Текст книги "У фортуны женское лицо"

Автор книги: Валентина Демьянова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

«Что ж ты молчишь? – чуть раздраженно спросил Полли. – Хвастайся! Судя по письмам, ты половину Парижа ограбил!» – «Не половину, но кое-что привез», – усмехнулся я, глядя на него поверх бокала».

Может, с этого момента все и началось? Следующие несколько страниц были посвящены ничего не значащим событиям, я их пролистала, а потом снова попался любопытный кусок.

«Вернулся домой, и разом навалилась тоска. На войне некогда предаваться размышлениям, а теперь у меня полно времени и я не знаю, чем его занять. Пустота! Ни семьи, ни жены, ни детей. И так будет всегда, потому что мое сердце навеки отдано единственной, заменить которую не в силах никто. Нина, милая, навсегда для меня потерянная. Знаю, ни в чем она передо мной не виновата. Ухаживаний моих не поощряла, приветливость ее не выходила за рамки обычной вежливости, просто я этого не понимал. Мне казалось, все игра, кокетство. В голове не укладывалось, что она могла найти в Сергее с его скромным состоянием! Всю зиму я обивал порог ее дома, скучал на балах, и все это ради того, чтобы только увидеть ее. Наконец понял: все напрасно. Она меня никогда не полюбит! И я сбежал из Петербурга. Не помогло! Ни тогда, ни сейчас. Тоска гложет. Дядя советует занять себя делами. Говорит, отлично лечит от хандры».

Совету Захар последовал и затеял переустройство дома.

«Первый этаж почти закончен. Вскорости прибудут обозы, и к тому времен помещение для моих приобретений должно быть готово. Приступил к благоустройству парка и двора. Дядя, как всегда, оказался прав. На тоску времени не остается. Да и Судьба, лишив семейных радостей, все же мою персону не забывает и время от времени посылает мне развлечения. Очередное приключилось сегодня. В середине дня за окном вдруг раздались крики. Работники, занимающиеся расчисткой двора, побросав лопаты, сбились в толпу и что-то горячо-обсуждали. Десятника поблизости не оказалось, пришлось спускаться и самому выяснять, в чем там дело. Оказалось, они натолкнулись на бревенчатый настил.

– И чего галдите? – сердито спросил я. – Это остатки прежнего дома.

Казалось бы, все ясно объяснил, но они снова стали загалдеть и тыкать пальцами себе под ноги. Пришлось лезть через развалы земли и смотреть, что же их так взволновало. Оказывается, два бревна они вывернули, а под ними обнаружился провал. Туда уже совали палку, промеряя глубину, но дна не достали.

– Раскидывайте бревна, – приказал я.

Когда место над ямой было расчищено, открылся каменный колодец.

– Факел несите!

Кто-то сбегал на задний двор и вернулся с палкой, обмотанной тряпкой. Стоило сунуть факел в дыру, как пламя заколебалось от сквозняка.

– Веревку!

Приказ был выполнен мгновенно. Один конец каната обмотали вокруг ствола ближайшего дерева, другой спустили в провал. Обхватив его руками, я заскользил вниз. Прошло не так много времени, и ноги по щиколотку утонули в насыпавшейся сверху земле. Над головой зияло отверстие, в котором виднелись головы работников, а по сторонам поднимались стены. Стоило пройти с десяток шагов, как ноги ступили на твердую почву. Я продвигался вперед не спеша, время от времени поднимая факел над головой и проверяя состояние потолка. На мое счастье, своды держались крепко. Еще несколько десятков шагов – и колеблющийся свет высветил в стене дверь. Сплошь металлическую, с тяжелым кованым кольцом вместо ручки. Точная копия дверей в боярских палатах времен Государя Ивана Васильевича. Я потянул за кольцо и оказался в небольшой каморке. Оглядел голые стены и не нашел ничего интересного. Двигаясь далее, я заглядывал во все двери и везде находил все те же пустые помещения. Судя по древней кладке, то был подземный этаж некогда стоявшей на этом месте крепости.

Я и сам не заметил, как оказался на развилке. Тот коридор, что шел прямо, оказался на удивление коротким и заканчивался тупиком. Стены вокруг были глухими, плиты потолка плотно пригнаны одна к другой, но одна, как раз над головой, была помечена крестом. Я решил, что еще вернусь на это место. Плиту пометили недаром.

Второй коридор оказался длиннее и привел меня к невысокой, в половину моего роста, дверце. Хотя на ней имелся засов, она оказалась незапертой. Я рванул дверь на себя и едва успел отскочить в сторону. Сверху посыпались камни. Когда камнепад закончился и я, продравшись сквозь густой кустарник, выполз наружу, то оказался на дне оврага. Теперь уже не оставалось сомнений: тайный ход был сооружен на случай осады. Точно так же я не сомневался, что именно этим путем выходил на грабеж мой пращур Иван. Им же он ушел от ареста, а само подземелье Иван, скорее всего, обнаружил, когда строил дом. Убегая, закрыть лаз снаружи не смог, поэтому просто завалил его камнями. А я столько раз проезжал здесь на лошади, и мне ни разу не пришло в голову, что за этими кустами скрывается ход».

Наташа

Вечер выдался на редкость мирным. Роман приготовил ужин без единого слова возмущения, а я съела его без обычных язвительных комментариев. Слишком хорошее стало у меня настроение, чтобы его портить. Сурен объявил, что поиски клада продолжаются! А значит, еще какое-то время моей жизни ничего не угрожало!

С ужином было покончено, однако расходиться мы не спешили. Рассевшись на чурбаках, смотрели на огонь и молчали. И даже молчание в тот вечер было мирным. Разговор завела я:

– Сурен, ты зачем автомат за собой таскаешь?

Он поворошил палкой сучья в костре, помолчал, будто решая, отвечать или нет, потом процедил:

– Привычка. С фронта.

– Где воевал?

Он поднял на меня глаза. В темноте они казались непроницаемыми:

– В Карабахе.

– А в Москве как оказался?

– Дяде приехал помогать, – недовольно ответил он. Расспросы ему не нравились.

Роману личность Сурена была неинтересна. Он уже не раз приложился к фляжке и теперь хотел душевной беседы:

– Скажи честно, есть тут клад?

В другое время я бы ему нагрубила, а тут ответила, как нормальному человеку.

– Ты меня спрашиваешь? – пожала я плечами. – Это вы решили, что здесь что-то спрятано. А я сразу сказала: нет ничего!

– Ты много чего болтала! – подал голос Сурен, не отрывая взгляда от костра. – Помнится, убеждала, что твои родственники не были богатыми, а ты на дом посмотри!

– Я тут никогда не бывала и о тех, кто здесь жил, ничего не знаю! – огрызнулась я.

Сурен скептически хмыкнул, а я обиделась. Ну что за люди? Сказала правду, так не верят! Наша с Суреном перебранка Роману в силу поганого характера была, конечно, интересна, но все же не так, как жестянка с монетами.

– Как думаешь, кто ее спрятал? Твоя родня?

– Скажешь! – отмахнулась я. – Лакей или горничная.

Роман объяснению поверил, но не отстал. Ему хотелось поболтать, и он принялся засыпать меня вопросами о моей мнимой родне. А что я могла сказать? Правду? Мол, если бы не дневник, неизвестно откуда взявшийся, век бы не слышала об этой усадьбе? Да за такую правду Сурен стер бы меня в порошок! Даром, что ли, внимательно прислушивался к разговору? Рисковать я не могла, поэтому ответила коротко:

– Отвяжись!

– Ты чего такая злая? – пьяненько удивился Роман.

Понимая, что он не в себе, я старалась в его сторону не смотреть, но это не помогло. Подняв с земли фляжку, Роман сначала хлебнул сам, а потом протянул мне:

– Глотни, может, веселее станешь.

– Отстань!

Роман был психопатом, и его настроение менялось ежеминутно. Минуту назад совершенно спокоен – и вот уже завелся.

– Недотрогу корчишь? – ехидно прищурился он. – А недотроги с мужиками в лес не ездят!

Уже жалея, что вообще с ним разговаривала, я поспешно пересела подальше. Этого оказалось достаточно, чтобы Роман воспринял мой поступок как вызов и окончательно разозлился. С воплем:

– Выделываешься, сучка? – он подскочил ко мне и, схватив за волосы, стал совать фляжку в лицо.

Не привыкшая к такому обращению, я разом забыла, с кем имею дело. Вырвав фляжку, отшвырнула ее в темноту, а потом обеими руками толкнула Романа в грудь. Нетвердо державшийся на ногах, он качнулся и рухнул навзничь. Не ожидавший ничего подобного, Роман пришел в бешенство. Неловко поднявшись, он пошел на меня. Тут и Сурен понял, что добром дело не кончится:

– Оставь ее!

Роман замер на месте и посмотрел на Сурена белыми от злости глазами:

– А ты видел? Она меня ударила!

– Сам напросился!

– Защищаешь? – ахнул Роман. – Глаз на нее положил, да? – Сурен ответом его не удостоил, но Роману это и не было нужно. – Только после меня! – с ухмылкой погрозил он пальцем. – Не одному тебе хочется!

Я с ужасом слушала этот горячечный бред и уже приготовилась дать деру, но между нами встал Сурен:

– Иди проспись!

Роман прищурился:

– А может, тебе ее жалко стало?! Зря! Знаешь же, что Армен приказал!

Сурен промолчал, но дороги не уступил. И тогда Роман дико взвизгнул:

– Порежу, падла!

В руке у него материализовался нож с длинным тонким лезвием. Отработанным движением, снизу вверх, он ударил Сурена в живот. Тот нападения не ожидал и потому защититься не успел. Какое-то время он еще стоял, потом перегнулся пополам и, схватившись за живот, рухнул на землю. Роман наклонился над ним и одним коротким движением полоснул по глотке. Сурен дернулся и затих. А Роман разогнулся, посмотрел безумным взглядом сначала на труп, потом на меня. Я пронзительно взвизгнула. Меня охватил такой ужас, что я не могла двинуться. И тут из темноты раздался выстрел. Это уже было чересчур! Мое сознание не выдержало, сдвинулось и куда-то поплыло.

Анна

Я просидела над записками Захара всю ночь. К утру строчки прыгали перед глазами, и я уже с трудом понимала смысл прочитанного. Разбирать почерк Захара оказалось непросто, а непроработанных страниц оставалось еще достаточно. И еще не факт, что в результате я получила бы ответ на интересующий меня вопрос. А сроки поджимали! Следовало срочно предпринять что-то еще, и я решила поговорить с дедом Наташи. Если он долгие годы так бережно хранил дневник, тому должна существовать веская причина. А вдруг старик знал больше, чем в дневнике написано? То, что к Замятину никого не пускали, смущало мало, я была уверена: эту проблему решу с помощью моего «друга» из МВД.

Я ожидала, что просьба его не обрадует, но он просто разъярился:

– Вы требуете слишком многого! Посещения Замятина запрещены. У его двери пост. Чтобы вас пустили к старику, мне придется засветиться.

– Знаю, но прошу помочь. Представьте меня внучкой...

– Что сказать, я и сам соображу!

– Всегда знала, что могу на вас положиться.

– Перезвоню.

Ждать пришлось так мало, что у меня зародилось подозрение, что его гнев являлся не более чем игрой. Никакой проблемы не существовало, была только цель вытащить из меня побольше денег. И он своего добился.

– Согласна!

– Навестить его можете прямо сегодня, в одиннадцать утра.

В больничный холл я влетела в 10.45! Кинувшись к лифтам, обнаружила, что один не работает, другой путешествует на верхних этажах. Ждать времени не было, и я рванула к лестнице. Когда, запыхавшаяся, с прилипшей ко лбу челкой, я наконец оказалась в коридоре отделения, часы на стене показывали 11.00! Внутри стояла тишина, пахло лекарствами и казенной едой. Я быстро пошла по коридору, выискивая нужную палату.

– Девушка, куда это вы так торопитесь? – послышался за спиной суровый окрик.

От дверей мужского туалета, на ходу поправляя форменную рубашку, в мою сторону спешил молоденький милиционер.

– Я к Замятину ...

– Посещения запрещены!

– Вам звонили по поводу меня.

Тщательно сверив мое реальное лицо с фотографией в паспорте, парень кивнул в конец коридора:

– Туда!

Палата, в которой лежал Замятин, оказалась совсем маленькой. На койке, укрытый до самого подбородка байковым одеялом, лежал человек. Он и так был очень стар, а марлевая повязка на голове и седая щетина на впалых щеках придавали ему вид совсем уж немощный. Старик, похоже, спал. Стараясь не шуметь, я на цыпочках подошла ближе и застыла, не зная, как поступить. Будить – жалко, уходить ни с чем не хотелось. На одно мгновение я отвела взгляд, а когда посмотрела снова, глаза старика были открыты.

– Я – Анна, подруга Наташи, и мне разрешили вас навестить!

На лице у него появилась тревога:

– А Наташа, почему не пришла?

– Ее услали в командировку! – бодро затарахтела я. – Такое невезение!

Взгляд старика оставался напряженным.

– У них все в порядке, – поспешила заверить я, понимая, что его волнует.

– Хорошо, – облегченно выдохнул старик.

– Проблема Олега решается. Собственно, еще и из– за нее Наташа и просила меня вас навестить.

Глаза Замятина тревожно расширились.

– Ничего страшного! Просто чтобы эту тему закрыть раз и навсегда, нужна ваша помощь.

Он не стал задавать вопросов, а молча ждал, что же последует дальше. Решив, что хитрить не имеет смысла, слишком он умен, я рискнула спросить в лоб:

– Откуда у вас дневник?

Старик посмотрел на меня и отвернулся к стене, давая понять, что эту тему обсуждать отказывается.

Анна

Домой я вернулась расстроенная. До чего же упрямый этот Замятин! Расстраиваться я могла сколько угодно, но ощущение, что время поджимает, заставило снова сесть за чтение.

«Вечером заехал Полли, а я ему о подземелье не рассказал. Не потому, что хотел утаить. Просто тогда пришлось бы рассказать и о связанных с ним планах! Накануне я целый день провел под землей, и у меня родилась мысль ходы не замуровывать. А Полли сегодня такой раздраженный, что, поведай я о своих планах, насмешек не избежать. «От кого собираешься прятаться?» – стал бы насмешливо допытываться он. А я бы молчал, смущенно отводя глаза. Объяснения у меня не было.

Вечер прошел спокойно, а на следующий день прибыли обозы. Наконец-то! Я уже начал опасаться, что из-за путешествия по разоренной Европе могу лишиться своих сокровищ.

Всю неделю мы распаковывали ящики. Я не отходил ни на шаг, беспокоясь, как бы что ненароком не попортили. Наконец все завершилось, и вечером я пошел по залам любоваться своими сокровищами. Переходя от одной вещи к другой, я наконец добрался до той, что считаю жемчужиной своей коллекции. Сколько ни гляжу на нее, а наглядеться не могу. Она услада моей души, и нет у меня ничего более ценного.

Утром послал нарочного с запиской к Полли. «Обозы прибыли. Приезжай!» Зная его характер, даже в дом возвращаться не стал. Очень скоро верхом на любимом жеребце Бодром во двор влетел Полли. Бросив поводья подбежавшему мальчишке, он закричал: «Ну, показывай!»

Осмотр прошел не так, как я ожидал. Я думал, Полли будет шумно выражать восхищение, отпускать столь обычные для него ехидные замечания, а он молчал. Когда он наконец обронил: «Что ж, вещи отменные. Рад за тебя», я не знал, что ответить. А Полли кивнул на притворенную дверь: «Там что прячешь?»

Когда он увидел мое сокровище, иначе как потрясением это назвать было нельзя. «Она само совершенство!» – благоговейно прошептал он, и я полностью был с ним согласен, хотя смотрел на нее совсем иными глазами. Не дождавшись ответа, Полли раздраженно фыркнул: «Ты хоть понимаешь, что за ценность попала тебе в руки?» – «Догадываюсь».

Полли расценил мой ответ как пренебрежение, надулся и торопливо отбыл. После этого мы с ним виделись только дважды и всякий раз ощущали неловкость. Оба делали вид, что все идет, как обычно, но Полли ни разу ни словом не обмолвился о моих приобретениях. Только однажды в сердцах бросил: «С такими средствами, как у тебя, легко любить прекрасное. Что приглянулось, то и купил! А ты попробуй в моей шкуре побыть! Средств кот наплакал, в доме сестра на выданье, женихи без приданого о свадьбе и слышать не хотят, и долгов немерено!»

Обвинения были несправедливы. Я никогда не кичился своим состоянием, а собирательство – всего лишь способ заполнить пустоту существования. Лекарство для израненной души. Я собирался объяснить это Полли, но стушевался, а потом пришло известие, что скончался дядя, и стало не до объяснений. Стремясь успеть к погребению, я спешно отправился в Петербург.

Когда после отпевания и похорон мы вернулись в опустевший дядин дом, ко мне приблизился дядин старинный друг Рунов и, взяв под руку, прошептал: «Пройдем в кабинет на пару слов». Полагая, что меня ждут обычные в таких случаях соболезнования, я подчинился с большой неохотой. Слишком велика была потеря, никакие слова не могли ее облегчить. Все разом переменилось, когда, плотно затворив за собой дверь, Рунов протянул мне бумагу. «Пришла в нашу канцелярию на имя государя, но я не дал ей ходу. Хотел прежде показать твоему дяде. Это нарушение правил, но я считал своим долгом его предупредить. Теперь дяди нет, значит, читай ты. Я не могу вечно держать сей документ у себя, нужно что-то решать».

Прочитанное стало для меня не меньшим ударом, чем смерть дяди. И не потому, что это оказался самый низкий донос, какой только можно было вообразить, а потому, что его написал Полли! На меня! «Подобные обвинения грозят крепостью, – донесся до меня озабоченный голос Рунова. – Если в этом есть хоть доля правды, тебе лучше бежать за границу». – «Нет! Это означало бы признать вину, а ее за мной нет». – «Что ж, тебе решать! Только бумаги вроде этой просто так не пишутся! Какова причина сей злобной выдумки?» Что я мог ответить? Нас с Полли связывала долгая, почти братская дружба. Он мог быть язвительным, раздраженным, сердитым, но таким...

По возвращении домой я потерял покой. Беспокоился не о себе. Я был уверен, Государь не позволит наказать дворянина без суда. Если даже на время следствия меня заключат в крепость, я это перенесу. А вот о моей драгоценности душа болела! Вдруг в мое отсутствие с ней что случится? Упокоился я только после того, как тайно спрятал ее в подземелье. Вернувшись в дом, налил бокал вина и стоя выпил. Мне было что праздновать. Будущее меня больше не страшило. Моя ценность теперь надежно укрыта».

Страницы, посвященные аресту Говорова, я, жалея время, просмотрела бегло. И чуть за это не поплатилась.

«Вот все и прояснилось! Сегодня ночью приехал Полли. Меня, одетого в смирительную рубашку, усадили на стул. Бывший друг стал передо мной и, покачиваясь на носках, холодно объявил: «Нам нужно поговорить». – «О чем?» – «О причинах твоих неприятностей». – «Считаешь это неприятностью?» Полли усмехнулся: «Могло быть и хуже. А так... Поведешь себя разумно – будешь жить почти как прежде. Свободы не обещаю, но отказа ни в чем не будет. А заупрямишься – пеняй на себя». – «Что ты хочешь?» – «Скажу! А ты не горячись, подумай, прежде чем отвечать. Не согласишься – обречешь себя на муки. Уж я постараюсь превратить твою жизнь в ад! Ты будешь страдать от унижения. Слово последнего дворового будет значит больше, чем твой приказ. Ты даже мелочь купить себе не сможешь, потому что я не дам тебе ни копейки из твоих же собственных денег. Если и этого окажется мало, я буду являться к тебе каждую ночь. И не для дружеской беседы! Тебя будут одевать в смирительную рубашку и бить. Ты будешь кричать, но никто тебе не поможет. Над тобой теперь один хозяин. Я! Нравится тебе такая перспектива? Если да, готовься к испытаниям, но я по старой дружбе советую уступить». Я бы в любом случае отказался, но то, что он потребовал отдать ему мою самую большую ценность, повергло меня в ярость. Я забился, пытаясь освободиться от пут. Не удержавшись на стуле, упал на пол. Полли приблизился ко мне и ударил сапогом в лицо. А потом, глянув сверху вниз, с притворным сожалением проронил: «Жаль, ноты сам выбрал свою долю».

Прочитав эти строки, я с недоумением подумала: «Что же они не могли поделить? Что за редкость появилась у Говорова, раз тлевшая внутри Петрищева зависть вдруг разом выплеснулась наружу?»

За окном уже светало, оставалось прочитать не так много, а ответа на этот вопрос я еще не нашла. От нехорошего предчувствия засосало под ложечкой. Думать о плохом во время работы – последнее дело, и, сделав над собой усилие, я вернулась к «Запискам». Стоило перевернуть страницу, как в глаза бросился странный почерк. Судя по характерным завитушкам, писал Захар, но как эта запись отличалась от предыдущих! Буквы крупные, неровные строчки загибаются вниз, наползая одна на другую...

«Нина, это письмо предназначено тебе. Ты вправе обвинить меня в том, что я не сдержал слова, но, заметь, я это делаю впервые после нашего расставания. Поверь, никогда бы я не нарушил твой покой, ежели б не обстоятельства. С каждой минутой моя жизнь близится к концу. Не подумай, что сгущаю краски. По характеру я оптимист, но тут надеяться не на что. Мне уже не оправиться. Знаю, потом произошедшее объявят несчастным случаем. Мол, Говоров сам виноват. Опрокинул на себя свечу, вот рубаха и вспыхнула. Пока подоспела помощь, он успел обгореть. Что ж, можно считать и так, ведь Полли действительно не собирался причинять мне большого вреда, подпаливая кожу на груди. Он просто хотел заставить меня говорить. Помнишь Полли? Ну так теперь он числится моим опекуном. Утомлять объяснением, почему это произошло, не стану. Если держишь в руках эту тетрадь, то уже знаешь. Для меня важнее, чтобы ты это письмо дочитала до конца. На днях я использовал свой последний шанс, предприняв попытку переправить тебе письмецо с камердинером. Он был последним, оставшимся со мной, надежным человеком. К несчастью, нам обоим не повезло. Его поймали и, требуя выдать письмо, запороли до смерти. А я снова оказался перед проблемой, как донести до тебя то, что волнует меня больше всего на свете. И, не видя иного выхода, принял решение записать письмо в дневник. А потом вся надежда на доктора. Уверен, Полли привезет того же, что и в прошлый раз: расширять круг посвященных не в его интересах. Доктор показался мне приличным малым. Согласится помочь спрятать дневник – хорошо, а нет, значит, все усилия были впустую. Суждено тебе найти мои записки – ты их найдешь. Нет, значит, такова Его воля. В любом случае мне ничего не остается, как положиться на Провидение. Теперь, когда все пояснения наконец даны, перехожу к сути.

Нина, если ты нашла эту тетрадь, значит, приняла наследство и стала хозяйкой в моем доме. Не поверишь, как я этого желал и как трудно мне каяться. Зная твой характер, лучше б промолчать, но я хочу уйти на тот свет с чистой совестью. Нина! В своем завещании я написал, что оставляю вам с сыном свое имущество с согласия твоего супруга. Я солгал! Предвижу возмущение, но умоляю дочитать конца. Да, солгал, но ведь только так можно было склонить тебя принять наследство из моих рук! Ты, конечно, спросишь, почему я выбрал именно вас, и тут же сама дашь ответ. Он лежит на поверхности, но он неверен. Моя любовь к тебе ни при чем! Я никогда бы не посмел обидеть тебя деньгами и никогда бы не унизился до такого сам. Мной двигали иные мотивы. После битвы под Бородином, наглядевшись на горы мертвых тел, я вдруг осознал, что завтра, может статься, убьют и меня. И кому тогда все останется? Многочисленным родственникам, которые и так не бедствуют? Не лучше ль обеспечить будущее мальчика? Он сын моего кузена, значит, принадлежит к роду Говоровых. Его отец геройски сложил голову под Бородином, сражаясь за Отечество. Я посчитал, будет справедливо, если, потеряв отца, он не будет знать нужды. Там же, под Бородином, я составил завещание. Нина, теперь, когда ты знаешь правду, не поддавайся возмущению и не отказывайся от наследства! Деньги оставлены не тебе – мальчику. Очень скоро тебе понадобятся средства для устройства его судьбы, так почему бы не воспользоваться моими? Тебя это ни к чему не обязывает. Написал последнюю фразу и снова слукавил! Одна просьба у меня к тебе будет! Отыщи то, ради чего была погублена моя жизнь. Где искать, поймешь, если вспомнишь наш с тобой последний разговор. Внимательно перечти записи, в них тоже скрыта подсказка. Что искать, узнаешь из бумаги, вложенной между страниц этой тетради».

Наташа

В глазах плавал красный туман, а над ухом гудел сердитый голос:

– Перестань вопить! Округу переполошишь!

Голос был знакомым, и я помимо воли открыла глаза. Передо мной стоял Димка и настырно допытывался:

– Ты что орать принялась? Не видела, что это я?

Я замотала головой. Говорить не могла: челюсти свела судорога.

– Я ж кричал.

Я заплакала. Не от страха – от облегчения, но Димка понял иначе и привлек меня к себе. Это было так приятно, что я заплакала еще горше. Димка не нашел в этом ничего странного и прижал меня еще крепче.

– Как ты тут оказался? – пролепетала я и все испортила.

Димка выпустил меня из объятий и, круто развернувшись, шагнул к телам у костра. Сначала наклонился над Суреном.

– Готов! – равнодушно констатировал он.

Потом перешел к Роману и, опустившись на корточки, приложил палец к шее:

– Этому тоже конец!

Пораженная, я смотрела на все это широко раскрытыми глазами.

– Откуда у тебя пистолет?

– На улице нашел, – безразлично проронил он и, подойдя к «Ниве», стал вышвыривать из багажника вещи.

Объяснению я не поверила, но углубляться в расспросы не стала: слишком неприветливо прозвучал ответ.

– Зачем ты в машине копаешься?

– Не можем же мы их здесь оставить, – хмыкнул Димка, а до меня стало доходить, насколько плохи мои дела.

Армен мог подумать, что в Ольговку я отправилась не одна и, когда клад был найден, мои сообщники убили его людей. Сам он поступил бы именно так! Значит, жить мне осталось немного. Не потому, что Армен станет мстить за своих людей, на такие чувства он неспособен, он будет требовать клад!

– Ты что-то придумал? – с надеждой спросила я.

– Есть идейка, – пропыхтел он, заталкивая тело Романа на заднее сиденье «Нивы».

Покончив с одним, он вернулся к другому трупу, схватил за ворот куртки и поволок к машине. Тащить Димке было неудобно. Длинные ноги Сурена волочились по земле, цепляясь за кочки, Димка пыхтел и тихо матерился. Смотреть на это не было сил, и я отвернулась. Когда за спиной хлопнула дверца, я кинулась к машине:

– Я с тобой!

Димка опустил стекло и со смешком заметил:

– Тут мертвяки, не страшно?

Я замотала головой. Он хмыкнул, но кивнул:

– Залезай!

«Нива» вырулила со двора и осторожно поползла вдоль ограды. В свете фар была видна только трава по бокам, а впереди все тонуло в темноте. Не доезжая моста, Димка меня высадил, а сам двинулся дальше. На середине настила он крутанул руль и вывалился наружу. «Нива» свернула в сторону, на секунду зависла в воздухе и с громким плеском рухнула вниз. Взметнулся и тут же опал фонтан брызг. Какое-то время, пока вода заполняла салон, крыша машины еще виднелась на поверхности, потом и она с бульканьем ушла под воду. Гладь озера сомкнулась, успокоилась, и ничего больше не указывало на то, что в этом месте только что утопили машину.

Димка бегом вернулся ко мне и удовлетворенно произнес:

– Порядок!

Я зябко передернула плечами, представив себе тело Сурена на дне.

– Не по-людски это как-то...

– Обойдутся, – равнодушно отозвался Димка и потянул за собой.

– Почему в воду? Нельзя было закопать?

– Могилу можно найти, а тебе нужно алиби.

Анна

Тетрадь дочитана до конца, а объяснения, что же на самом деле спрятано в имении, я так и не получила. Замятин, что-то об этом знавший, говорить отказался. Других вариантов не было. Оставалось только отправляться в Ольговку и самой пытаться что-то разузнавать. А по пути можно завернуть к жене Шенка. На появление новостей я не рассчитывала, но вдруг! Чтобы застать Любу дома, я ей позвонила.

– Вот хорошо, что объявились! – обрадовалась она. – Неделю вас вспоминаю, а связаться не могу! Визитку куда-то задевала.

– Что случилось?

– Одну вещь хочу показать. Может, приедете?

– Конечно! Сегодня удобно?

Люба замялась:

– Я к сестре в Ольговку собралась. У меня и автобус через сорок минут.

– И мне туда нужно! Материал для книги подсобрать.

– Правда? – обрадовалась Любовь и возбужденно затарахтела: – Вы как прибудете, сразу к сестре моей езжайте. Ксенией ее зовут, а фамилия Корзинкина. У нее и встретимся.

В Ольговку я приехала к обеду. Стоило остановиться перед низким забором, как в доме хлопнула дверь и на крыльце появилась женщиной.

– А я вас в окно увидала! – трубно закричала она. – Что ж вы у калитки стоите?

– Я ненадолго. Мне бы Любу повидать.

– А нет ее! – жизнерадостно объявила Ксения, подбегая. От ее крика бродившие неподалеку куры всполошились и разбежались в разные стороны. А Ксения, заметив, как вытянулось у меня лицо, рассмеялась: – Да вы не переживайте. К тетке пошла. Гостинцев отнести. Будет скоро. Ждет она вас. Вы ведь Анна?

Ошарашенная ее напором, я молча кивнула. Ксении этого оказалось достаточно, чтобы потащить меня в дом. Насильно усадив за стол, она стала шустро заставлять его снедью. Я попробовала отказаться, но Ксения отмахнулась:

– Еще чего! Человек в дом пришел, а я не угощу!

– Не спорь, все равно по-своему сделает, – пробормотал сидящий у окна старик.

– Ой, дед, хоть вы в разговор не лезьте! – беззлобно огрызнулась Ксения и, тут же забыв о старике, накинулась на меня: – А вы правда из самой Москвы приехали?

– Да.

– Гляди ты! – изумленно ахнула она, как будто Москва находилась на краю света. – А в нашей глуши чего забыли? Отдохнуть решили? Это правильно! Места у нас райские.

– Балаболка, слова сказать человеку не даст, – снова подал голос старик.

– Я сюда по делу. Материал для книги собираю. Меня Замятин интересует. Владимир Прохорович! Слыхали о таком?

– А как же! Нам про него в школе рассказывали. Как сейчас помню, «Знаменитые земляки» тема называлась. И сам он, говорят, приезжал, в клубе выступал... Правда, давно. Я его никогда не видела.

– Хотелось бы поговорить с его родственниками.

– А нет никого!

– Как? – растерялась я, потому что эта мысль мне в голову не приходила.

– Ну да! Раньше-то у Замятиных семья была большая. Сыновья, дочери, невестки.... Одним словом, полно народу, только это все до войны. А в Отечественную мужики на фронте погибли, из всех один Владимир живым вернулся. Бабы вдовами остались и потихоньку поумирали. Так что теперь уже никого и нет. А вам этот Замятин очень нужен?

Я расстроенно кивнула.

– Так можно людей расспросить! – с энтузиазмом предложила Ксения. – Их многие помнят. Говорите, что узнать, я мигом всех обегу!

– Меня интересует, что за семья у них была. Как жили, чем занимались...

– Всего-то! – всплеснула руками Ксения. – Так это и я вам расскажу! Спрашивайте!

– Может, начнем с родителей? – не слишком веря в результат, предложила я. – Что они были за люди?

– Так кто ж знает? – хмыкнула Ксения и безмятежно пояснила: – Он ведь Замятиным не родной! Его Антонида на вокзале нашла!

Мое изумление не укрылось от зоркого взгляда Ксении. Очень довольная, что смогла меня поразить, она зачастила:

– Антонида в Москве в прислугах жила, а в двадцатом назад вернулась. Слухи по этому поводу ходили разные, но толком никто ничего не знал: Антонида не из болтливых.