Текст книги "АдвокатЪ 3 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Саша Фишер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Мейер поджал губы и покачал головой.

– Вот вам и Сычев. Сейчас ему около сорока. Он умен, как бес, и артистичен, как лучший трагик. Но улыбка у него – как у того купца перед смертью: вроде бы живой человек, а глаза мертвые. Уверяю вас, Аркадий Ильич, у него нет ни стыда, ни страха.

– Вы не думали, что он может быть причастен к вашим нынешним неприятностям? – спросил я.

В этот раз Мейер задумался надолго, молчание длилось не меньше пары минут. Потом покачал головой.

– Вы знаете… – проговорил он. – Я бы вот так не сбрасывал это со счетов, но… Мне кажется, что нет.

– Вам кажется? – уточнил я.

– Да, я понимаю, как это звучит, – усмехнулся Мейер. – У Сычева имеется и нюх на легкую добычу, и склонность к драме и театральщине, и определенного толка наглость. Но… Понимаете, я все же реалист. Я не видел Сычева с тех пор, а последние пять лет мой балаган гастролировал по разным городам. А Заволжск, можно сказать, в нашем графике появился случайно. Так сложилось, что мы не смогли задерживаться более в Саратове, поэтому и оказались здесь. Нашим фургонам требовался ремонт, труппа нуждалась в отдыхе. И чтобы не терять времени даром, мы решили дать несколько представлений. Чтобы быть в курсе наших дел, Сычев должен был следовать за нами сим извилистым путем, так что…

Он развел руками.

Определенный резон в его словах был. С другой стороны, тому же Сычеву было совсем необязательно следить за всеми перемещениями балагана. Достаточно было немного покрутиться внутри, чтобы узнать про ту же Лизоньку, а потом срежиссировать все последующие события, прикрывшись всеми этими радетелями нравственности.

Я запомнил эту мысль и тут же ее отложил в сторону. Нет ничего хуже, чем еще до начала сбора информации зацепиться мыслями за одну версию. Волей-неволей начинаешь подгонять под нее факты. Так что Сычева я, конечно, буду держать в голове.

Но прежде задам вопросы, так сказать, аборигенам этого парусинового городка. Перед входом мы сговорились с Мейером, что я буду изображать скучную проверку «противопожарных сертификатов на реквизит». Предлог, достаточно скучный, чтобы не вызвать излишнего любопытства, но достаточно весомым, чтобы задавать вопросы.

На первоначальный обход я собирался потратить не больше часа, а на обратной дороге загляну и в «Волжский Парадиз», и к Александру Сергеевичу. Час все еще ранний, так что до обеда вполне могу управиться, если что-нибудь меня не задержит.

Для начала я сделал общий обход. Главный шатер с облупившейся вывеской «Великопостный вертеп», несколько построек поменьше, крытые брезентом фургоны, служившие жильем для актеров, и покосившийся дощатый сарай, где хранился реквизит. Утром, когда представлений не было, балаган казался вымершим. Но впечатление было обманчивым. Просто все, кто в этот час уже проснулся, двигались медленно и говорили тихо.

В шатре я сразу ощутил эту атмосферу – смесь застарелого табачного дыма, сырой парусины, керосина и сладковатого запаха дешевой пудры. В углу, на перевернутом ящике, сидел тапер, меланхолично перебиравший клавиши расстроенного пианино. На помосте две девицы в затрапезных платьях, зевая, перебирали какие-то лохмотья, даже не взглянув на меня.

Первое, что бросилось в глаза, – это расколотое, изрубленное «Чрево кита», прислоненное к задней стене как надгробие. Обломки так и не убрали. Артисты обходили их стороной, словно боялись запачкаться.

На втором круге я начал расспросы.

Я заглядывал в «гримерную» – закуток, отгороженный грязной простыней, проверял пожарные ведра с песком, задавал дежурные вопросы. Не намекал на шантаж, Сычева или порубленный реквизит. Интересовался, не появлялись ли посторонние, не терял ли кто ценные вещи, не случалось ли ссор между артистами. О Сычеве упоминал вскользь: «Говорят, в городе объявился некий петербургский антрепренер, знаток сценических механизмов, не искал ли он встречи с господином Мейером?» Реакция была почти нулевой – никто не признавал знакомства, но кое-кто отводил глаза слишком поспешно.

Через час у меня сложился список. Четыре человека показались мне подозрительными, и все по разным причинам.

Грегор, механик сцены.

Он возился с «адскими машинами» и туманными картинами. Когда я спросил, кто мог бы починить «Чрево кита», Грегор зло усмехнулся и сказал: «Только тот, кто знает его устройство. А таких в городе нет. Разве что сам дьявол».

Кроме того, у него имелся мотив – Мейер недавно оштрафовал его за пьянство, и он грозил «показать всем, чего стоят эти шнипперсоновские фокусы».

Знал ли он тайну Лизоньки? Вполне мог – он работал с труппой еще с Казани и чинил механизмы в фургоне, где она переодевалась.

Мадам Клара, она же Клавдия Ивановна, костюмерша и дуэнья.

Она отвечала за гардероб и за «моральный облик» девиц – насколько это вообще возможно в балагане.

Когда я спросил о Лизоньке, мадам Клара процедила: «Эта „парижанка“ очень много о себе воображает. Иные грехи прошлого нельзя замазать румянами». Она явно что-то знала.

Никанор, он же «Нико», помощник иллюзиониста

Он выполнял мелкие поручения, работал на подхвате и, по слухам, имел связи среди местных карманников. И слишком уж старательно изображал простачка. Когда речь зашла о посторонних, он, хихикнув, сказал: «Посторонних тут много бродит. Один такой, с откляченным задом, вчера даже интересовался, не продается ли „морская нимфа“. Я ему говорю: только вместе с хвостом!» На вопрос, что за человек, Никанор словно испугался и описал его весьма расплывчато.

И наконец сама Лизонька, «La Belle Lise».

Я нашел ее в дальнем углу, где она, сидя на тюке с соломой, курила длинную папиросу и смотрела в дощатую стену. Она была хороша – той увядающей, нервной красотой, которая действует на мужчин безотказно. Когда я представился, и она ответила с вызовом: «Скажите вашему патрону, что у меня нет противопожарных нарушений. Я вся горю, только тушить некому». Я попытался вызвать ее на откровенность, спросил, не угрожает ли ей кто, нет ли старых знакомых в городе. Лизонька вздрогнула, но быстро овладела собой: «Мои старые знакомые все в Париже. А здесь только злые языки и скука». Внезапно она спросила, не знаю ли я, как скоро Мейер выдаст жалованье, и добавила с наигранной беспечностью: «А то, может, бросить все и уехать в Самару? Говорят, там и публика веселей, и полиция покладистей». Ее желание уехать могло быть простым совпадением, а могло означать, что она почувствовала слежку. По ее лицу было непонятно, боится ли она разоблачения или сама затеяла какую-то игру.

Лизонька могла быть не только жертвой, но и невольным источником угрозы. Возможно, она сама кому-то проболталась о своем прошлом или пыталась сбежать, и шантаж – следствие ее собственной неосторожности или даже попытка инсценировать угрозу, чтобы Мейер дал ей денег на отъезд.

Я присел на один из ящиков, записать свои заметки.

Продолжать расспросы дальше не укладывалось в мою легенду. Однако кое-что даже после моего беглого опроса стало очевидным. По оговоркам. По реакциям. И по общей напряженной атмосфере.

Мейер считал, что искать шантажиста нужно снаружи, улаживать дела в консистории, расспрашивать купцов-старообрядцев, для меня же было очевидно, что источник шантажа прячется прямо здесь, в балагане.

Мотив Мейера был ясен – ему не хотелось признавать, что за всем этим стоит кто-то свой. Значит дальнейшее следствие нужно будет вести в обход него. В его же интересах.

Пожалуй, надо подключить к этому делу Митяя. Во-первых, он был старше федькиных пацанов, которые не годились для этого дела. А во-вторых, балаган постоянно нанимал временных разнорабочих. Изнутри можно узнать гораздо больше, чем поверхностными внешними расспросами. Кроме того, Митяй отчаянный, смелый и у него определенно имеется сыскарский «нюх».

К дому Александра Сергеевича я подошел еще до полудня. В прошлый раз я торопился, так что особенно его не рассматривал, но сейчас отметил, что здесь не имеется никакой облупившейся штукатурки, никакого крикливого трактира в полуподвале. Только строгие наличники, чисто вымытые окна, многие из которых были ещё заклеены на зиму, да массивная дубовая дверь парадного с начищенной медной ручкой. Место с хорошей репутацией, где квартиру снимают не абы кто, а приказчики из хороших магазинов, преподаватели гимназии и прочая «чистая публика».

Я вошел в парадное, и меня встретил запах. Это была смесь аромата щей, доносившегося из подвала, где жила сама хозяйка, и сухого, чуть сладковатого запаха деревянных, крашенных охрой полов, натертых мастикой.

– Что это ты здесь вынюхиваешь⁈ – раздался вдруг сварливый голос.

Я повернулся. По коридору ко мне двигалась женщина лет пятидесяти, грузная, но удивительно подвижная для своей комплекции. Одета она была в строгое платье вдовствующей императрицы – чёрное с белым воротничком.

– Доброго дня, – спросил я. – Вы Глафира Никитична?

– Опять Кузьмич всяких оборванцев вздумал ко мне подсылать⁈ – она продолжала грозно надвигаться на меня. – А ну шасть отсюда! И Кузьмичу передай, что ни копейки этот аспид от меня больше не получит!

Глава 6

– Глафира Никитична, никакого Кузьмича я не знаю, – спокойно сказал я, глядя ей в лицо. – Я пришел по поручению Александра Сергеевича Полотно из пятой квартиры. Он попал в больницу, просил меня зайти к нему цветы полить.

– … и чтобы духу твоего… – по инерции продолжила голосить хозяйка, практически нависнув надо мной. Но на полуслове осеклась. – Как вы сказали? Александр Сергеича?

– Да, все верно, – кивнул я.

Лицо Глафиры Никитичны смягчилось. В строгих чертах проступила материнская забота.

– Ах, Александр Сергеич, голубчик… Как же он там, сердешный? Мы уж который день на молитве. Такой жилец тихий, обстоятельный, не то что… – она выразительно, но без осуждения кивнула наверх, – … другие. Нападение! И кому он помешал? Христа ради, скажите ему, что мы с Фроловной за него молимся.

– Непременно передам, сударыня, – кивнул я.

– Пойдемте, пойдемте, – засуетилась она, доставая из необъятного кармана связку ключей. – Цветы, это дело святое. У него там фикус, почти что член семьи. Ещё с покойницей-женой они его заводили.

В прихожей было сумрачно и прохладно. Но не затхло. Пахло старыми книгами, одеколоном, табаком и едва уловимо – ромашкой. На вешалке одиноко висело летнее пальто, на полке аккуратно стояли калоши, рядом зонт-трость.

Я вошёл в кабинет-гостиную и огляделся. Массивный письменный стол у окна, на котором царил идеальный порядок. Огромный, до потолка, книжный шкаф. За стеклом виднелись как тяжелые тома «Свода законов Российской империи», так и беллетристика, которую читают для души: томик Тургенева, потрепанный Гоголь…

На стене, над диваном, крытым темно-зеленым репсом, висела одна-единственная вещь, которая нарушала строгую атмосферу. Это была акварель. На ней совсем молодой Александр Сергеевич, с лихими каштановыми усами, и хрупкая женщина с мягкой улыбкой и бледно-голубыми, словно выцветшими на солнце, глазами. Она держала в руках букетик полевых цветов.

В углу, у окна, заботливо занавешенного кружевным тюлем, стоял тот самый фикус. Его большие лакированные листья чуть поникли в ожидании воды. На подоконнике грелись в последних лучах солнца горшки с геранью.

– Вот, – тихо проговорила Глафира Никитична, указывая на фикус. – Этот – главный страдалец. А на кухне ещё душистая герань, её тоже балуйте. Лейку возьмите там же.

Сама она осталась стоять на пороге, цепко приглядывая за мной. Я одобрительно хмыкнул. Отличная квартирная хозяйка у Александра Сергеевича, настоящий цербер. Мало того, что дом содержит в идеальном порядке, так еще и не доверяет слепо.

– А что за Кузьмич такой вам проблемы устраивает? – спросил я, наклоняя изящный носик медной лейки над кадкой с фикусом.

– Дело-то такое… совестливое, – поморщилась Глафира Никитична. – И стыдно говорить, и боязно.

– Мы с Александром Сергеевичем в одной конторе работаем, – сказал я. – Не из болтливых, знаете ли.

– Ох… – засмущалась хозяйка. – Хотела я с этим вопросом к Александру Сергеевичу подойти, да все решиться не могла. А тут вот оно как получилось…

– Если вопрос юридический, может я смогу помочь? – спросил я.

Она тяжело вздохнула и присела на краешек стула в прихожей Александра Сергеевича, словно в пустой квартире ей было спокойнее говорить.

– Есть у меня крестница, Анюта. Девушка тихая, работящая, дочь моей покойной подруги. Приехала она ко мне прошлой осенью из нашего же уезда, из деревни, погостить да по хозяйству помочь. Да только в деревне той у нее никого не осталось – изба сгорела, родня кто помер, кто спился. Ну я и оставила ее у себя. Живет она в каморке при кухне, шьет, за мной ухаживает. Золото, а не девица.

Глафира Никитична перешла на шепот, хотя в квартире никого не было:

– Да только вид на жительство у нее просрочился, да так и остался. Уж я и в полицию не заявила, и в мещанскую управу не прописала. Боялась, что привяжутся, вышлют ее по этапу обратно в уезд, а там – голодная смерть. Думала, улажу по-тихому, а вышло боком.

Глаза ее сверкнули гневом, смешанным с бессилием.

– Кузьмич, собака, пронюхал. Он ведь, по должности своей, должен за паспортами следить. Увидел Анюту, когда она к колодцу ходила, прицепился: «Чья такая? В домовой книге не значится!» А потом пришел ко мне в дворницкую и прямо говорит: «Глафира Никитична, я человек подневольный, должен о беспачпортной особе в участок донести. Но ежели ваша милость пожелает, могу и прикрыть грех. Только услуга за услугу».

Она сжала губы в нитку.

– Сперва требовал рубль в месяц серебром. Я платила. Теперь мало ему. Говорит: «Пускай Анюта за меня белье стирает и в дворницкой пол моет, а не то прямо завтра в участок пойду». Вы понимаете? Девушку с чистой репутацией – в дворницкую, где вечно пьяные мужики ошиваются! Да ее имя в один миг по всей улице ославят. Это не прислуга, это поругание какое-то. А отказать боюсь: донесет, окаянный. У меня дом, репутация, дело всей жизни. Меня же саму за укрывательство оштрафуют, а Анюту – по пересыльным тюрьмам.

Она умоляюще посмотрела на меня, словно ища опору.

– Может, есть какая управа на этого лихоимца? Неужели закон только на его стороне? И как мне теперь быть с Анютой, чтобы и ее не погубить, и самой под суд не пойти? Посоветуйте, Христа ради.

– Прежде всего, Глафира Никитична, – я присел на край подоконника в кухне Александра Сергеевича, – поймите главное: Кузьмич вас не столько силой закона стращает, сколько вашим страхом перед законом. А на деле он ступил на путь, который карается куда строже вашего укрывательства.

Хозяйка слушала, затаив дыхание.

– Смотрите, что выходит, – продолжил я. – Статья уложения о наказаниях, если не ошибаюсь, сто шестьдесят третья, говорит о вымогательстве. Кузьмич, угрожая донести о мнимом или действительном правонарушении, вымогает у вас деньги, а теперь – личные услуги от девушки. Это уже не административный проступок, а уголовное преступление. Причем доказанное.

– Как же его докажешь, голубчик? – всплеснула она руками. – Он ведь, аспид, всё один на один говорит, в дворницкой, без свидетелей. Моё слово против его.

– Вот здесь-то и нужна маленькая комедия, – я улыбнулся. – Мы разыграем её в два хода. Первый ход: обезвредить дворника. Второй: легализовать Анюту.

Я наклонился ближе:

– Сегодня вечером, когда Кузьмич явится за ответом, скажите ему так: «Кузьмич, я подумала. Твоя правда – девушка беспаспортная, мне от позора не уйти. Давай решим миром. Только платить тебе каждый месяц наличными мне несподручно. Давай я тебе расписку дам, что должна тебе, скажем, десять рублей серебром. По ней ты всегда сможешь с меня взыскать, как вексель. А ты за это напишешь мне встречную бумагу – что претензий к моей жилице не имеешь и обязуешься способствовать её прописке».

Елизавета Прохоровна ахнула:

– Да как же я ему вексель выдам, ещё и заплачу!

– Не заплатите ни копейки, – успокоил я. – Как только у вас на руках окажется его расписка о согласии на прописку Анюты, вы, не мешкая, идёте не в полицейский участок, а прямиком к мировому судье. Или, ещё лучше, к господину частному приставу – ведь вы уважаемая домовладелица, вас там примут. Предъявите его расписку, которая будет прямым доказательством того, что он, во-первых, знал о беспаспортной, а во-вторых, обещал покрывать её за плату. Тут же заявите, что он вымогал у вас деньги под угрозой доноса, а теперь принуждает девицу к услугам. И главное: скажите, что явились сами, чистосердечно, и готовы понести законную ответственность за недосмотр с пропиской, но не можете более терпеть шантажа.

Я сделал паузу.

– Понимаете, Глафира Никитична? Вы превращаетесь из нарушительницы в жертву и ценную свидетельницу. Приставу куда выгоднее накрыть вымогателя, чем гонять сироту. Против Кузьмича возбудят дело по уголовной статье, и он мигом окажется под арестом. Ему будет уже не до Анюты. А вы тем временем, с этой же распиской, подадите в мещанскую управу прошение о выдаче Анне нового вида на жительство: мол, проживает у меня в услужении, прежний паспорт утерян при пожаре, женщина одинокая. Штраф за просрочку – несколько копеек, я сам вам составлю прошение на гербовой бумаге, чтобы было чин-чином. Пристав, видя вашу лояльность, даст ход.

– А если Кузьмич не согласится на расписку? – с сомнением спросила она.

– Тогда ещё проще. Вы скажете ему: «Ну как знаешь. Тогда я сама завтра же иду в участок и заявляю, что дворник моего дома требует с меня плату за молчание. А свидетели – жильцы, они твои угрозы слыхали». Только уверенно скажите. Он струсит. Вымогателю свидетели – нож острый. И вот увидите: он придёт к вам мириться.

Глафира Никитична вдруг просветлела лицом. В её глазах блеснули слезы облегчения.

– И просто, и мудро, – сказала она. – И закону не противно. Говорила же я, что Александр Сергеевич с хорошими людьми работает.

– Только одно условие, – добавил я серьёзно. – При разговоре с дворником дверь оставьте приотворённой. В прихожей пусть стоит Анюта или кто из доверенных жильцов. Мало ли что… Но теперь вы уже не одна.

Я вернул лейку на место, снова вышел в прихожую и окинул прощальным взглядом жилище Александра Сергеевича. Квартира была удивительно приятная. И строгий порядок, и трогательный домашний уют. потолок с лепниной, широкая голландская печь в изразцах цвета топлёного молока, окно, выходящее на спокойную улицу. Все здесь дышало тем особенным, основательным покоем, который давал вечерами тот самый отдых уму и телу, которого мне сейчас изрядно не доставало.

Глафира Никитична заметила мою заминку и, будучи женщиной чуткой, истолковала ее по-своему.

– Залюбовались? – она улыбнулась, и ее строгое лицо стало совсем домашним. – Хороша квартирка, что говорить. Александр Сергеич ее уж пятый год снимает и, даст Бог, ещё столько же проживет.

– Хороша, – кивнул я и повернулся к ней. – Глафира Никитична, а позвольте полюбопытствовать, почём нынче такие хоромы? Если не секрет, конечно.

Хозяйка ничуть не обиделась. Напротив, она словно ждала этого вопроса, чтобы лишний раз подтвердить и свое реноме, и достоинства дома.

– Какие уж секреты, батюшка. Квартира эта о трёх комнатах: кабинет-гостиная, спальня да столовая-будуар, кухня тёплая с плитой, людская при ней. Дровами дом отапливается, вода из колодца во дворе, но для жильцов носит дворник, – тут она чуть поморщилась, явно вспомнив Кузьмича. – С Александра Сергеевича беру сорок рублей серебром в месяц. По нынешним временам цена божеская, потому как жилец он золотой.

Я невольно присвистнул про себя. Сорок рублей. От гонорара вдовы у меня осталось тридцать четыре рубля. Трехкомнатные апартаменты мне были без надобности, конечно, однако сама мысль обзавестись отдельным жильем показалась не такой уж и абсурдной. Необходимость все время держать в голове, что мою комнату обшаривают, и нет ровным счетом никакой возможности уединения, даже банального шпингалета, изрядно подтачивало силы.

– Дороговато, – честно признался я.

Глафира Никитична посмотрела на меня с пониманием. Она не стала ни хмуриться, ни важничать, а лишь чуть склонила голову набок, как наседка.

– Для молодого человека, начинающего службу, оно, конечно, накладно, – заботливо сказала она. – Вы, чай, не при капиталах. А где вы нынче квартировать изволите?

– В комнате при конторе проживаю, – ответил я. – И думаю, что пора бы уже подумать о жилище посолиднее. До этих хором пока не дорос, но может посоветуете какие-нибудь меблированные комнаты?

Она сморщила нос.

– Знаю эти нумера. Для проезжих коммивояжеров, может, и сойдёт, – сказала она. – Вам, голубчик, надобно искать не квартиру, а пристанище по средствам, но с достоинством.

Глафира Никитична на секунду задумалась, перебирая в уме все явки и пароли уездного города. Глаза ее вдруг хитро блеснули.

– Вот что я вам скажу. Есть у меня на примете один домик. Вернее, не домик, а флигелек во дворе у вдовы протоиерея отца Михаила, что на Малой Соборной. Дом тихий, богобоязненный, двор мощеный, яблони растут. Мебель кое-какая имеется: шкап, стол, диван старый, но крепкий. Дрова со двора, вода в колодце тут же. Матушка-протоиерейша, Анна Захаровна, женщина добрейшая, берет двенадцать рублей в месяц и, ежели попросите, ещё и обедать вас пустит за пять рублей, у неё кухарка готовит отменно.

– А в чем подвох? – прищурился я. – Приличное место по хорошей цене, и простаивает?

– Да никакого подвоха, – всплеснула руками Глафира Никитична. – Прежний жилец, учитель чистописания, зимой еще в Казань перевелся, а Анна Захаровна кого попало к себе на постой не пускает. Но если я за вас словечко замолвлю, примет с радостью. Вы ей понравитесь: воспитание, опрятность, род занятий законный. Скажете, что от меня, и чтоб завтра же зашли посмотреть.

– Спасибо, Глафира Никитична, – совершенно искренне сказал я. – Тогда завтра после визита загляну еще к вам, чтобы бумагу мировому судье составить.

– Мне-то что, я только добрых людей свожу, – отмахнулась хозяйка, но на щеках заиграл румянец.

Она проводила меня до парадного, и я направился на поиски «Волжского Парадиза». Пока что из графика я не выбился, стрелки на часах управы показывали четверть второго.

Найти дом купца Сапожникова оказалось несложно. Вычурный особняк был построен в стиле «дорого-богато» и весь прямо-таки увит деревянным кружевом. Но вблизи становилось понятно, что место это явно знавало и лучшие времена. Краска облупилась, ворота покосившиеся, крыша тоже явно требует ремонта. А вот вход в «Волжский парадиз» я нашел не с первого раза. Колониальная лавка была закрыта, как и парадный вход. Пришлось спрашивать у прохожих. Третьим по счету попался дворник, который, услышав про «Парадиз» сначала оглядел меня с подозрением, потом процедил.

– Ты с бочка-то дом обойди, – процедил он. – Там черная лестница будет, аккурат над бочками с селедкой!

Я поблагодарил дворника и направился в указанном направлении. И услышал, как он вслед мне сплюнул и изрек многозначительно.

– Срамота!

Я поднялся по скрипучей лестнице, пропитанной таким густым рыбным духом, что на середине меня одолели сомнения. А не подшутил ли надо мной дворник?

Но нет. Когда лестница закончилась, я уперся в дверь, на которой блестела начищенными буквами табличка: «Волжское Общество Любителей Драмы и Комедии».

Я приоткрыл дверь и зашел внутрь.

Сам зал для собраний и репетиций похоже когда-то была трапезной. Бревенчатые стены сплошь затянуты темно-вишневым бархатом. Газовый рожок переделан под хрустальную люстру «под венецианский стиль», явно работа местного стеклодува, но бликует ярко. В простенках стоят бутафорские античные колонны из крашеного картона, даже на вид неустойчивые.

Судя по афишам, публику здесь ожидают по четвергам, сейчас же в просторной трапезной находилось всего несколько человек. Которые настолько жарко спорили, что даже сначала не заметили моего вторжения.

– … ставить «Бесприданницу» на нашей сцене – это моветон, – вещала манерным голосом женщина необъятных размеров. Она сидела в единственном на единственном настоящем вольтеровском кресле, а перед ней стоял сундук, из которого свешивались рукава камзолов екатерининских времен и перья страуса. Она ловко штопала кружевной воротник. – Волга за окном, Волга на сцене. Где же полет фантазии? Публика хочет Испанию! Кастаньеты!

– Испания. Испания… – пробормотал худощавый мужчина, всем видом косящий под юнца с пенсне на кончике тонкого длинного носа. У него на коленях альбом в бархатной обложке, и ворох афишек, которые он старательно туда вклеивал. – Кстати, Осип Маркович, вы починили трос для вознесения Маргариты?

– Починишь тут, когда мамзель Карасик в прошлый раз на рахат-лукуме раздобрела так, что ангелы на колосниках молились, лишь бы удержать, – отозвался отставной унтер с бакенбардами в виде котлет. – Буду менять на корабельный канат. А ваш Дон Жуан, – тут он покосился на юношу с поэтическим видом сидящего на подоконнике, – шпагу опять сломал, я чинить не буду, пока не даст на водку.

В ответ на это, молодой человек гордо вздернул подбородок и поправил волосы на виске. На фоне окна четко обозначился его профиль. И рука, на которой не хватало мизинца.

– Прошу прощения, что отвлекаю от муз, – громко сказал я, и вся компания вздрогнула и уставилась на меня. – Я хотел бы поговорить с мсье Жюлем.

– А по какому делу, мсье? – тут же отозвалась дама. – Уж не вексель ли ко взысканию?

Щеголь без мизинца тем временем соскочил со своего места и бочком двинулся вдоль затянутой бархатом стены. С этой публикой надо обращаться нежно, как с хрустальными фигурками. От слова «вексель», произнесенного дамой в кресле, все явственно побледнели.

– Ни в коем случае, мадам, – улыбнулся я покачал головой. – Всего лишь небольшой приватный разговор. Видите ли, моя младшая сестра – его большая поклонница. И у нее скоро день рождения. Мне бы хотелось ее порадовать и устроить их «случайную» встречу. А если мсье Жюль сочтет это неприемлемым, то возможно ли подписать афишу…

Выдумывая на ходу историю про сестру, я внимательно наблюдал за лицами. Раскрывать истинную причину своего визита я никому, кроме, собственно, Жюля Карманова не собирался, как и устраивать беготню с погоней.

На словах про подпись на афише юноша с отсутствующим мизинцем остановился и даже шагнул ко мне.

– Вот видите, mes amis, юные сердца не обманешь! – гордо произнес он. – Они видят, в ком настоящий талант, а в ком только кривляния балаганные!

– Жюль, но кто говорит о кривляниях? – возмутилась женщина в кресле.

– А разве не вы в прошлый четверг сказали, что мои манеры оставляют желать лучшего? – юноша снова поправил волосы и принял томный вид.

– Так мсье Жюль – это вы? – уточнил я.

– Конечно же я, что тут непонятного⁈ – оскорбленным тоном воскликнул Жюль.

– Можем мы приватно поговорить? – спросил я. – Речь все же пойдет о вашем гонораре, такие вещи не пристало обсуждать публично.

– Настоящее искусство выше такой прозы, как презренный металл! – глубокомысленно изрек он, но следом немедленно добавил. – Пройдемте сюда, в гримерку.

Он приподнял край закрывающего стену бархата. И под ним обнаружился дверной проем в небольшую комнату, которая играла роль и гримерки, и склада реквизита. Здесь пахло нафталином, пылью и вездесущей в этом приюте Мельпомены селедкой. Свободного места в комнате был только крохотный пятачок, все остальное было завалено бутафорскими доспехами, рыбами из папье-маше и прочими странными предметами. Жюль плотно прикрыл дверь и повернулся ко мне.

– О какой сумме идет речь? – нетерпеливо спросил он.

– Давайте еще раз уточним, – сказал я. – Вы Жюль Карманов?

– Карманов? – переспросил он. – Что за дурацкая фамилия? Я Жюль Прозоров!