Текст книги "У фортуны женское лицо"

Автор книги: Валентина Демьянова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

– Колитесь. Легенда о старческом любопытстве больше не играет. Выкладывайте правду! Кого вы там только что помянули?

Павлу Ивановичу вопрос не понравился, и он недовольно спросил:

– Зачем тебе это? Ну занимаешься ты архивом и занимайся! Остальное предоставь мне!

– Как это? Одно дело дружеская услуга вам, и совсем другое – работа под заказ! Тут уже речь о деньгах должна идти!

– Какой заказ? С чего ты взяла? – всполошился Павел Иванович.

– Сами только что обмолвились: «Как я ему это скажу?» Если это не заказчик, тогда кто?

Снова повисла пауза. Старый пройдоха прикидывал, сколько правды он может выложить без ущерба для собственных интересов.

– С ходу все не объяснишь, – промурлыкал он. – Одно могу сказать: о деньгах речь не идет.

– Павел Иванович, – рассмеялась я, – может, вам такое объяснение и нравится, но меня оно не устраивает. Так что выбирайте: или вы все рассказываете, или я посылаю ваше расследование к черту. Решайте! Вы меня знаете!

– Да уж, – вздохнул шеф. – Послал Бог ученицу.

– Бог тут ни при чем, это была целиком ваша идея, – огрызнулась я, но мимоходом. Нюансы наших отношений меня в тот момент мало интересовали. – Павел Иванович, если «он» не клиент, тогда кто? Знакомый? Друг?

– Какой друг! – отмахнулся Павел Иванович, поглощенный мыслями о том, как уйти от неприятного разговора. – Он мне в сыновья годится, только не хотел бы я иметь такого сына!

– Это мне без разницы! Вы толком все объясните.

– Нет, – разозленный моей прилипчивостью, гаркнул шеф. – И завязывай с расспросами. Голова кругом идет, а тут ты со своими глупостями!

О глупости шеф сболтнул сгоряча. Она тут ни при чем. Просто я хорошо знала Павла Ивановича. Он был осторожным человеком. В нашем бизнесе, где крутятся сумасшедшие деньги и всегда существует возможность сломать себе шею, Павел Иванович как никто другой умел ловко обходить подводные камни. Сам часто балансируя на грани дозволенного, он никогда не связывался с сомнительными личностями, которые в будущем могли втравить его в неприятности. Ну а если неприятности все же возникали, он знал, как из них выпутаться. В те времена, когда мы с ним работали, с нами случалось всякое, но испуганным я его не видела ни разу. А тут он был сам на себя не похож. Неудивительно, что я пыталась вытянуть из него как можно больше. И не столько из любопытства, хотя и без него, конечно, не обошлось, а из чувства самосохранения. Ведь я тоже оказалась впутанной в эту историю, и, если меня ждали неприятности, хотелось знать какие именно.

– Неужели дела так плохи?

– Хуже некуда! – мрачно отозвался босс. – Твоя отговорка его не удовлетворит. В письмах недвусмысленно указывается, что в Ольговке было спрятано нечто ценное, и он хочет получить от нас ответ, что же это такое! Ясно?

Разом вспомнив рассказ Любы о том, как с нее требовали вернуть письма, я ахнула:

– Вы знаете про письма?!

– Конечно, он мне их показывал.

– А к нему они как попали?

– Купил по случаю.

Начиная понимать, как все на самом деле складывалось, я осторожно поинтересовалась:

– А обратиться к Шенку не вы ли своему знакомому порекомендовали?

– Ты имеешь в виду того парня из архива, что поисками документов занимался? – с явным неудовольствием спросил Павел Иванович, и я, знающая его до донышка, поняла: эта тема ему неприятна. – Я! Ну не именно его, я этого Шенка в глаза не видел, просто посоветовал договориться с каким-нибудь музейщиком, чтобы тот поработал с архивом. Только, знаешь, Шенк меня мало волнует. Тут другая проблема! Как сказать, что клада в Ольговке может и не быть? Он, не дай бог, решит, что я его себе присвоил! Тогда мне не жить.

Последняя фраза прозвучала, как приговор. Не жить – это действительно серьезно. Павел Иванович никогда не был склонен к панике и даже на самые критические ситуации предпочитал смотреть с легкой долей иронии, утверждая, что паника мешает трезво мыслить, а тут... не жить!

О чем в тот момент думал Павел Иванович, можно было только догадываться, а у меня появился вопрос. Очень важный.

– Вы в курсе, что Шенк погиб?

– Да, – ворчливо признал он. – Только тут он сам виноват. Дела так не делаются. Раз уж подписался, так, будь добр, выполняй. А Шенк вдруг заупрямился и наотрез отказался делиться добытой информацией! С ним пытались мирно договориться, но он уперся. Предлагал вернуть аванс и забыть об этом деле навсегда. Наивный! Кому нужны те деньги? Тут результат важен! А мой знакомый – парень серьезный и таких номеров не прощает. Правда, после того случая дело застопорилось. Архив исчез, найти другого помощника в архиве не получилось, у того человека более серьезные заботы появились... И вдруг по Москве пошел слух о зарытых в некоей усадьбе сокровищах! Он решил, речь идет об Ольговке, явился ко мне и потребовал помочь!

– И вы согласились!

– Он мне выбора не оставил!

– Пусть так! Меня зачем под это подписали? Понимали же, что подставляете!

– А кому, кроме тебя, я мог довериться? – раздраженно фыркнул Павел Иванович. – Сам я уже стар для таких дел!

– И я, выходит, надежд не оправдала.

– Ты проблему создала! Что я теперь ему скажу?

Рассуждения Павла Ивановича меня не шокировали. Слишком хорошо я его изучила. Мой учитель злился! На себя! За то, что позволил втянуть себя в сомнительную историю. Он ведь не дурак и понимал, что в их с Шенком ситуациях просматривалось много общего. Павел Иванович подписался под ту же работу и, как Шенк, ее не выполнил. Если Павел Иванович заявит, что ничего узнать не удалось, его таинственный знакомый решит, что старик темнит. А значит, и конец Павла Ивановича ожидал такой же, как Шенка. Мне было жаль бывшего шефа, но себя я жалела больше. Этот разговор окончательно укрепил меня в уверенности, что нужно уйти в сторону. Я уже собралась сообщить об этом, но Павел Иванович спросил:

– Ань, ты ж меня не бросишь?

И от этого жалкого старческого голоса вся моя с таким трудом накопленная решительность мигом испарилась. Скрывая жалость, я огрызнулась:

– Не брошу!

Наташа

Едва въехали во двор усадьбы, как Сурен достал мобильник.

«Армену будет докладывать», – решила я, выбираясь следом. Разминая затекшие с дороги ноги, я стала оглядываться вокруг. В дальнем конце двора возвышался сложенный из белого камня дом. По обе стороны главного здания стояли двухэтажные флигели. В единое целое комплекс соединяли декоративные аркады с остатками балюстрад. Все строения пребывали в плачевном состоянии: выломанные рамы, провалившиеся стропила, обрушившиеся перекрытия. Усадьба до сих пор не исчезла с лица земли только потому, что ее стены были сложены на совесть. Забыв о своих спутниках, я побрела к дому. Постояла у основания лестницы, коснулась рукой перил и осторожно стала подниматься. Один шаг, другой... Пологие ступени услужливо стелились под ноги, отполированный камень приятно холодил ладонь. Добравшись до дверного проема, заглянула через порог и разочарованно отпрянула. Ничего, кроме битого кирпича и развороченной земли, внутри не увидела. Невольно я подумала о людях, которым этот дом когда-то принадлежал. Они здесь горевали, радовались, мечтали, разочаровывались. В общем, жили. А потом им пришлось уйти! Покинуть все, что было дорого, и уйти! Потому что они вдруг стали чужими в своей стране. Потому что экспроприация и то, что они привычно считали своим, им больше не принадлежало. Я почти ничего не знала об этих людях, в дневнике было написано так мало, но мне стало их жаль.

– Спускайся! – донесся снизу голос Сурена.

Чувствуя себя предательницей, я повернулась к дому спиной. Стоило оказаться у подножия лестницы, как поджидавший меня Сурен развернулся и нырнул в арку. Шепотом костеря его неуемную энергию, я понуро потащилась следом. И неожиданно для себя оказалась на сказочном лугу. Густая зелень, щедро расцвеченная золотыми головками цветов, казалась нереальной. Хандру как рукой сняло.

– Красота какая! – не в силах сдержать восторг, крикнула я в спину Сурену. А он даже головы не повернул, чурбан.

Тихо костеря Сурена, я не забывала двигаться вперед. Особо не торопилась, но и явно не саботировала. Сурен умел держать себя в руках, но неповиновения он бы не потерпел. Когда я наконец добралась до строения на берегу, он уже обследовал стены. Здание было небольшим, одноэтажным и очень нарядным. Оконные проемы украшали кокошники, опирающиеся на витые колонны. Обращенный к главному дому фасад венчался крутым фронтоном с овальным окошком в центре. Если не считать отсутствующей крыши, окон и дверей, то сохранился дом неплохо.

– Как думаешь, что тут было?

– Павильон или чайный домик.

Сурен взглянул на меня через плечо. Впервые за время нашего знакомства я уловила в его глазах искру интереса.

– Откуда знаешь? Бабка рассказывала?

– При чем тут бабка? – возмутилась я. – Что она могла знать, если ни разу здесь не бывала? Я архитектор, и здания – моя специальность. Если хочешь, могу тебе кое-что рассказать. Как думаешь, почему он тут стоит? Да потому, что в те времена было принято украшать парк...

– Меня этот дом интересует только с точки зрения полученного задания, – оборвал меня Сурен. – Могли здесь спрятать клад?

– Вполне!

То, как легко я с ним согласилась, Сурену не понравилось. Он подозрительно покосился на меня, проверяя, не издеваюсь ли. Издевалась, но на него глядела честными глазами.

– Пошли дальше!

– Теперь куда?

Сурен кивнул в сторону деревьев на другой стороне луга. Не понимая, что он собирается там найти, я тем не менее покорно затрусила следом. Как оказалось, прав был Сурен, а не я. Среди разросшегося парка, надежно укрытая от посторонних глаз, стояла церковь. Невысокая, одноглавая, сложенная из грубо отесанных блоков. И очень древняя. На это указывала и ее форма в виде куба, и щелевидные окна в верхней зоне стен, и чудом уцелевший рельеф единорога над входом. Пока я разглядывала храм, Сурен подошел к двери и подергал. Она оказалась запертой, и он не стал упорствовать.

– Потом еще вернемся, – решил он, круто развернулся и двинулся в обратном направлении. Сурен шел легко и, казалось, совсем не чувствовал усталости, а я уже тащилась из последних сил. Неудивительно, что, когда добрались до перекинутого через речку моста, от которого остался только металлический настил на массивных каменных опорах, я вздохнула с облегчением. Ступить на него решился бы разве что безумец. Сурен, похоже, к ним не относился.

– Возвращаемся! Перекусим – и за работу.

– Может, завтра?

Сурен посмотрел на меня долгим взглядом:

– Забудь. Если хочешь жить, моли Бога, чтобы клад мы нашли.

И что странно, в его голосе прозвучали нотки сочувствия.

Анна

В очередной раз смалодушничав, я отрезала себе путь к отступлению. Теперь, если б и захотела, бросить расследование уже не могла. Случись что со стариком, меня бы потом совесть замучила. Оставалось садиться и срочно разбираться с привезенными из монастыря бумагами.

В наследство от Шенка мне досталась объемистая коробка с наклейкой «Материалы к главе о 3. Говорове» с несколькими увесистыми папками внутри. Для начала я бегло проглядела их все, и сразу стало ясно: если Шенк и собирался писать книгу, то приступить к ней не успел. Все собранное в папках являлось скорее подготовительным материалом, чем законченной рукописью. Часть страниц была исписана почерком самого Шенка, остальное представляло собой официальные ответы на запросы в различные архивы и копии документов. Объединяло это пестрое собрание бумаг одно то, что все они касалась Захара Говорова.

Открыв первую папку, стала быстро просматривать одну страницу за другой. Захар родился в имении Ольговка. Рано стал сиротой. Заботу о мальчике взял на себя дядя, сенатор, управляющий одной из столичных канцелярий. Человек умный, образованный, к воспитанию племянника он отнесся с большой ответственностью. Поскольку питомец отличался любознательностью, опекун взял мальчику учителей. Захар надежд дяди не обманывал, учился легко, но по-настоящему интересовался только историей искусств. Дядю художественные наклонности племянника не огорчали. Конечно, племянник легко мог бы сделать блестящую карьеру, но если у него нет желания служить, так и не нужно. Нищета племяннику не грозила.

Когда Захару исполнилось семнадцать, в целях расширения кругозора дядя отправил его в Европу. Поездка рассчитывалась на год, но Захар пробыл за границей почти два. На целых восемь месяцев задержался в Италии.

Вернулся в Россию в 1809-м. Уезжал налегке, а теперь за ним тянулся обоз с картинами, мраморными изваяниями и посудой.

Зиму Захар прожил в Петербурге, в доме дяди. Свет принял его приветливо. Мало того, что молодой Говоров был родовит и хорош собой, так ведь еще и богат! Отличный кандидат в мужья столичным невестам! Зимний сезон Захар провел весело. Чуть ли не каждый день визиты, балы, маскарады, а к весне вдруг засобирался в Ольговку. Дядя его не удерживал, нрав племянника знал хорошо: если тот что решил, будет стоять на своем до конца.

Война с Наполеоном застала Говорова в имении, и тут проявилась еще одна черта его характера. Он подал прошение императору разрешить ему на свои средства создать полк. Всемилостивейшее позволение было дано, и молодой человек с головой окунулся в хлопоты. Средств не жалел, все делал с размахом. Амуниции и оружия было закуплено столько, что значительную его часть пришлось оставить в имении. Боевое крещение полк получил на Бородинском поле, где стойко выдержал натиск обстрелянной армии французов. Потом было еще много сражений, и во всех Говоров проявлял незаурядную отвагу. Когда полк дошел до Парижа, за его создателем уже закрепилась слава сорвиголовы.

В 1815 году заграничный поход закончился, Захар вышел в отставку и вернулся в Ольговку. Местное общество встретило завидного жениха с распростертыми объятиями, но он, сделав ряд обязательных визитов, уединился в имении. Первое время его пытались вовлечь в светскую жизнь, но, когда он все их вежливо отклонил, по округе поползли слухи. Чтобы разузнать, что же происходит на самом деле, наиболее любопытные отправлялись с визитом в Ольговку. Назад возвращались разочарованные. Ничего необычного в имении не происходило. Захар занимался хозяйством. На вопросы о затворничестве отвечал, что мучается сильными головными болями после сабельного удара неприятеля.

В 1819 году Говоров погиб в результате несчастного случая. На тот момент ему было двадцать девять лет.

«Ничего необычного, – размышляла я. – Но ведь должно же быть что-то! Даром, что ли, и Шенк, и тот неизвестный вцепились в архив мертвой хваткой!»

Повздыхав для порядка, снова взялась за чтение. Если я хотела узнать тайну Говорова, ничего другого не оставалось. Шенк был педантом, поэтому, начав с основных этапов жизни Захара, далее каждый из них разрабатывал уже детально. Сначала шли детские письма, которые Захар писал дяде в Петербург. Их присутствие в папке можно было объяснить только чрезмерной добросовестностью Шенка, а вот письма из Европы представляли больше интереса. Повзрослевший Захар писал не только дяде, но и оставшимся на родине друзьям. Это было не то, что меня действительно интересовало, но могло пригодиться. Письма дяде больше напоминали отчеты, послания к друзьям выглядели иначе. Шутливый тон, фривольные подробности и ни следа от той благонравности, которую он так старательно демонстрировал дяде. Девушки, интрижки, пирушки, дуэли. Обычный молодой повеса, вырвавшийся на свободу из-под опеки родни. Из всех друзей особенно часто Захар писал другу и соседу по имению Аполлинарию Петрищеву. Называл его Полли и честно отчитывался во всех шалостях.

День уже клонился к вечеру, когда я наконец закончила разбирать письма европейского периода и перешла к военным. Тут адресатов было всего двое, дядюшка и Полли. И письма стали иными. Короткие, сухие, а между строк отчетливо читалась усталость. Сражения, смерть, разоренные земли, по которым движется армия... Веселее выглядели послания из Парижа. Сказывалась эйфория победы и близкое возвращение домой. Теперь Захар писал о встреченных в Париже знакомых, о парижанках. Писал легко, с юмором, но вскользь. Основное место отводилось сделанным во Франции приобретениям. Вот где чувствовалась настоящая страсть! Все свободное время Говоров посвящал походам по антикварным лавкам и аукционам. Его письма редко обходились без слова «купил». «Купил на аукционе отличнейшую картину. Пришлось дать двойную цену, но она того стоит», – сообщает он в одном письме. «Едва вернулся домой и уже спешу поделиться с тобой, Полли, радостью, – пишет в другом. – Знаю, ты способен понять мой восторг, ведь и сам такой же сумасшедший, как я. Представляешь, мне удалось купить редчайшую книгу! Рукописные «Жития святых», которые принадлежали Марии Медичи. Говорят, она читала ее всякий раз, когда замышляла очередное убийство. Ну скажи, разве я не молодец? Так расстарался! Эта книга станет жемчужиной моей коллекции. Вряд ли у кого в России еще найдется такая. Ты умрешь от зависти, когда увидишь ее!»

Если даже Полли не был ценителем, писем из Парижа должен был ждать с нетерпением, ведь в каждом содержалась занимательная история. То Захар сообщал: «Мой агент нашел для меня в предместье Парижа статую. Она стояла в саду одной престарелой пары. История сей статуи весьма любопытна. Французский корабль стал на якорь в небольшом греческом порту. Отпустив людей на берег, дабы они немного развеялись в местном кабаке, сам капитан пошел бродить по окрестностям. Он шел вдоль оврага, когда подмытый берег обвалился. Поднявшись на ноги, капитан обнаружил, что упал в подвал разрушенного дома. До города далеко и вокруг ни души, но капитан не испугался. Он был молод, храбр и успел побывать в разных переделках. Прикидывая, как выбраться наверх, он заметил у стены выступающий из земли валун. Его округлая форма и отполированная поверхность удивили моряка. Он принялся разгребать землю, и через какое-то время его глазам открылась лежащая на боку статуя. Думаю, ее укрыли там от римских захватчиков, безжалостно грабивших Грецию. Тех, кто владел тайной, убили, дом сожгли, а статуя осталась в тайнике. Сообразив, что одному не справиться, капитан выбрался наверх и кинулся за подмогой. Находка была тайно доставлена на корабль и ночью отбыла во Францию. Молодой человек вскоре погиб, а статуя осталась стоять в саду его родителей».

Не успело дойти это письмо, как следом летит уже другая новость: «Полли, ликуй! Я купил уникальную вещь! Скончалась Жозефина Богарне, первая жена Наполеона, и теперь часть ее вещей распродается. На аукцион выставили немало интересного, но жемчужиной торгов стала вырезанная из цельного куска охряно-золотистой яшмы ваза. Она чудо! Ее бока украшены рельефами сцен битвы греков с амазонками. Динамичность фигур необычайная, резьба ювелирная! Полли, чтобы ее описать, у меня не хватит слов, но самое интригующее я оставил напоследок! Это каменное чудо – раннее творение византийских мастеров! Надеюсь, ты, дипломированный искусствовед, понимаешь, что это значит?»

Не знаю, как Полли, а я поняла, что имел в виду Захар.

Византийское искусство в своем развитии прошло сложный путь. Оно зародилось, когда в 330 году на месте древнегреческого поселения «Византия» была основана новая столица Римской империи. Названа она была Константинополем, и для ее украшения из старых греческих городов было привезено огромное количество античных памятников. Это положило начало внедрению культуры эллинов в культуру местную и вылилось в сплав, который теперь именуется «византийское искусство». В течение длительного периода античность доминировала в византийском искусстве, но, когда государственной религией стало христианство, она была из него изгнана, и на смену ей пришла догматическая иконография. Говорову удалось купить византийскую вазу с абсолютно эллинским сюжетом! Иначе как везением, это не назовешь! Судя по письму, Говоров считал также: «Моя ваза – чудо! Жозефина получила ее в подарок от Наполеона, а корсиканский разбойник, прославившийся тем, что нещадно грабил покоренные страны, обнаружил ее в Парме. Дядюшка снова будет меня корить за расточительность, ведь я уплатил за нее умопомрачительную сумму, но что значат деньги в сравнении с такой редкостью? Да я за нее не то что состояние, жизнь готов отдать!»

Наташа

Наш водитель сидел в машине и, врубив на полную мощность радио, слушал музыку.

– Роман, кончай бездельничать! – сердито гаркнул Сурен. – Быстро сготовь пожрать – и за работу!

Приказание пришлось Роману не по нраву. Противоречить открыто он не решился, но характер показать решил. Открыв багажник, стал с такой яростью швырять на траву свертки и коробки, что они разлетались в разные стороны. Понаблюдав за ним, Сурен заметил:

– За все, что разобьешь, заплатишь.

Роман сделал вид, что не слышит, но Сурен посчитал вопрос улаженным и перестал обращать на него внимание. Решив, что мужчины справятся и без меня, я шмыгнула в кусты переодеваться.

Когда вернулась, теперь уже в шортах и майке, Роман протяжно свистнул и дурным голосом завопил:

– Какая грудь! Какие ножки! Убиться и не жить!

Понимая, что ввязываться в спор опасно, я молча прошла мимо.

– Суровая! – ухмыльнулся Роман. – Ну ничего! Мы тебя обломаем!

После обеда, который прошел в молчании, мы вооружились лопатами и гуськом двинулись через двор. Сурен решил начать раскопки с «павильона» на берегу. Роман плохого настроения не скрывал и еле плелся, а вот у меня оно было отличное. Меня накормили и, значит, в ближайшие часы убивать не собирались, а в моей ситуации претендовать на большее просто глупо! Решив наслаждаться жизнью, пока имелась такая возможность, я с любопытством осматривалась по сторонам. Неожиданно взгляд зацепился за холм в центре двора. В принципе он ничем не отличалась от других, в избытке разбросанных вокруг, а мое внимание привлек потому, что я углядела в его местоположении некую симметрию. Он находился на прямой линии между входом в дом и воротами. Заинтересованная, я покинула сотоварищей и свернула к холму. Когда подошла ближе, стало ясно: ничего особенного в нем не было. Обычная поросшая травой и лопухами гора мусора, но я, вместо того чтобы уйти, стала сбивать лопухи лопатой. Под ними оказался битый кирпич, обломки дерева и штукатурки. Разочарованная, я пнула ногой одну из досок. Она отскочила, и под ней обнажился кусок непонятной металлической штуковины.

– Что ты там застряла? – донесся недовольный голос Сурена.

Забыв в азарте, что искать клад мне в принципе противопоказано, я закричала:

– Здесь что-то есть!

Сурену этого оказалось достаточно. Разом забыв о «павильоне», он кинулся в мою сторону.

– Что нашла?

– Не знаю, но там что-то лежит!

– И что? Теперь станем копать каждый раз, когда у тебя появятся глюки? – проворчал подошедший Роман.

– Не рассуждай! Быстро разгребай! – оборвал его Сурен и тут же собственным примером стал демонстрировать, как это делается.

Он работал как заведенный. Я помогала где доской, а где и руками, азартно откидывая землю в сторону. Только Роман нашего энтузиазма не разделял. Пристроившись в сторонке, он лениво ковырял землю, не забывая сердито ворчать себе под нос. Работать было трудно. Время уже давно перевалило за полдень, но солнце продолжало палить. Пот лил с нас градом. Майки промокли, хоть выжимай. Зато, когда значительная часть мусора была отброшена в сторону, открылась чугунная чаша.

– Фонтан, – прошептала я, бессильно опираясь на черенок лопаты.

Чаша до самых краев была завалена мусором, но от этого моя находка мне меньше не нравилась. Я гордилась своим открытием и этого не скрывала. Сурен, по своему обыкновению, явных чувств не проявил, но на фонтан взирал благосклонно. И только Роману его паскудный характер не позволял радоваться.

– Вот, блин! Теперь и это выгребать? – процедил он и смачно сплюнул в мою сторону.

– За работу! – скомандовал Сурен.

Роман зыркнул на него, но огрызнуться не решился. Ухватив обломок доски, он лениво потащил его в сторону. А мы с Суреном снова взялись за лопаты. Как ни старались, дело подвигалась медленно, и к вечеру расчистить завал до конца не удалось. Когда солнце опустилось до кромки леса, Сурен дал команду заканчивать. Я к тому времени уже валилась с ног, Роман чувствовал себя не лучше, и только Сурен оставался полон сил. Едва дотащившись до стоянки, мы с Романом без сил рухнули на траву. Сурен нахмурился и недовольно приказал Роману:

– Вставай и готовь пожрать!

– Почему я? – тут же заорал тот. – А эта зачем?

Тут уж возмутилась я:

– Мы так не договаривались!

– А на черта ты сюда тогда приперлась?

– Тебя забыла спросить!

Ссора грозила принять затяжной характер, но вмешался Сурен:

– Не приставай к ней! Еду готовишь ты!

Пока мужчины выясняли отношения, я, чтобы не мозолить им глаза, ускользнула. Через арку вышла на луг и побрела в сторону озера.

Назад вернулась, только когда окончательно стемнело. Подойдя к стоянке, с радостью обнаружила, что бодрствует один Сурен. Он сидел на чурбаке у костра и смотрел на огонь. На земле рядом с ним лежал автомат.

– Где была? – не поворачивая головы, недовольно спросил Сурен.

– Прошлась немного.

– Уходишь – предупреждай!

Послушно кивнув, я прошла мимо. В тот момент куда больше, чем недовольство Сурена, меня волновала проблема ночевки. Весь день я мучилась мыслью, что придет момент, и нужно будет ложиться спать. А место глухое! Если, не дай бог, что случится, можно не кричать, все равно никто не услышит. Как оказалось, мои спутники запаслись тремя спальными мешками, которые и раскатали тут же, около машины. Я оттащила свой в сторону и поставила рядом сумку, намекая, что это моя территория. О том, что прошипел Роман, когда я шла мимо, старалась не думать:

– Ты у меня, сучка, кровавыми слезами умоешься.

Анна

Закончив с одной папкой, я взялась за другую. Эта была заполнена хозяйственными документами. Вернувшись из заграничного похода, Захар с головой окунулся в дела. Он перестраивает дом, приводит в порядок парк и двор, закладывает фонтан. «Вещь получается уникальная. Ни у кого в округе такой не будет», – хвастается он дядюшке. С ним у него полное единодушие, а вот тетушка в письмах его крепко бранит. «Доколе ты будешь жить бобылем? Пора бы выкинуть из головы эту глупую увлеченность Ниной и подыскать себе пару. Неужели после стольких лет так и не перегорел?» – «Нина тут ни при чем, все давно забыто, – отбивается Захар. – А не женюсь потому, что не создан для семейной жизни. И тут же, противореча самому себе, интересуется: – Как там Нина?» – «Вдовствует, воспитывает сына, о тебе не вспоминает. Так ведь для тебя это не новость! Ты еще в свой злополучный приезд в Петербург знал, что она собирается замуж за твоего кузена Сергея». После подобных ответов Захар надолго замолкал, а потом снова письмо и снова вопрос: «Как Нина?»

Очевидно, Шенк планировал сделать свою книгу об Ольговке максимально полной, поэтому скрупулезно собирал все касающиеся ее бумаги, вплоть до незначительных. Иногда из-за его педантизма дело доходило до смешного. Меня, к примеру, очень позабавила копия заказа на изготовление канализационных люков! В бумаге дотошно оговаривались не только их размеры и форма люков, но даже узор на поверхности. Больше всего меня поразил тот, в центре которого должен был быть помещен фамильный герб Говоровых и название усадьбы! Молодой барин в усадьбе устраивался обстоятельно, с помпой и денег не жалел.

Читать подобные бумаги крайне скучно, но, как человек добросовестный, я не могла отложить их в сторону. А вдруг пропущу что-то важное? Поэтому, злясь и фыркая, я все-таки просмотрела их все до единой. И только потом с чистой совестью перешла к следующей папке, не подозревая, что внутри меня ждет сюрприз! Копия доноса на Говорова! Отрытый Шенком в каком-то архиве, он был адресован самому императору. В нем сообщалось, что Говоров составил заговор против спокойствия государства. Что злодеи, среди которых много сослуживцев Захара по военной компании, людей храбрых, обстрелянных и потому опасных, замышляют цареубийство и захват власти. Что местоположение Ольговки очень выгодно с точки зрения стратегической и может служить отличным местом для сбора мятежных войск. Доносчик просил особо обратить внимание на то, что у Говорова имеются большие запасы заготовленного для прошлой военной кампании оружия.

«Сильный ход!» – изумленно покачала я головой. Для императора худшего греха, чем принадлежность к заговорщикам, быть не могло. Александр, сам занявший престол в результате дворцового переворота, всю жизнь боялся заговоров. Слишком хорошо знал, на что способна недовольная аристократия. Не блиставший глубоким государственным умом, император был достаточно хитер, чтобы играть роль «рыцаря без страха и упрека», и достаточно тверд, чтобы безжалостно расправляться со своими врагами. А «доброжелатель», проинформировав власти о грозящей ей опасности, тут же предложил путь нейтрализации Говорова. «Нужно объявить его сумасшедшим, – подсказал он. – В обществе не возникнет вопросов, всем известно о его ранении в голову. А поскольку нрав у Говорова вспыльчивый, то скандал обеспечен, и это будет повод его изолировать».

Меня удивил не сам донос. В конце концов, чему тут было удивляться? Человеческая подлость существовала всегда, и прошлые времена в этом отношении ничем не отличались он наших. Меня поразила подпись! Аполлинарий Петрищев! Друг детства! Полли!

Наташа

Утром меня разбудил громкий голос Сурена, который пытался поднять Романа. Предвидя, что скоро разгорится скандал по поводу того, кому готовить завтрак, я прихватила полотенце и исчезла. Нашла укромное местечко и, осторожно щупая дно ногами, вошла в воду. После ночи она показалась холодной, поэтому плавала я недолго. Заледенев, выбралась на берег и, громко клацая зубами, потянулась за полотенцем. Вздрогнула оттого, что за моей спиной раздались громкие аплодисменты. Поодаль, привалившись спиной к дереву, стоял Роман. От неожиданности я сначала замерла, а потом с гневным воплем «Гад!» кинулась назад в воду. Роман захохотал.

– Ты чего приперся, придурок?

– На тебя поглядеть! Я ж не знал, что ты пугливая!

– Теперь знаешь! Вали отсюда!

Предвидя грядущие неприятности, я забралась поглубже в воду, и тут из дальних кустов раздалась команда:

– Роман, иди к машине!

Самого Сурена видно не было, но голос слышался отчетливо. В нем не было ни гнева, ни раздражения, но Роман подчинился. Нехотя отлепившись от дерева, он медленно поплелся в сторону лагеря. Некоторое время я еще понаблюдала и, только поверив, что ушли оба, выскочила из воды. Мне потребовалась минута, чтоб натянуть спортивный костюм. Плохая защита, но одетой я чувствовала себя увереннее.