. Связаны ли эти две даты?»

Из церковных дверей высыпало разом несколько человек, и Семен ту же отодвинулся от меня и отвернулся. Впрочем, продолжать дальше этот разговор уже было незачем, главное я узнал.

Никто ему никаких больших денег не дал, только пообещали. И не факт, что собирались расплачиваться.

На сделку к нему явился «официальный» Морозов. Тот же самый, с которым Сергей Аполлонович дело имеет. Тот же, которого я видел на своем подворье. И рядом с которым сейчас моя сестра Анна.

И второе. Что бы там ни планировали мои «кукловоды», завершиться это должно до двадцать восьмого.

Возможно, после двадцать третьего, но этот момент нужно еще уточнить.

Однако картина складывалась все более отчетливая.

«Кукловоды» готовились покинуть Заволжск, предварительно обстряпав несколько дел.

Одно из них касалось страховой выплаты за Карманова.

Второе было связано с лавкой Семена Слепнина.

И третье имело отношение к моему имуществу.

Скорее всего, сюда же следовало отнести и шантаж балагана.

Деньги у «кукловодов» водились, однако ни единой по-настоящему крупной сделки не состоялось. Они скорее делали вид, что сорят деньгами.

Мелкими взятками и обещаниями больших барышей.

Таська сказала, что Морозов железную дорогу здесь собрался строить. И обсуждал это дело с Сергеем Аполлоновичем. Вот только в курсе ли Сергей Аполлонович, что они не планируют задерживаться в Заволжске?

Нда, вопрос…

Я неспешным шагом направился в сторону дома. Сергей Аполлонович сейчас или изо всех сил старается выглядеть хорошим и заботливым опекуном, или старательно делает вид, чтобы я его таковым считал.

Однако это более, чем подходящий момент, чтобы вытянуть его на откровенный разговор. Доверительный.

Вряд ли он распахнет душу и выложит все, как на духу, однако теперь я знаю, что именно из него следует вытягивать…

С Волги тянуло сыростью и прелыми водорослями, в проулках между купеческими особняками застаивался туман пополам с печным дымом. Фонарщик уже прошел по Базарной площади, но в переулке, куда я свернул, чтобы срезать дорогу к дому, горел только один газовый рожок.

– Постой! Да постой же! – запыхавшийся голос догнал меня откуда-то из-за угла.

Я обернулся. Ко мне, прихрамывая и размахивая тростью, спешил Никита. Его фетровая шляпа съехала на затылок, пепельно-серое пальто распахнулось, являя миру черный атласный жилет и тонкую серебряную цепочку. Он был возбужден, взволнован и явно зол.

– Черт бы тебя побрал с твоими привычками гулять по самым грязным закоулкам! Я тебя полчаса ищу! – выпалил он, хватая меня за рукав. – Заходил к твоему портному… к Миллеру. И что же мне сказал этот старый пень? Что ты отказался от заказа! От моего заказа!

Никита отступил на шаг и театрально прижал руку к сердцу.

– Я хочу услышать объяснения. Я заказал тебе сюртук. Не абы какой – по парижской моде, с иголочки. Ты не можешь ходить в этом… в этом убожестве, когда тебя приглашают на дело. Это портит ансамбль. А ты взял и отказался!

Я спокойно вынул руку из кармана и раскрыл ладонь. Два золотых империала тускло блеснули в колеблющемся свете фонаря.

– Я не отказался, Никита. Я взял паузу. И взял задаток, чтобы вернуть его тебе лично, а не через Миллера, – я говорил ровно, почти лениво, но смотрел в лицо Никиты очень внимательно. – Ты только не горячись. Выслушай, а потом уже хватайся за сердце.

Он открыл рот, но я жестом его остановил.

– Ты сделал широкий жест. Я ценю его, – продолжил я. – Но скажи мне честно – кому первому пришла в голову мысль заказать мне костюм? Тебе? Или, может быть, мадемуазель Дария вскользь заметила, что бедный мальчик выглядит совершенным оборванцем, и это вредит общему делу? А Сычев тут же подхватил и посоветовал тебе лучшего портного?

Никита замер. Его ноздри раздувались, а лицо в желтом свете фонаря казалось болезненно-бледным. Он понял намек.

– Так. Так-так-так, – произнес он свистящим шепотом. – Ты полагаешь, что я – мальчик на побегушках? Что я заказываю сюртуки своим друзьям по указке каких-то… проходимцев?

– Я полагаю, – мягко ответил я, – что ты ввязался в партию, где играют краплеными картами, и хочешь, чтобы я сидел с тобой за одним столом. Но я хочу знать, кто тасует колоду. Если ты скажешь, что сюртук – твоя собственная идея, я тебе поверю. Но тогда скажи это глядя мне в глаза, а не в сторону.

Никита отвел взгляд. Он сорвал шляпу и несколько раз ударил ею о бедро, стряхивая невидимую пыль. Затем резким движением надвинул ее обратно на глаза.

– Ну, хорошо! – выкрикнул он с какой-то злой решимостью. – Хочешь знать, кто тасует колоду? Хочешь убедиться, что я не дрессированный пудель, а равноправный игрок? У меня есть предложение. И плевать я хотел, если ты сочтешь его безрассудным.

Две монеты так и лежали у меня на ладони. Я молча испытующе смотрел на Никиту. Он схватил меня за локоть и потащил вглубь переулка, подальше от фонаря и случайных ушей. Голос его упал до быстрого, горячечного полушепота.

– Сычев снял нумер в «Волжском берегу», люкс с зеленой гостиной, вид на реку, – быстро заговорил он. – А мадемуазель Дария – смежный с ним будуар с видом на пристань. И сегодня в восемь вечера у них там какая-то важная встреча. Я знаю это точно, потому что меня, разумеется, на эту встречу не позвали. Я, видите ли, еще слишком молод и горяч для серьезных переговоров, – он горько усмехнулся. – Я предлагаю подслушать этот разговор. В нумере Сычева есть смежная дверь в будуар Дарьи. Я знаю расположение комнат, это гостиница моего отца. И я знаю, что горничная Любаша запирает дверь в прачечную на черной лестнице, но замок там сломан уже месяц. Можно войти со двора, подняться по черному ходу и проникнуть в будуар Дарьи, пока они все будут в гостиной у Сычева. И если мы спрячемся в платяном шкафу или за ширмой, мы услышим каждое слово.

Никита выдохнул, словно после долгого бега, и посмотрел на меня с вызовом и мольбой одновременно.

– Ты хотел доказательств, что я не марионетка? – снова заговорил он. – Вот тебе доказательство. Я предлагаю предать моих «хозяев», выведать их тайну и оставить их в дураках. Это чистая авантюра. Если нас поймают – будет скандал, если не хуже. Но я иду на это, потому что мне нужен человек, которому я смогу доверять. И я выбираю тебя. Не их.

– Деньги все же возьми, – сказал я.

– Я не понимаю, какой толк в том, чтобы выглядеть, как оборванец, – сверкнул глазами Никита. – Я клянусь, что эти деньги – мои собственные! И никакого отношения не имеют к Сычеву…

– Я уже заказал себе костюм, – перебил его я. – Я в состоянии сам позаботиться о моем гардеробе.

– Вот, значит, как… – Никита поджал губы. – Я тут распинаюсь, чтобы доказать тебе, что я не чья-то пешка…