Текст книги "Не продавайся 2 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

– Понравилось? – я обвёл всех взглядом.

Никто, понятно, не ответил. Только сопели, глотали воздух. Я дал им ещё пару секунд постоять, потом заговорил, чтобы дошло до каждого:

– Запоминайте одну простую вещь. Жизнь у нас не санаторий. И дальше легче не будет. Вас будут бить. Не на ринге, не по правилам и не тогда, когда вы уже размялись и морально собрались. А внезапно. В подворотне, в спальне, за углом, толпой, с кастетом, с трубой, с ножом. И в такой момент у вас не будет времени думать, красиво вы стоите или нет.

Я медленно обвёл всех взглядом.

– В такие моменты всё решают доли секунды. Один успел довернуть корпус – и нож вошёл не в печень, а вскользь. Один успел шагнуть назад – и труба прошла по плечу, а не по башке. Один не задохнулся после двадцати секунд драки – и добил, а не лёг сам. Вот для этого и нужно, чтобы тело работало раньше головы. Чтобы оно не спрашивало у вас разрешения, а делало, как надо.

Шкет стоял, согнувшись и уперев руки в колени, слушал. Копыто тяжело дышал, глядя исподлобья. Очкарик вытер лоб рукавом и тоже не отводил глаз. Даже Лом, который ещё минуту назад мечтал соскочить, теперь стоял тише воды ниже травы.

– Если тело у вас рыхлое и ленивое, – продолжил я, – вы в опасный момент не среагируете. Сначала испугаетесь, и в этот момент вас сложат. А если тело приучено терпеть, когда уже всё внутри орёт «хватит», – вот тогда у вас появляется шанс. А иногда и его достаточно.

Я перевёл взгляд на Рашпиля. Тот стоял бледный, с мокрыми висками, и по нему было видно, что ему сейчас хреново, но он всё равно не слез.

– Поэтому теперь так. Тренировки будут каждый день. Будет тяжело, пока не привыкнете. Потому что слабый в наше время – это подарок для любого ублюдка с железкой в руке. А пока, – я хлопнул в ладони. – Умылись, привели себя в порядок и вместе, организованно, собираемся в спальне.

– Зачем?

– Узнаете, – я заговорщицки улыбнулся.

От автора:

Ещё вчера я проводил аудит крупных компаний, а сегодня получил страну, которая требует работы над ошибками. Я – Петр Великий, я смогу.

/reader/574237

Глава 15

«Сюрприз» на самом деле был простенький. Когда пацаны умылись, ополоснулись и чуть пришли в себя после пробежки, я решил, что на одной правильной речи далеко не уедешь. Теория хороша, когда у неё быстро появляется практика. Иначе она у пацанов в одно ухо влетает, в другое вылетает, а в середине не задерживается вообще.

Я дождался, пока все снова соберутся в спальне, оглядел знакомые рожи и спокойно сказал:

– А теперь, пацаны, карманы, тумбочки, матрасы выворачиваем. Всё, что прячете по части вредных привычек, тащим сюда. На стол.

Тишина легла такая, будто я не про окурки сказал, а про расстрел. Пацаны начали смотреть в пол или на автомате проверять глазами свою койку. По этим быстрым взглядам и тому, как у некоторых лица сразу стали деревянными, я без всякой магии увидел, кто напрягся сильнее, чем должен был.

– Чего? – подал голос кто-то из задних, решив, видимо, сыграть под дурака.

– Того, – ответил я. – Всё на стол тащим. Всё, что ныкаете. Окурки, сигареты, спички, зажигалки, жвачки с дрянью, что угодно. Сейчас сами по-хорошему.

Я специально сказал именно так. Мне нужен был не тупой шмон ради шмона, а другое: чтобы они сами поняли, что старый порядок кончается и что в новом у них сначала спрашивают по-человечески. Добровольно. Без ломания через колено с первой секунды.

Пацаны зашевелились. Чуда, конечно, не произошло, и сразу к нычкам никто не побежал. Сначала началась обычная возня: переглянулись, отвели глаза, кто-то фыркнул и попытался стоять с видом «а у меня ничего нет».

Но долго этот театр не продержался.

Первым подошёл Сопля. Достал из кармана два смятых окурка, кусочек спичечного коробка и положил на стол так осторожно, будто выкладывал туда собственное сердце.

Следом, кряхтя и морщась, подтянулся Фантик. У него нашлись уже не два, а целая маленькая жменька: окурки, мятая пачка из-под сигарет, в которой он, видимо, держал особо ценные огрызки, и одна почти целая сигарета. Положил, отвёл взгляд и отошёл, явно внутренне матерясь.

Очкарик подошёл третьим. Снял очки, зачем-то протёр их об майку, потом засунул руку под матрас и достал свёрнутую бумажку. Внутри оказались три аккуратно завёрнутых бычка и коробок с несколькими спичками.

– Вот, – буркнул он, не глядя на меня.

– Вот и молодец, – сказал я.

Постепенно на столе начала расти кучка. Жалкая с виду, но для нашего детдомовского мира вполне себе серьёзная. Окурки – длиннее, короче, с фильтром и без, чьи-то самокрутные обрезки, отсыревшие спички, пара пустых пачек, в которых держали остатки табака, которые потом можно было заворачивать в листы. Я посмотрел на эту кучку и с трудом подавил улыбку.

Со стороны, для нормального человека, это был бы мусор. Хлам. Но я-то прекрасно знал цену этому «ничто». Для детдомовских пацанов девяностых такие вот бычки стоили очень многого. Некоторые специально вылезали за забор, шлялись по подъездам, по лавкам у домов, по остановкам, шарили под ногами и собирали чужие окурки, чтобы потом втихаря докуривать.

Развлечений тогда у молодёжи и так было негусто, а у нас в детдоме – и подавно. Для многих это было не просто баловство, а почти единственный способ почувствовать себя «как взрослые», те, кто что-то может себе позволить.

И именно поэтому я не строил из себя дурака. Я прекрасно понимал: то, что сейчас растёт на столе, – не весь запас. Даже не половина. Так, верхушка айсберга. То, что не жалко отдать, чтобы отцепились и чем можно пожертвовать ради вида. Настоящие нычки сейчас ещё лежали там, где им и положено: под доской, в подкладке, за батареей, в подушке, в щели между стеной и спинкой кровати, в распоротом матрасе, а у самых ушлых – и не в одной точке.

Но мне и не нужен был весь улов с первого движения. Мне нужно было посмотреть, кто как отдаёт. Кто отдаёт честно и сейчас положил всё, что имел. А кто просто кинул на стол пару бычков для отвода глаз и надеется, что сойдёт.

Особенно порадовал Клёпа. Он подошёл не сразу, но когда подошёл, то без своей обычной крысиной осторожности. Сначала вывалил из карманов пару окурков и коробок. Потом полез под матрас, достал ещё один свёрток. Потом, помявшись, сунул руку за спинку кровати и вынул оттуда совсем уж тайный запас – ещё несколько бычков, скрученных в бумажку, и маленький коробок, обмотанный ниткой.

Положил всё это на стол, посмотрел на меня исподлобья и буркнул:

– Всё.

Я глянул на него внимательнее и понял: не врёт. Редкий случай, но сейчас этот мелкий хитрожоп реально вывернул всё, что у него было.

– Вот это правильно, – сказал я и хлопнул его по плечу. – Учитесь, как надо, пацаны.

Клёпа аж распрямился на секунду. Для таких, как он, это тоже многое значило.

Но чем дольше я смотрел на стол, тем яснее становилось: добровольная часть у нас идёт бодро, а вот честная – уже не очень. Слишком много было вокруг спокойных морд. Многие отдали ровно столько, сколько не жалко. Ни граммом больше. Зато стояли теперь с видом «ну вот же, принесли». А у некоторых я ещё пару минут назад видел такие глаза, будто у них блок сигарет под подушкой спрятан.

Я медленно обвёл всех взглядом, давая им почувствовать, что я вижу больше, чем лежит на столе.

– Ну что, – сказал я наконец. – Я вам дал шанс решить по-хорошему.

Никто не ответил.

– И кое-кто этот шанс понял правильно, – продолжил я. – Сопля, Фантик, Очкарик поняли. Клёпа тоже понял – капитальный красавчик. А вот остальные, я смотрю, решили, что можно кинуть мне на стол вершки, а корешки по нычкам оставить.

Я ткнул пальцем в кучку окурков.

– Это не всё. Даже близко не всё. И вы это знаете не хуже меня.

Теперь уже зашевелились заметнее, но спорить вслух пока никто не решался.

– Слушайте сюда внимательно. Мне не надо отбирать у вас последнюю радость, как какой-нибудь дебил-воспитатель, который потом сам же это всё скурит в подсобке. Мне надо, чтобы в тот момент, когда сюда обратно сунется Бдительный или ещё какая дрянь, у нас в детдоме не было слабых точек, через которые сюда зайдут. Чтобы не нашлось ни одного идиота, которого можно купить за бычок, сигарету или за обещание «покуришь, если шепнёшь». Поняли?

Пацаны слушали. Даже те, кто минуту назад ещё внутренне сопротивлялся.

– Хотите травиться – это ваша личная дурь, – сказал я жёстко. – Но пока у нас война за порядок, пока сюда могут полезть снаружи и изнутри, ваши нычки – это не просто ваши нычки. Это дыры в нашей обороне.

Я выдержал короткую паузу.

– Поэтому будет так. Я хотел в добровольном порядке. Но, видимо, придётся в добровольно-принудительном.

Первым я подошёл к Лому. Именно такие обычно и нужны первыми. Лом до последнего был уверен: его-то как раз не тронут. Он сразу сделал рожу кирпичом и, даже не дожидаясь вопроса, буркнул:

– У меня ничего нет.

– Карманы выворачивай, – сказал я.

Лом остался стоять, и Копыто, почуяв момент, подошёл ближе.

– Ты, кажется, не понял.

Лом зло сунул руку в карман, вытащил смятую пачку «Примы» и швырнул её мне так, будто я нанёс ему личное оскорбление.

– На. Доволен?

Я поймал пачку, посмотрел, что внутри осталось, потом смял её в кулаке и бросил под ноги, вдавил картон в пол с сухим хрустом.

Лом вскинулся сразу, всем телом.

– Ты охренел⁈ Это моё!

– Было, – сказал я.

Я остановился посреди спальни:

– Тумбочки открыли.

Никто не шелохнулся.

Тогда я сам подошёл к первой. Рывком распахнул дверцу. Внутри нашёл мелочь: ложка, клочок газеты, нитки, какой-то мусор. Вторая была почти такая же, пустая для вида. А вот третья оказалась поинтереснее. Под свёрнутой рубахой лежал спичечный коробок, забитый окурками, припрятанный аккуратно и с любовью.

Я вынул его и поднял повыше.

– Это чьё?

Повисло молчание.

– Второй раз спрашивать не буду.

Хозяин нашёлся быстро. Макс Курилка. Я даже имени его не назвал, просто перевёл на Макса взгляд, и он сам выдохнул, зло и уже заранее обиженно:

– Моё…

Я подошёл к столу, раскрыл коробок и, не торопясь, сломал окурки все до одного. Запах пошёл сразу – прелый, горький, въевшийся.

– Да ты… – обиженно выдал Курилка и попытался схватить меня за руку.

Игорь лишь упёр ладонь ему в грудь, останавливая.

– Назад.

Я даже не смотрел на них. Поднял матрас на соседней койке. Под ним лежала очередная разодранная пачка, коробок спичек и ещё пара бычков, завёрнутых в бумажку. Всё это полетело туда же, в общую кучку.

– Слышь… Валер, ты реально всё вычищаешь? – шепнул Шкет.

– Всё, – отрезал я.

На следующей койке пошла артиллерия потяжелее. Под матрасом лежала не только табачная заначка, но и плоская бутылка – дешёвая дрянь, налитая на донышке.

Копыто первым хмыкнул:

– Ничего себе люди устроились.

Хозяин бутылки вскинулся мгновенно.

– Не тронь!

Он бросился ко мне чисто на рефлексе – вернуть своё. Я только чуть отвёл руку с бутылкой в сторону, а Копыто сделал то, что умел лучше всего: усадил пацана обратно на край койки.

– Сиди, не дёргайся.

Тот всё равно рванулся ещё раз, уже больше от бессилия.

– Это ж моё!

Я посмотрел на него, открутил крышку и, подойдя к окну, вылил всё содержимое. Запах дешёвого пойла тут же ударил в нос всей спальне – резкий, кислый.

Я же бросил пустую бутылку на пол. Она звякнула, покатилась и упёрлась в один из спичечных коробков.

– Курящий в нужный момент сдыхает первым, – сказал я. – Пьющий тупит. Мне такие не нужны.

Я на этом не остановился. Матрасы полетели дальше. Под подушкой у одного нашлись спички, у другого – свёрнутая фольга с какой-то дрянью, у третьего – целая россыпь бычков, аккуратно стянутых резинкой. Всё шло в одну кучу на столе. Шкет уже сам, без команды, подгребал найденное к середине, чтобы ничего не сыпалось на пол.

– Да тут, блин, целый магазин, – бурчал он себе под нос.

Когда куча разрослась так, что смотреть на неё стало уже противно, а обыск подошёл к концу, я решил не тянуть. Такие вещи нельзя было оставлять «на потом». Не здесь точно. Каждый второй из пацанов в этот момент ещё надеялся, что всё это просто уберут с глаз, а ночью можно будет как-нибудь вытащить обратно.

Нет. Уничтожать «добро» надо было сразу и при всех. Я открыл свою тумбочку, достал оттуда старую тряпочную сумку и швырнул её на стол.

– Собирай, – сказал я Шкету.

Шкет начал сметать в сумку пачки, коробки, бычки, фольгу, спички – всё это жалкое добро, ради которого пацаны готовы были врать, прятаться и кидаться друг на друга. Сумка быстро потяжелела и провисла в руке. Я подхватил её и кивнул на дверь:

– Пошли во двор.

Пацаны переглянулись. Кто-то уже понял, что я собираюсь делать, и от этого лица у всех стали такие кислые, будто лимон жуют.

Я вышел первым. Шкет прилип справа, будто боялся пропустить главное. Остальные потянулись за нами молча. Целая процессия, только не весёлая и не шумная – такая, будто мы не мусор несли жечь, а кого-то хоронить.

Я прошёл к дальнему краю двора, где земля была голая, вытоптанная, с чёрным старым пятном от какого-то прежнего кострища. Место для такого дела подходило идеально.

Остановился, бросил сумку на землю и развязал. Всё барахло высыпалось в кучу.

Пацаны окружили меня полукольцом. Стояли молча. Лица у всех были такие, будто и правда смотрели на похороны. Я присел на корточки, подобрал с земли сухую щепу, сунул под низ пару коробков, клочья бумаги, рваный картон от пачек. Делал всё так, будто это было обычное хозяйственное дело. Хотя по факту так и было. Просто хозяйство у нас было такое.

– И что дальше? Нам теперь святыми стать? – сухо спросил Лом.

Я поднял на него глаза.

– Нет, – покачал я головой. – Живыми. А если тебе курево дороже дела, значит, ты не в деле.

Он ничего не ответил, только отвёл взгляд.

Я чиркнул спичкой. Огонёк вспыхнул сразу – маленький, желтоватый. Я прикрыл его ладонью от ветра, дал бумаге схватиться, потом сунул пламя глубже, в самую середину.

Сперва костерок взялся нехотя. Бумага скручивалась, чернела, фольга тускло блестела в огне, а табак шипел и тлел. Потом пламя поднялось выше, схватило сухой картон, лизнуло пачки, перекинулось на завёрнутые в бумагу бычки.

Запах пошёл сразу мерзкий. Густая, вонючая смесь горелого табака, сырой бумаги, дешёвого клея и картона. Дым стлался тяжело, серо-буро, ел глаза и лип к горлу. Шкет закашлялся первым и отступил на полшага.

– Фу, блин…

Пацаны стояли и смотрели, как горит их добро. У некоторых в глазах читалась злость. Было и тупое неверие, будто сейчас всё это должно вдруг закончиться, я махну рукой и скажу, что пошутил.

Но костёр не шутил.

Он жрал всё подряд – бумага съёживалась, фильтры темнели, табак вспыхивал короткими огненными точками и исчезал.

Я стоял рядом и смотрел, как всё это догорает. Я прекрасно понимал, что именно сейчас делаю. Пацаны стояли злые, уставшие после тренировки. Лишившиеся того, за что они держались, когда внутри было паршиво. Я понимал, что срезал быстрый способ уйти от напряжения, спрятаться за дымом и пойлом, которое помогает не думать о плохом.

Но если убрать всю эту мишуру, дальше в человеке оставалось только то, что в нём было на самом деле: злость, характер, терпение, трусость, упрямство – всё без подпорок. Всё своё, настоящее, без примесей. И вот с этим уже можно работать. А с человеком, который держится на бычке, бутылке или нычке под матрасом, работать нельзя. Его слишком легко купить или запугать.

Огонь просел, ещё раз вспыхнул на каком-то последнем куске бумаги и начал оседать в чёрную вонючую труху.

Я ткнул в тлеющую кучу носком ботинка, развалил её, чтобы догорело всё до конца, и только потом сказал:

– Запомнили? Больше этого в детдоме не будет.

Никто не ответил.

Не успел костёр потухнуть, а дым от всей этой вонючей дряни рассеяться, как на крыльце появилась Зинаида Игоревна. И ведь как по часам. Будто чувствовала такие вещи за версту. Без неё в последние дни во дворе дышалось заметно легче. Не было этого вечного шороха за спиной. Я уж было думал, что больничный у неё затянется хотя бы на недельку. Но нет. Вернулась.

Она остановилась в дверях, оглядела двор – и сразу стало ясно: настроение у неё не из мирных. Сарафан сидел на ней чуть мятый, волосы были собраны наспех, но лицо уже стало привычно хозяйским. Только теперь я заметил ещё одну вещь. Под левым глазом у неё, под слоем пудры или чем она там это замазывала, всё равно проступала тень. Небольшой синяк. Тщательно прикрытый, но не до конца. Если не всматриваться – не увидишь. А если увидеть однажды, потом уже не развидишь.

– Это что ещё такое? – спросила она, глядя не на костёр, а сразу на меня.

Шкет рядом едва слышно шепнул:

– Ну всё…

– Мусор жжём, – я пожал плечами.

Она чуть сузила глаза.

– Какой ещё мусор?

Я кивнул на костёр.

– Окурки, спички, заначки. Всё, что пацаны по углам ныкают.

Зина перевела взгляд на догорающий огонь, нахмурилась.

– И кто тебе это разрешил, Демин? – спросила она.

– А мне не нужно разрешение на то, чтобы во дворе было меньше гадости.

Зина посмотрела на пацанов. Те стояли молча, с мрачными лицами.

– Ты, значит, теперь здесь порядок устанавливаешь? – произнесла Зина.

– А тут без порядка что-то хорошее было? – спросил я.

– Ты слишком много на себя берёшь, Демин.

– Может быть, – ответил я. – Но хоть кто-то ж должен.

Костёр потрескивал, вонючий дым тянулся в сторону сарая, Шкет рядом сопел, стараясь не кашлять. Зинаида крепко задумалась, торопливо облизала губы.

– Я смотрю, вам без меня тут совсем весело стало, – сказала она.

Я про себя только усмехнулся. Без неё и правда было хорошо. Двор хоть немного стал похож на место, где можно дышать без её вечного «а это что, а это кто, а это почему».

Но вслух я этого, понятно, не сказал.

– Не скучали, – ответил я.

Зина медленно, почти незаметно поджала губы.

– Вижу.

Она ещё постояла секунду, явно растерявшись – предъявить-то мне было нечего. Потом развернулась и вошла обратно в корпус.

Честно? Я думал, она начнёт говорить какую-нибудь муть про пожарную безопасность и надобность убрать за собой. Но нет…

Я посмотрел ей вслед. Синяк под глазом Зины не выходил из головы. Это мне не понравилось. Потому что Зинаида была из тех, кто любит бить, а не получать. А если она вернулась с больничного с замазанным фингалом, значит, где-то за стенами детдома у неё началась своя интересная жизнь. И теперь я уже понимал, с чем её эти приключения были связаны.

Дверь за Зиной закрылась, и я сразу поманил двоих:

– Шкет. Клёпа. Ко мне.

Подошли быстро, и я сперва посмотрел на Шкета.

– Ты сядешь Зине на хвост так, чтобы она тебя даже краем глаза не срисовала.

– А если всё-таки спалит?

– Не спалит, – заверил я. – Ты для таких вещей и сделан.

Шкет расплылся в довольной улыбке.

Я перевёл взгляд на Клёпу.

– Ты пасёшь ворота и другие выходы, если к ней кто-то придёт – сразу бегом ко мне.

Клёпа сглотнул, но тоже кивнул.

– Всё, разошлись, – скомандовал я.

От автора:

Повар школьной столовки просыпается в теле забайкальского казака в сер. XIX-го века. Суровый климат, дикие звери, местные племена, тысячи других опасностей русского фронтира: /reader/540225

Глава 16

День тянулся вязко. Я крепко держал двор, гонял своих по мелочам и ждал. К вечеру пацаны, пасшие Зину, начали возвращаться, и я собрал своих в штаб в сарае.

И уже заходя внутрь, увидел Шмеля и всё понял ещё с порога. Браток снова успел себя накрутить. Крутился у дивана, уже одетый, бледный, злой и слишком собранный для того, кто ещё вчера еле вставал.

– Ну и куда ты собрался?

– Ты время теряешь, – сказал он вместо приветствия. – Пацана дёрнут, пока ты тут по детдому хиляешь. И мы сами себе расклад порежем.

Я прошёл внутрь, ничего сразу не отвечая. Игорь зашёл следом и встал у двери. Рашпиль тоже вошёл – бодро, но всё равно видно было, что бок ещё тянет. Шкет зашёл последним и сразу встал чуть в сторонке, чуя, что сейчас запахнет взрослой грызнёй. А к этому всё и шло.

Я остановился напротив Шмеля.

– Продолжай.

Он зло сплюнул в угол.

– Чего продолжать? Там сроки горят. А ты тут детдом строишь какого-то хрена.

Шмель зло усмехнулся. Потом резко подался вперёд.

– Может, уже хватит этого кружка «юный командир»? Веди меня к телефону, я своих пацанов подтяну. Налетим, заберём, и всё.

Я посмотрел на него молча. Мне даже нравилось, что он снова полез качать – браток приходил в себя очень быстро.

– В лоб пойдёшь? – прямо спросил я.

– Не в лоб, – огрызнулся Шмель. – Быстро, но в кость и с мясом, если надо.

– А потом?

Браток сузил глаза, не понимая, куда я веду.

– Что потом? – прошипел он.

– Потом собачник шум поднимет. Твои пацаны спалятся, а пацана дёрнут второй машиной. А волкам прилетит предъява, что вы по беспределу ворвались, а по пацану они пойдут в отказ. Это потом?

Шмель на секунду осёкся, но тут же снова начал заводиться.

– Ты думаешь, я не знаю, как такие вещи делаются?

– Я уже говорил, что думаю, – ответил я, – что если бы ты знал, ты бы не лежал у меня в сарае дырявый. И пацана сам бы нашёл.

Шмель рванул ко мне так резко, что тут же скривился от боли в боку, но всё равно выпрямился.

– Ты, малой, рамсы не путай, – он начал тыкать мне в лицо пальцем.

Я не отступил ни на шаг.

– Это ты их уже попутал. Напомню, что ты мне руку жал.

Игорь сразу отлип от двери. Рашпиль напрягся, и это было важно. Раньше он бы, может, выжидал, кому тут выгоднее подыграть, а сейчас уже встал на мою сторону. Он до этого молчал, но тут влез первым.

– Валера прав, – сказал он сухо. – В лоб туда идти – мёртвая тема. Ты сам себе проблемы на ровном месте создашь.

Шмель резко повернул к нему голову.

– И ты туда же? Ты чё, сопляк⁈

– Я с ним, – отрезал Рашпиль.

Для Шмеля это было неожиданно. Потому что в его взрослой логике пацаны должны были ещё спорить, мериться, тянуть каждый своё. Так и происходило до недавних пор. А теперь у нас начал собираться костяк.

– У меня есть расклад, и если ты всё-таки вспомнишь, что жал мне руку, и сбавишь обороты, я его тебе обозначу, – спокойно заключил я.

Шмель смотрел мне в глаза долго, зло, как будто хотел просверлить дырку. Не получилось.

– Сука…

Потом сел обратно на ящик.

– Ты же понимаешь, что у меня в голове⁈ – он зло ударил кулаком в ладонь. – Выкладывай, что у тебя… да, ты прав, я руку жал. Но если пацана дёрнут⁈ Ты понимаешь, что тогда нас татары покрошат в капусту!

– Понимаю, – подтвердил я. – Поэтому слушай сюда.

И я коротко изложил Шмелю про человека, которого видел среди собачников. И объяснил, что этот человек каким-то боком знаком с нашей заведующей Зиной.

– Ни хрена… – опешил Шмель. – А каким боком?

– Ты бы узнал это ещё минут пятнадцать назад, если бы не стал поднимать кипиш, – я подмигнул братку. – Мои пацаны сегодня целый день пасли Зину и, как понимаю, пришли не с пустыми руками.

К этому моменту в штаб, помимо Шкета, уже подошёл Клёпа. Я повернулся к пацанам.

– Шкет, выкладывай, что нарыл.

Шкет вышел в центр и затараторил.

– Зина к забору выходила, чтобы пересечься с тем хмырём. С тем самым!

Я ничего не ответил сразу. Просто кивнул, чтобы продолжал.

– Он к углу подошёл, чтоб не видели. Встал и ждёт.

Зина вышла, оглянулась, потом к нему.

– О чём говорили, слышал? – уточнил я.

Шкет замотал башкой.

– Ни фига, если бы подошёл ближе, спалился бы… но она ему что-то передавала…

– Видел что?

– Нет… бумага какая-то.

Конкретики хоть и не было, но всё, что я хотел услышать, – я услышал. Прошлая встреча была не случайной. И на тему этой встречи определённые мысли у меня уже были. Но прежде чем дать им оформиться, я решил выслушать Клёпу.

Пацан нервно теребил пальцы, оглядывался на дверь, будто сама Зина сейчас войдёт за ним.

– Документы там были, – холодно сказал он. – На бабки, которые на ремонт этого сарая выделили.

Я ожидал услышать всё, что угодно, но не это.

– Откуда знаешь?

Клёпа переступил с ноги на ногу, оглядываясь на пацанов и братка, будто не решаясь говорить при всех.

– Здесь все свои, – заверил я, видно, что пацана явно надо подбодрить. – Говори как есть.

Клёпа набрал полную грудь воздуха и решительно заговорил.

– Короче, тема такая. Я раньше к Зине в кабинет лазал, там у неё нычка есть – бутылка, ну с этим делом. – Клёпа щёлкнул пальцем по шее. – Ну и теперь захотелось глоточек, я через окно влез… сейчас жарко, и она окно открытым держит.

Клёпа рассказал, что в момент, когда он залез к Зине в кабинет, она вдруг неожиданно зашла, и потому Клёпа спрятался в шкафу.

– А потом у неё телефон зазвонил, ну и я, короче, послушал, – продолжил он.

В разговоре Клёпа услышал, что Зина кого-то заверяла по телефону, что бабки скоро будут.

– Ещё говорила так… боязно, блин. Я такой её не видел никогда!

Я невольно вспомнил фингал, который Зина старалась тщательно замазать.

– Ну и бумажкой всё какой-то во время разговора трясла. Я как она закончила говорить и вышла, из шкафа вылез. Бумажку эту посмотрел… клочок там, бабки, выделенные детдому, чи на ремонт, чи ещё на что-то…

Я сложил два и два ещё до того, как Клёпа договорил. Видимо, эту бумажку Зина и выносила своему тайному знакомому, через которого она, судя по всему, выводила бабки детдома себе в карман. Интересно бабки пляшут.

– Короче, походу, с этой бумагой она и пошла за забор, где её заметил Шкет, – закончил Клёпа.

Помолчали.

Ситуация была максимально прозрачной.

– Тащи эту суку сюда, – Шмель снова ударил кулаком о ладонь. – Ни хрена движения какие галимые пошли. Я ещё не понимаю, что это за фрукт у нас под забором трётся. Но зато понимаю, как ему можно за такую суету предъявить!

– Погоди, Шмель, если дёрнем её сейчас, канал закроется. А мне надо видеть, куда он идёт, – объяснил я.

– Я же говорю, что знаю, как предъявить, Валера, – возразил Шмель.

– Как? – я вскинул бровь. – Хочешь, я прямо сейчас тебе скажу, как ситуацию выкрутят, если сейчас предъявлять?

– Ну давай.

Я объяснил братку, что Зина в любой момент может отыграть, что через своего нового знакомого она хотела не отмыть бабки, а купить в детдом кровати, сделать ремонт сарая и всё остальное. Всё, на что только хватит воображения.

– Ты же понимаешь, что договор на коленке состряпать – пять минут? – сказал я.

– Понимаю, – согласился Шмель.

– Поэтому нам надо их конкретно прижать. Оставь это за мной.

Шмель напыжился, но промолчал – согласился. Я же не просто так просил братка оставить это мне. Если бабки уже пришли в детдом и действительно лежали у Зины в кабинете, значит, встреча не за горами. И я был почти уверен, что произойдёт она уже сегодня. В плане денег поговорка «не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня» работает на все сто.

Аня заглянула в сарай в тот самый момент, когда мы со Шмелём ещё стояли друг напротив друга, и с порога притормозила, будто не сразу решила, входить ей или лучше сделать вид, что ошиблась дверью. В руках у неё была тряпка, на щеке – тонкая полоска пыли. Она чуть неловко улыбнулась.

– Я вас не отвлекаю? – спросила она и сразу покосилась на Шмеля.

Шмель, конечно, момент поймал сразу. Он пригладил ладонью волосы.

– Если бы вы отвлекали, я бы только спасибо сказал. Тут с утра один Валера, а от него красоты, сами понимаете, немного.

Аня фыркнула, смутилась и всё-таки вошла.

– Очень смешно, – сказала она. – Я вообще-то по делу пришла. Посмотреть, как вы тут убираетесь.

Я обвёл взглядом сарай. За пару дней пацаны и правда выгребли отсюда прилично.

– Убираемся, – сказал я. – Видишь же.

– Вижу, – кивнула Аня. – И потому у меня партийное задание от Зины.

Игорь хмыкнул:

– О, началось.

– Покрасить здесь всё, – продолжила Аня, будто не услышала его. – Пойдёмте, краску принесём. Пока она не передумала и не решила, что вы ещё и потолок белить должны. Краска в кладовке у прачечной.

Я коротко кивнул.

– Ладно. Пошли.

Мы вышли во двор. До прачечной дошли быстро. Аня шла впереди, держа связку ключей. Я же крутил в голове мысли. Когда тётка вроде Зины вдруг вспоминает про хозяйство, это всегда происходит не просто так.

Аня открыла кладовку. Изнутри пахнуло затхлостью. В углу стояли банки с зелёной краской, рядом – две с уныло-коричневой.

– Вот эту берите, – сказала Аня, присев к банкам.

Игорь поднял одну банку, взвесил в руке и покосился на меня.

– Бери две, – сказал я. – И кисти нужны.

Аня достала из ящика пару широких кистей, свёрток с ветошью и бутылку растворителя.

– Только смотрите, не разлейте ничего, – сказала она.

– А то потом Зина скажет, что вы ей весь ремонт сорвали.

Обратно мы шли уже с грузом. Краска брякала в банках, кисти торчали у Шкета из-под мышки, растворитель плескался в бутылке.

Зина появилась минут через десять, когда мы только поставили банки у входа и я ещё не успел ничего сказать своим. Она шла пружинисто, и с такого расстояния уже было видно: раздражена, заведена и держит лицо из последних сил.

– Все в спальню! Живо! – крикнула она на весь корпус.

Пацаны начали коситься на меня, и я ответил коротким кивком – пойдёмте.

– Чего она хочет? – шепнул Шкет.

– Узнаем, – вздохнул я.

В спальне Зина встала у прохода между койками, окинула всё быстрым цепким взглядом и сразу взяла тон начальницы большого производства.

– Так, сегодня все койки выносим. Будем красить. Чтобы к вечеру стояли как новые.

Пацаны удивлённо переглянулись теперь уже между собой. Удивляться было от чего. Ещё вчера Зине было плевать, что тут творится, где облезла краска, а где сетка провисла. Сегодня в заведующей вдруг проснулся завхоз.

Я ничего не сказал. Просто смотрел на неё.

Зина мой взгляд поймала сразу.

– А ты чего встал, Дёмин? – рявкнула она. – Думаешь, оно само делаться будет? Давай, организовывай своих, командир. И ещё хлам из сарая когда уберёте? Его тоже в порядок надо привести, вам ведь Аня уже сказала?

Я с каждой минутой всё больше понимал, что происходит. Зина наводила видимость движухи. Если деньги детдому уже пришли или придут со дня на день, заведующей потом надо будет показать результат, хотя бы символический. Чтобы отбрехаться на тему, куда делись деньги…

Со стороны это выглядело как обычный припадок трудолюбия у детдомовской тётки. Я же видел ширму, которую она натягивала заблаговременно.

Я чуть кивнул, будто принял правила игры.

– Ладно, – сказал я. – Сделаем, Зинаида Игоревна. Копыто, Очкарик, Фантик – берёте правый ряд. Игорь, Рашпиль – со мной на левый. Шкет и Клёпа – давайте с пацанами матрасы снимайте.

– О, пошло веселье, – пробормотал Сопля.

– Веселье тебе сейчас железной спинкой в лоб придёт, – сказал я, подмигнув мелкому. – Давай матрасы снимай.

Дело пошло сразу. Пацаны заскрипели койками, потащили их к выходу. Во дворе через четверть часа началась полная показуха. Железные спинки выстроились вдоль стены, у крыльца раскрыли банки.

Зина ходила между пацанами, лично возглавляя фронт работ.