Текст книги "АдвокатЪ 3 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Саша Фишер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 14

Гостиная дома Емельяновых тонула в мягком, маслянистом свете лампы под зеленым абажуром. Пахло печеным тестом, грибным бульоном и еще чем-то сладким, ванильным даже обои в цветочек пропитались этим запахом насквозь.

Я стоял у буфета и чувствовал, как напряжение, возникшее в конторе во время разговора о ревизии, никуда не делось. Оно просто перетекло из-за дубовой двери в эту комнату.

Сергей Аполлонович старательно делал вид, что ничего не произошло. Он шумно потирал руки, хотя в комнате было почти жарко натоплено, и обратился к жене подчеркнуто радушным тоном.

– Душенька, Аркадий Ильич составит нам компанию, – сказал он. – Надеюсь, твои хлопоты позволят нам потесниться за столом?

Вера Никодимовна сидела в кресле с прямой спиной, и пухлые ее щеки побледнели от плохо скрываемой досады. На ее круглом, блестящем в свете лампы лице читалось ясное: «Глаза б мои тебя не видели». Она дернула головой, и рюши на ее домашнем капоте затрепетали.

– Что ты, Серж, какие могут быть стеснения? – голос ее прозвучал так, будто кто-то провел гвоздем по фаянсовой тарелке. – Только предупредить надо загодя. Таська! Таська, поди сюда!

Таська вбежала, вытирая руки о передник, и Вера Никодимовна обрушила на нее всю силу своей хозяйственной досады:

– Где прибор для Аркадия Ильича? Сколько раз говорено: ежели гость к ужину, ставить лишний прибор! Что ты мне серебро экономишь? Живо!

Таська бросила на меня быстрый взгляд и метнулась к буфету, краснея до корней волос.

Наконец, все расселись. Дети, восьмилетний Миша и десятилетняя Сонечка, тихие, как мыши, исподлобья меня разглядывали. Для них я был чужим, почти взрослым дядей, которого терпят за столом непонятно зачем.

Пахло паром, укропом и разогретым деревом стола. Подали постные щи – наваристые, густые, с золотистыми глазками жира, который дали грибы и лук, томленный до сладости. В большой фаянсовой миске дымилась рассыпчатая гречневая каша, каждая крупинка отдельно, пропитанная маслом. На тарелке, выложенной ровными кружками, лежала кета горячего копчения – бледно-розовая, сочащаяся соком, с темной, словно лакированной, кожицей. А посреди стола, на овальном блюде, остывал пышный пирог с визигой и рисом. Корочка у него была тонкой, хрусткой, и через маленькую отдушину в центре пирога струился едва заметный парок.

Сергей Аполлонович взял серебряную суповую ложку и с нарочитым аппетитом зачерпнул щи. Вера Никодимовна, взяв себя в руки после того, как Таська со стуком водрузила передо мной прибор, теперь изображала радушную хозяйку. Получалось скверно, но комично.

– Вы кушайте, Аркадий Ильич, – скрипуче сказала она, не глядя на меня. – У нас разносолов нет, время скоромное, сами знаете. Чем Бог послал. Пирога-то отведайте, не побрезгуйте.

– Помилуйте, Вера Никодимовна, – светским тоном, но слишком сладко ответил Сергей Аполлонович, ломая хлеб, – какой тут брезговать! Такого пирога с визигой, как Пелагея печет, ни у кого в губернии не сыщешь. Поэма! Она, верно, в тесто миндального молока добавляет?

Я наблюдал за ними с холодным, почти энтомологическим интересом. Я видел, как бегают глаза Сергея Аполлоновича. Как «душенька» Вера Никодимовна награждает своего благоверного недобрыми взглядами, как бы намекая, что когда ужин закончится, его ждет очень неприятный разговор. И я совершенно не собирался помогать своему опекуну сгладить эту неловкость. Даже собирался ее немного усилить.

– Сергей Аполлонович, я на днях встретил в городе Анну, – опустошив тарелку невероятно вкусных щей, проговорил я нейтральным тоном.

– Анну? – вздрогнув, переспросил Сергей Аполлонович.

Вера Никодимовна тут же зашипела на сына, чтобы тот не чавкал.

– Да, Анну, – подтвердил я. – Мою сестру. И я хотел спросить…

– Господи помилуй, – пробормотала Вера Никаноровна. – Аркадий Ильич, ну не за столом же такое обсуждать!

– И верно, Аркадий Ильич! – предпринял попытку свернуть тему Сергей Аполлонович, кивая на кету, – рыбу-то? Пост нынче строгий, это мы-то грешные в елее варим, а рыба – утешение немалое. Жирная попалась, майским утром пахнет.

– … можно мне с ней увидеться? – безжалостно продолжил я.

– Аркадий, мы ведь с вами уже говорили… – мягким тихим голосом начал Сергей Аполлонович.

– Да на что вам, Аркадий Ильич, имя-то свое доброе порочить⁈ – воскликнула Вера Никаноровна. – Вы лучше кушайте, Аркадий Ильич! Таська, положи гостю еще пирога, не видишь, он сам стесняется!

– Все же родная кровь, – я пожал плечами, не собираясь сворачивать с неприятной для них темы. Особенно сейчас, когда оба они, и Сергей Аполлонович, и его супруга, продемонстрировали такую… заинтересованность. Что же Анна такое натворила? Явно ведь дело не только в том, что она вернулась в город в качестве спутницы Морозова…

– Аркадий Ильич, вы уже не малолетний несмышленыш, и я, разумеется, не могу вам запретить видеться с… этой девицей, – взяв себя в руки, заговорил Сергей Аполлонович. – Но я взываю к вашей рассудительности. Сейчас, когда на кону ваша эмансипация, ваша с ней связь может… может расстроить все наши планы. Вы же знаете, что произошло год назад!

– Знаю только с чужих слов, – сказал я. Разумеется, знать я ничего не мог. И память Аркаши давно уже ничего мне не подсказывала. Но намек был ясен. Год назад умер мой отец. И случилось это, когда сам я находился в Симбирске, в гимназии. Значит не мог быть реальным свидетелем событий.

– Серж, можно тебя на минуточку… – холодным и резким тоном сказала вдруг Вера Никаноровна.

– Конечно, душенька… – обреченным голосом сказал Сергей Аполлонович.

Они оба встали из-за стола и вышли за смежную дверь. Дети зашептались и захихикали.

– Маменька сказала, что Анна – это блудница вавилонская, – заговорщическим тоном сообщил мальчик. Девочка тут же ткнула его локтем в бок. – Ну чего ты? Ты же сама слышала!

Из-за двери раздавался приглушенный шепот.

– … семейство это проклятое до беды доведет…

– … всего ничего потерпеть осталось… уже завтра…

– … стыдно добрым людям в глаза смотреть… бесстыжая…

– … обещаю тебе…

– … порог моего дома не переступит!..

– … душенька…

– … отца в могилу свела, теперь еще и Аркашку под каторгу подведет…

Я невозмутимо ел пирог и боролся с собой, чтобы не взять с тарелки еще кусочек. Но думать это мне не мешало.

Получается, что Анна как-то связана со смертью отца?

Нет, не так.

Вера Никаноровна думает, что Анна связана со смертью отца. И Сергей Аполлонович не спешит ее в этом разубеждать.

Сергей Аполлонович и его супруга вернулись за стол. Застолье продолжалось в напряженном молчании. Что ж, придется еще немного испортить хозяевам аппетит.

– Скажите, Вера Никодимовна, а этот серебряный судок для специй – ведь это же, кажется, из вещей моего покойного отца? У батюшки был точно такой, я его с детства помню, – сказал я и провел пальцем по выгравированным буквам «Голенев И. А» – Какая трогательная память, право слово, что вы им пользуетесь.

Эффект превзошел все мои ожидания.

Вера Никодимовна сперва побагровела, затем с лязгом, швырнула свою ложку в тарелку, расплескав остатки грибного взвара на камчатную скатерть.

– Да как вы смеете, молодой человек⁈ – взвизгнула она, привстав со стула. – В моем доме, за моим столом, попрекать нас куском хлеба и отцовским наследством⁈ Вы, милостивый государь, забываетесь! Мальчишка! Ваш батюшка был компаньоном, а не благодетелем, и все, что мы имеем, нажито трудом и молитвой, а не вашими мифическими судками!

Глаза ее метали молнии. Дети замерли с открытыми ртами. Сергей Аполлонович, побледнев, попытался что-то вставить, но Вера Никодимовна, ослепленная яростью, уже не слышала никого.

– Вы… вы неблагодарный! – выкрикнула она, задыхаясь. – Мы вас приютили, как родного, кормим, поим, а вы… вы…

Внезапно она осеклась на полуслове. В комнате повисла звенящая тишина. Ее взгляд упал на перепуганные лица детей. Она вспомнила о приличиях. О том, что она – хозяйка дома, мать семейства, а не базарная торговка.

Она шумно выдохнула, поправила съехавшую на плечо кружевную накидку и обвела комнату взглядом.

– Боже мой, – произнесла она внезапно упавшим, трагическим шепотом, прижимая платок к виску, – у меня разболелась голова от этих разговоров. И к тому же, посмотрите на время! Детям давно пора спать. Совсем уже десятый час.

Она поднялась во весь рост.

– Миша! Сонечка! Немедленно положите приборы и встаньте. Пожелайте папеньке спокойной ночи и идите за мной. У вас завтра занятия с гувернанткой, а вы уже измучены этим… этим тяжелым днем.

Вера Никодимовна, взяв детей за руки, уже у двери обернулась и, глядя исключительно на мужа, процедила сквозь зубы тоном, который должен был означать светское прощание:

– Прошу меня извинить, Аркадий Ильич. Долг матери важнее светских бесед. Серж, я надеюсь, ты проводишь гостя.

Сергей Аполлонович молча смотрел в свою тарелку, сжимая в пальцах тяжелую серебряную вилку.

– Прошу прощения, Сергей Аполлонович, – негромко сказал я. – Я… я не думал, что…

– Конечно же, ты не думал, – отрывисто бросил он. – Всегда был таким. Где не надо, слишком много думаешь, а где надо…

– Что вы имеете в виду, Сергей Аполлонович? – невинно спросил я.

– Ничего, – вилка звякнула о тарелку, руки Сергей Аполлоновича подрагивали. – Совершенно ничего. Уже поздно, Аркадий. У меня был тяжелый день. Ступай к себе. Завтра утром…

– Я перевезу вещи и нанесу визит в канцелярию насчет работы, – сказал я. – Если до полудня управлюсь…

– Можешь не спешить, – перебил меня Сергей Аполлонович.

– Благодарствую за ужин, – сказал я и поднялся. Подмигнул бледной Таське и неспешно вышел из гостиной.

Я вернулся к себе, зажег свечу и разложил на столе свои бумаги.

Написал на листе имя «Анна» и задумался. Как я и подозревал, видеться нам запрещено. Но причины напрямую со мной обсуждать не собирались.

Намеки на то, что Анна как-то причастна к смерти отца считать за истину тоже нельзя. Даже для подозрений их маловато.

Узнать правду я могу только одним способом.

Поговорив с сестрой.

Она пообещала дать мне знак, парней я отправил следить за домом.

Но этот момент может или никогда не наступить. Или наступить слишком поздно. Или мои парни вовремя белую герань не заметят.

Надо было брать дело в свои руки. И выманить как-то всю «честную компанию» из дома.

Я развернул «Сплетник» и пробежался по рукописным новостям.

Номер был свеженький, пока что все новости написаны явно одной рукой, прямо в редакции. Но слог у репортера определенно был…

«В мануфактурном ряду купчиха Бобрищева потеряла ридикюль с десятью рублями и новой брошью. Плакала на всю площадь. Городовой Перетрухин ридикюль нашел, но в драке за него с бродячей козой потерял фуражку и два крючка от мундира. Брошь вернули в целости, но коза, сообщают, унесла фуражку в сторону керосиновых складов и не отдает. Перетрухин пишет рапорт о нападении дикого животного при исполнении».

Я усмехнулся. Пробежался по остальным новостям. Про то, как мальчишка нес стерлядь на званый ужин к городскому голове и чуть не утопил ее в яме с помоями, про то, как бойцовый петух по кличке Казначей вместо драки с аглицким петухом начал хохлаток в соседнем загоне топтать, про любвеобильного телеграфиста Поликарпова…

Свободного места на странице оставалось еще более, чем достаточно.

Пожалуй, эту занимательную местную традицию можно и использовать в своих целях.

Я взял перо и быстро набросал заметку, намеренно корявым почерком.

«Вчерась у нового торгового дома Морозова мещанин Гулянов изволил кричать, что лавка дутая, а товара там никакого и нету. Его увели с городовыми, но народ еще долго не расходился. „Подайте Морозова! – кричали. – Пущай мануфактуру предъявит!“ Так разошлись, что даже чуть околоточному надзирателю бока не намяли. А он клятвенно пообещал четвертого ввечеру устроить ревизию этому торговому дому. Принимаются ставки, пустые там коробки али нет?»

Я перечитал свою заметку. Ну да, получилось не таким изящным слогом, как у редакционного желтого репортера.

Перечитал еще раз.

Не слишком ли прямо получилось? Не заподозрят ли провокацию?

Я мысленно поставил себя на место «кукловодов», которые готовились провернуть «аферу века» с железнодорожной субсидией. Вокруг – дремучая провинция, час Х все ближе.

Пока что они справляются с препятствиями изящно и своевременно. Не срослось с Кузнецовым?

Нашли Слепнина.

Не получилось запугать Аркашку?

Пришли с улыбками и лестью.

Но каждое такое маневрирование отнимает время и ресурсы от главного.

Как они себя поведут, если прочитают в «Сплетнике», что ящики пустые?

Мне это неизвестно, но реагировать они будут в любом случае.

И вряд ли соберут манатки и сбегут, слишком близко их «большой куш».

Не очень я люблю ловить рыбу в мутной воде, конечно.

Слишком много случайностей. Но и возможностей у меня не миллион, прямо скажем, так что пользоваться буду тем, что имею.

Я забрался под одеяло и вытянулся на жестком сундуке. Уже завтра я буду ночевать в гораздо более комфортных условиях.

Маленькая каморка в доме Сергея Аполлоновича словно решила вывалить на меня весь ассортимент возможных неприятностей. Поскольку днем было тепло, печь почти не топили, и моя конура выстудилась практически до «забортной» температуры. А ночью погода испортилась, завыл ветер, с неба хлынула мешанина дождя и снега. В щели задувал стылый сквозняк, под окном натекла лужа.

Согреться никак не получалось, продрог просто до костей. Под завывания ветра заснуть мне удалось едва ли на пару часов, к утру все тело было как деревянное, мысли в голове путались.

Нет, определенно решение перебраться в нормальное жилье было верным…

С рассветом ночная буря утихомирилась, и даже солнце выглянуло.

Я размялся, приводя в чувство окоченевшие конечности. Но согреться получилось только после второй чашки горячего сбитня у Пелагеи.

Я вернулся в комнату и осмотрелся. Вещей у меня было не так уж и много, даже на внушительный узел не наберется. Из габаритных – только одеяло, за которое низкий поклон понимающей Софье Ильиничне. Сменное белье… Я перебрал несколько предметов. Сразу выбросить? Или все же оставить на всякий случай? Мало ли, придется по дому помочь или что… Да и до лавок, что мне Миллер посоветовал, я пока еще не дошел.

Ладно, выбросить – никогда не поздно!

Я собрал все свои вещи, связал их в узел и вышел из дома еще до открытия конторы.

Задерживаться в своем новом жилище я не стал. Обживание новой квартиры могло и подождать. Сначала дела.

Я направился в центр, на Дворянскую улицу, к заволжскому почтовому отделению. С усмешкой поймал себя на том, что обхожу и перескакиваю лужи я уже с такой привычной ловкостью, словно всю жизнь только тем и занимался, что перемещался по городу с немощеными дорогами в весеннюю распутицу. Поднялся на крыльцо вслед за субтильным юношей студенческого вида. И оказался в длинном помещении, перегороженном дубовым барьером, отполированным до блеска локтями и рукавами посетителей. Вдоль стены, от пола до потолка, высились стеллажи, разделенные на множество пронумерованных клеток-«гнезд». В одних лежат пачки писем, перевязанные крест-накрест бечевкой. В других виднеются тяжелые кожаные баулы с блестящими медными бляхами и внушительными замками – почтовые сумки на Москву, Нижний, Казань.

За барьером восседал главный приемщик – степенный мужчина лет пятидесяти в форменном двубортном сюртуке темно-зеленого сукна с золотыми пуговицами, на которых выдавлены два скрещенных рожка. К нему, несмотря на ранний час, уже выстроилась очередь.

Но у окошечка для заказной и денежной корреспонденции пусто.

Значит ждать не придется.

– Честь имею, – обратился я к пожилому скучающему клерку и положил на стойку конверт. – Позвольте отправить заказным, в губернию.

Тот поджал губы, придирчиво осмотрел конверт со всех сторон, потом посмотрел на меня, поправил очки и положил конверт на весы.

– Тринадцать граммов, – сказал он. – Вес не превышен, по общему тарифу. С вас восемь копеек за иногороднее закрытое письмо плюс семь за заказ, итого пятнадцать.

Не дожидаясь ответа, он макнул ручку с тонким пером в чернильницу и четко вывел на конверте в верхнем левом углу номер отправления, а ниже вес и сумму сбора. Затем из особой книги, лежащей на конторке, он ловким движением вырвал квитанцию с корешком и продублировал на ней номер.

Я выложил на блюдце пятнадцать копеек, наблюдая, как приемщик зажигает от стоящей тут же керосиновой лампы тонкую свечу. Сургучная палочка кирпично-красного цвета начала таять, роняя тяжелые капли на клапан конверта. Чиновник с видимым удовольствием приложил к пылающей лужице казенный штемпель. Раздалось легкое шипение, и на конверте остался идеально четкий рельефный оттиск двуглавого орла с почтовыми рожками.

– Благодарю, – кивнул я. Расписался в регистрационной книге и спрятал квиток во внутренний карман.

Я направился в сторону старого Гостиного двора, решив сделать крюк по центральным улицам. После ночной непогоды улицы опять развезло, так что пробираться переулками могло не только времени отнять больше, но и потом придется отмываться еще полдня.

Могучую фигуру «гренадерши» я заметил издалека. В одной руке она несла младенца, а за другую цеплялся слегка оробевший от уличного шума Захарка. Варвара Никаноровна решительным шагом направлялась к канцелярии исправника.

«Покупка одежды может подождать», – решил я и незаметно последовал за ней. Проскользнул в приемную, быстро свернул в бок, сел на жесткую скамью и развернул перед лицом «Торговые заметки».

Варвара Никаноровна подошла к стойке и выложила на нее свое прошение.

– Что это еще вы мне тут подсовываете⁈ – раздался насмешливый голос.

– Так это… Жалоба же… Мужа моего как утоплого опознали… – растерялась Варвара Никаноровна.

– Раз опознали, значит утоп! – раздался второй голос. – Свечку за упокой поставь, а сюда нечего ходить…

– Да какую же свечку, коли он живой! – возмутилась Варвара Никаноровна. – Вот тут все написано!

– Ты читать-то умеешь? – снова второй голос.

Раздался двухголосый гогот.

– Что вы делаете? Это не по людски же… – почти со слезами пробормотала Варвара Никаноровна.

Раздался треск разрываемой бумаги. Я поднялся со скамьи и вошел в главное помещение канцелярии.

За барьером восседал письмоводитель с крысиным лицом и тонкими усиками, а рядом стоял помощник пристава – оба ухмылялись, глядя на растерянную, раскрасневшуюся Варвару Никаноровну, у ног которой белели клочки её прошения. Младенец заорал, Захарка испуганно озирался.

Глава 15

– Что же это делается-то?.. – растерянно проговорила Варвара Никаноровна, глядя на клочки бумаги перед барьером.

– Давай-давай, деревещина, топай отсюда! – грубо оборвал ее письмоводитель. – На господина станового пристава вздумала бочку катить!

– Сударыня, – произнес я, слегка поклонившись Варваре Никаноровне, словно мы едва знакомы, – я невольно слышал ваш разговор. Кажется, эти господа отказываются принять заявление, потому что фигурантом в нем является господин становой пристав?

– Не твоего ума дело, молокосос! – огрызнулся письмоводитель. – Шли бы вы отсюда…

– Отчего же не моего? – я невозмутимо извлек из сюртука сложенный вчетверо лист гербовой бумаги. – Я как раз иду от господина товарища прокурора Симбирского окружного суда. Он изволил прибыть в город по делу о превышении власти чинами местной полиции и просил меня засвидетельствовать: не испытывает ли кто из обывателей затруднений при подаче жалоб на становых приставов. Вижу, испытывают.

Улыбки с лиц чиновников сползли мгновенно. Помощник пристава шагнул было к барьеру, но я, не повышая голоса, продолжил:

– Вы только что уничтожили письменное обращение, что по статье 341 Уложения о наказаниях составляет должностное преступление. А отказ в принятии жалобы на полицейского чина – это прямой повод для вмешательства прокурорского надзора. Я полагаю, господа, мы поступим так. Сейчас вы соберете все обрывки – вот так, аккуратно – и склеите их на чистом листе, сделав надпись о том, что документ был разорван по недоразумению в вашем же присутствии. Затем зарегистрируете его в книге входящих, поставив сегодняшнее число. А я, как случайный свидетель, припишу внизу свою фамилию… – он сделал паузу и добавил с ледяной учтивостью, – впрочем, моя фамилия вам не нужна; достаточно будет, если вы укажете: «в присутствии стороннего лица, пожелавшего остаться неизвестным». И поверьте, господин товарищ прокурор с гораздо большим удовольствием прочитает это дело, нежели жалобу на вас, поданную завтра утром.

Письмоводитель побагровел, глянул на помощника пристава, тот нервно кивнул. В наступившей тишине Варвара Никаноровна подобрала обрывки, канцелярист торопливо сбегал за клейстером и через десять минут склеенное прошение было подшито, занесено в реестр, а на руки заявительнице выдали талон с входящим номером.

Уже на улице Варвара Никаноровна, все еще дрожа, спросила:

– Барин, а вы и вправду от прокурора?

Я улыбнулся, подал ей локоть и тихо ответил:

– Никакого товарища прокурора сегодня в городе нет, я это выдумал. Но завтра он действительно может здесь появиться – если мы отправим ему ту жалобу, о которой я говорил. А пока у нас есть входящий номер, значит, закон на нашей стороне. Межведомственная конкуренция, Варвара Никаноровна. Полиция до смерти боится прокурорских проверок.

Я проводил Варвару Никаноровну до канцелярии окружного суда и на всякий случай подождал на крыльце, чтобы в случае чего вмешаться. Но здесь бумагу приняли без проволочек.

Пока ждал, прикидывал, где будет ловчее всего оставить «Сплетника», чтобы информация точно дошла до моих «кукловодов». Просто подбросить им на крыльцо не годится. Нужно все-таки, чтобы о пустых ящиках еще кто-то заговорил.

Идеальнее всего подходило заведение, где Сычев и Дарья присоединились ко мне и Никите. «Волжский Парнас».

Сычева я заметил издалека. Он был одет так, точно вчера сошел со страницы столичного модного журнала. Светлое пальто с каракулевым воротником шалью, котелок, сдвинутый чуть на затылок, и трость с серебряным набалдашником в виде головы мопса – он легонько постукивал ею по собственным лаковым штиблетам, стоя на самом сухом пятачке у фонаря. Я снова развернул газету, сделав вид, что читаю. Ну и чтобы прикрыть лицо.

Сычев посмотрел на часы, потом направился к одному из ларьков, поворошил товары на прилавке с брезгливым видом. Потом снова сделал вид, что прогуливается.

Достал из жилетного кармана часы.

Подозвал мальчишку с газетами. Присел на бочку, развернул страницы и сделал вид, что читает.

Он изображал скучающего бездельника, но внимание его все время было направлено в одну точку. То самое место, где Самарский тракт сливается с Ильинкой.

Карета показалась из-за поворота бесшумно – почтовая, тяжелая, вся в засохшей желтой грязи. Четверка лошадей дышала паром, ямщик на облучке сидел бочком, свесив ногу, и вид у него был замученный. Карета проскрипела, просела на рессорах и остановилась аккурат у крыльца управы.

Сычев переменился в ту же секунду. Он весь подобрался, одернул перчатку, поправил манжету с тяжелой запонкой и двинулся к дверце своей уверенной походкой, привычно «отклячив зад».

Дверца отворилась, и на подножку, кряхтя, ступил господин. Бобровый воротник поднят до самых скул, кожаный баул с медными застежками, бакенбарды с проседью. Он близоруко сощурился на вывеску управы, явно разминая затекшие ноги, и тут перед ним вырос Сычев. Без поклона, а как-то по-приятельски близко, доверительно – и в руку приезжего скользнул плотный серый конверт без герба и надписей.

Господин чуть поднял брови, глянул на конверт, потом на Сычева. Мне стало любопытно – выронит, рассердится, кликнет городового, спящего на углу. Ничуть. Персона хмыкнула, сунула конверт за борт сюртука, и грузно, по-стариковски поднялась по ступеням управы, не попрощавшись. Дверь за ней захлопнулась с пружинным звоном.

Но Сычев никуда не ушел. Сделал шаг назад, закурил, выдохнул дым тонкой струйкой прямо в ветер, и вдруг направился к лошадям. К ямщику. Ямщик сполз с облучка, здоровенный мужик с обветренным, темным, как дубленая кожа, лицом, и они сошлись почти вплотную, за крупом коренной, прикрытые каретой от окон управы.

Сычев говорил быстро, наклонившись к самому уху мужика. Его трость уперлась в колесо. Один раз ямщик мотнул головой, потер рукавом нос и что-то коротко ответил. Сычев повторил. Ямщик снова не согласился. Тогда Сычев достал что-то из жилетного кармана – не деньги, что-то блеснувшее, маленькое, – и вложил в ладонь ямщику, тут же прихлопнув ее сверху своей, в светлой перчатке.

Ямщик покосился на зажатую ладонь, скосил глаза на управу и наконец кивнул. Раз, другой, медленно, точно соглашаясь на нехорошее.

Они разошлись. Сычев не заметив меня, двинулся прочь по Мещанской, помахивая тростью, и снова был обычный щеголь и бездельник.

Я дал Сычеву уйти на целый квартал, прежде чем спуститься с крыльца. Городовой на углу по-прежнему спал, привалившись плечом к фонарному столбу, и даже всхрапывал мерно. Карета тем временем, разгрузив седока, тяжело развернулась и загрохотала вниз, к Волге, туда, где за облупленной колокольней церкви начинался съезд к постоялым дворам.

Я двинулся следом, стараясь держаться в тени домов. Весенняя грязь чавкала под ногами, и пару раз я едва не потерял равновесия на скользком булыжнике, но не сводил глаз с высокой спины ямщика. Карета свернула во двор купеческой гостиницы «Золотой якорь» – длинного двухэтажного строения с облезлой лепниной и вечно мокрым флагом над воротами. Ворота были распахнуты, и я вошел следом.

Во дворе пахло лошадиным потом, дегтем и кислым пивом. Ямщик уже слез, передал вожжи подвернувшемуся конюху и, не глядя по сторонам, направился в трактирную залу, что помещалась тут же, в нижнем этаже. Я переждал минуту, разглядывая объявление о продаже кровных рысаков, приклеенное к воротам, и вошел следом.

В зале было полутемно и душно. Под потолком висели связки сушеной рыбы, у буфета дремал толстый кот, а в углу, у запотевшего окна, сидел мой ямщик. Он уже держал в огромных обветренных ладонях глиняную кружку с чаем и смотрел в нее угрюмым усталым взглядом. Кроме нас, в зале никого не было.

Ямщик поднял на меня глаза – маленькие, заплывшие, с красными прожилками – и тут же уткнулся обратно. В его взгляде читалось простое и крепкое нежелание с кем-либо говорить.

– С распутицы? – спросил я легкомысленным тоном, кивнув на его забрызганный грязью армяк.

Ямщик промолчал, только шумно отхлебнул из кружки и поставил ее на стол с таким стуком, что кот у буфета приоткрыл один глаз.

Я понял, что напрямую спрашивать нельзя. Этот человек только что шептался с Сычевым и, судя по тому, как неохотно он кивал, дело было нечисто. Теперь он ждал, возможно, кого-то еще или просто отходил от долгой тряски, и любое любопытство должно было показаться ему подозрительным. Спроси я, куда и откуда, – он просто поднимется и уйдет, а то и пошлет вдогонку словцо, от которого у меня уши завянут.

Я переменил тактику. Подозвал полового, заказал штоф калмыцкой водки и соленых рыжиков, а когда тот принес, взял штоф в руки и, не спрашивая разрешения, подошел к столу ямщика.

– Слушай, любезный, – сказал я, поставив штоф прямо перед ним, – я третьи сутки жду здесь попутной оказии до Симбирска. В такую погоду, говорят, ни один приличный дилижанс не пойдет раньше, чем дороги просохнут. А у тебя, гляжу, лошади свежие и карета на ходу. Может, ты и есть мое спасение?

Ямщик впервые посмотрел на меня прямо. Штоф с водкой определенно привлек его внимание больше, чем моя болтовня. Он хмыкнул, почесал небритую щеку и проговорил глухо:

– Не-а, барин. Я не по вольному найму. Я в обратную, порожнем. И то не сейчас, а как барин соизволит.

– Какой барин? Уж не тот ли господин, что в бобровой шубе? Я видел его давеча, как он из кареты выходил. Важный, должно быть, столичный чиновник?

Я постарался вложить в голос всю невинную глупость, какую только можно ожидать от провинциального недоросля. Ямщик усмехнулся в усы.

– Какой там чиновник, – прогудел он, наполняя свою рюмку. – Барин наш, помещик. Горяинов Лев Игнатьевич. Из-под Сызрани мы его везем, из самого Горяинова-на-Усе. Он заволжскому городскому голове свояк, то ли шурин, то ли деверь, лукавый их разберет.

Я прикинулся совершенно равнодушным, взял с тарелки гриб и отправил в рот.

– Горяинов? Не слыхал. Что ж он, по казенной надобности или по родственной?

– По какой там казенной, – ямщик махнул рукой и опрокинул рюмку. – Чудак он, прости господи. Богатейший, а ездит без лакея, один, с баулом. У него, сказывают, в усадьбе – то ли обсерватория, то ли башня для наблюдения звезд. И скупает он по всей губернии какие-то механические редкости. В Сызрани ему музыкальный ящик привезли из самой Вены, так он его на три части разобрал и собрал заново, да только играть тот ящик перестал. Вот какого поля ягода. Не иначе, и сюда за какой-нибудь чертовщиной приехал. Или, может, с головой советоваться, тот тоже себе на уме.

Он налил себе вторую. Глаза его, щурясь, смотрели сквозь меня в какие-то свои дали, и я понял: теперь он говорит свободно, уже забыв осторожность. Водка вымыла из него и усталость, и недавний страх перед франтом в светлом пальто.

– А у вас никаких новостей? – спросил я, чтобы не молчать. – Пожаров, разбоев? А то дороги неспокойные, слышно.

– Не без того. Да только наш барин сам кого хочешь напугает. Говорю же, с придурью. Выехали мы затемно, а он всю дорогу молчит, потом вдруг спрашивает: «А правда ли, братец, что в Заволжске есть дом с привидениями?» – вот и скажи, с чего бы это? Я ему про дом купца Шапошникова рассказал, где двенадцать лет никто не живет, так он аж оживился. Чудно.

Он замолчал, утирая рот рукавом, и я понял, что больше ничего полезного сегодня он уже не скажет. Я поблагодарил, оставил на столе мелочь за чай и вышел во двор.

Итак, Лев Игнатьевич Горяинов. Богатый помещик, эксцентрик, коллекционер механических редкостей и охотник до домов с привидениями. Приехал в город, где его встречал не шурин-голова, а мошенник Сычев с серым конвертом за пазухой.

Новая цель «кукловодов»?

Или наоборот сообщник?

«Кукловодам» нужны деньги, чтобы Морозов мог принять Его Высокопревосходительство с размахом и шиком. Наверняка они опять что-то затевают.

Значит, надо узнать, что именно.

Я задумался. Сычев и Дарья в прошлый раз весьма недвусмысленно предлагали мне «подружиться». Я тогда не дал ответа, но ведь вполне могу сделать вид, что передумал.

Игра, конечно, опасная, но это самый верный способ узнать, что именно они затевают. Напрямую они мне ничего не скажут, конечно, но по оговоркам и намекам можно многое понять.