Текст книги "У фортуны женское лицо"

Автор книги: Валентина Демьянова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Когда вошла во двор, Сурен с Романом возились возле фонтана. Вид у обоих был хмурый, и оба сделали вид, что меня не замечают. Я схватила лопату и присоединилась к ним. Тоже молча.

Из-за плохого настроения трудились с таким остервенением, что с работой справились быстрее, чем можно было ожидать. Освобожденный от мусора фонтан представлял собой литую чашу с патрубками для пуска воды по кругу и люком в центре.

– Ну и зачем мы горбатились? – язвительно поинтересовался Роман.

– Чтобы знать, что здесь находится! – отозвался Сурен, и по тому, с какой силой он вогнал лопату в землю, стало ясно, что его уже начинает выводить из себя постоянное брюзжание водителя. – Тащи лом!

Роман, что странно, рысью бросился выполнять приказание. Выхватив принесенный лом, Сурен попытался поддеть заржавевший край крышки. Она не подалась, и ему пришлось хорошенько поднатужиться, прежде чем крышка сдвинулась. Три головы, чуть не сталкиваясь лбами, склонились над открывшимся колодцем со скобами в стене.

– Неужели нашли? – выдохнул Роман.

– Посмотрим! – осадил его Сурен и скользнул вниз. Осмотр много времени не занял. – Это канализационный колодец, он никуда не ведет, – сообщил он, выбираясь наверх.

Анна

Судя по тому, что вскоре в Ольговку в сопровождение врача и десятка гайдуков явился Петрищев, донос возымел нужное действие. Бывший друг объявил Захару, что указом его величества над ним устанавливается опекунство. Опекуном назначен он, Аполлинарий.

Картину того, что произошло потом, прояснило вложенное в папку письмо врача:

«...обстоятельства данного дела имеют не совсем обычный характер. Представь себе, брат, я внезапно был вызван самим генерал-губернатором, и тот недвусмысленно дал понять, что над Говоровым должна быть установлена опека. «Высочайшее повеление, – сурово изрек он и погрозил мне пальцем. – К сожалению, сей человек принадлежит к знатной фамилии. Его домашний арест может вызвать в свете ненужные толки. Ваша задача – засвидетельствовать болезненное состояние ума Говорова».

Я Говорова никогда раньше не встречал, а он, оказывается, весьма хорош собой. Огромного роста, с приятными чертами лица и смоляными вьющимися волосами. А главное, он не произвел на меня впечатление сумасшедшего! Правда, услышав указ, впал в буйство, но его можно понять. Сообщение, что тебя объявляют сумасшедшим, лишают права распоряжаться собственным имуществом и сажают под домашний арест, любого бы привело в ярость. Его пытались скрутить, но этот гигант оказал столь яростное сопротивление, что усмирить его смогли только ударом по голове. Говоров потерял сознание, и тогда его уволокли прочь. Наблюдать эту сцену было страшно...»

Бегло пробежав глазами описание медицинских процедур, примененных доктором к Говорову, я натолкнулась на другой любопытный абзац:

«Подопечный был заперт в комнате, а мы пошли осматривать дом. На самом деле, брат, это не дом, а дворец, убранство коего меня поразило. Гобелены старинные, фарфор китайский, картины! Я не знаток, но даже мне понятно, что им цены нет! И содержится все, представь, в образцовом порядке! Слуги так вышколены, позавидовать можно. Если Говоров и сумасшедший, болезнь никак не сказалась на его способности быть рачительным хозяином».

Следующее письмо также было написано врачом, но полтора года спустя.

«Дорогой брат, тем, что я собираюсь рассказать, могу поделиться только с тобой. Не следовало бы, конечно, вовлекать тебя в эту историю, но молчать нет сил. Помнишь, меня приглашали в Ольговку? Так меня туда снова возили. Явился Петрищев и заявил: «Здоровье моего подопечного ухудшилось, нужна помощь». Помня, как выглядел Говоров в нашу прошлую встречу, я не очень ему поверил, но все же поехал. Как ты понимаешь, выбора у меня не оставалось. В слишком высоких сферах вершилась судьба несчастного Говорова.

В Ольговку приехали в сумерках. Всю дорогу с неба сеял мелкий дождь, соседство в лице Петрищева не радовало, и я, забившись в угол кибитки, дремал. Проснулся от окрика: «Кто?!» Высунувшись наружу, увидел, что рядом с кибиткой возвышается фигура гайдука. «Свои!» – раздраженно отозвался Петрищев. Когда мы въехали во двор, он неприветливо предложил: «Выходите, придется немного пройтись». Выбравшись наружу, я затоптался на месте, оглядываясь по сторонам. Увиденное меня потрясло. Прямо передо мной возвышался дощатый забор! Он стоял почти вплотную к дому и высотой достигал второго этажа. Входом в эту крепость служила небольшая дверь, запертая на замок. «Что это?» – не сдержавшись, воскликнул я. «Высочайшее повеление», – равнодушно отозвался Петрищев, доставая из кармана ключ. Я посмотрел на него с недоверием. Не может быть, чтобы наш всемилостивейший император был столь жесток! Не мог он в своем желании наказать Говорова зайти так далеко! Очевидно, отразившееся на моем лице сомнение было столь велико, что Петрищев посчитал нужным пояснить: «Это вынужденная мера. Скоро сами поймете».

После такого начала я уже был готов к неожиданностям, и все же царившее вокруг запустение меня поразило. Огромный дом был погружен в темноту, но даже так можно было разглядеть, что от прежней чистоты не осталось и следа. Пол закидан мусором, занавеси с окон содраны. А из тех богатств, что я видел в прошлый раз, не набиралось и половины. Стены, ранее сплошь завешанные картинами, теперь зияли пустотой. Из шкафов исчезла редкая посуда, древние гобелены растворились в небытие, старинное оружие пропало. «Много ж тут потаскали, вот только вопрос кто?» – думал я, украдкой оглядываясь по сторонам.

Миновав анфиладу темных комнат, мы наконец подошли к той, где горела свеча. Пропустив меня вперед, Петрищев бросил мне в спину: «Он должен жить!» Помещение, куда я попал, раньше служило кабинетом, теперь же напоминало тюрьму. Окна заколочены досками, на подоконнике громоздились тарелки с нетронутой едой, в углу валялись бинты, коими обычно привязывают к кровати буйных больных. Удручающую картину дополняли два крепких гайдука, замершие по обеим сторонам двери. Постаравшись взять себя в руки, я поинтересовался: «Где ж больной?» – «За ширмой».

В отгороженном закутке дух стоял непереносимый. От запаха одеколона и горелого мяса у меня закружилась голова. Я с ужасом глядел на лежащего без сознания Говорова. Постелью ему служила оттоманка, покрытая несвежим бельем. Одеяло отсутствовало. Да и разве можно было накрыть, не причинив страданий, это изувеченное ожогами тело? «Что тут случилось?» – просипел я, борясь с подкатывающей к горлу тошнотой. «Несчастный случай. Ночная рубаха загорелась от свечи». Говоров, до того пребывавший в забытье, вдруг очнулся. Повернув голову на голоса, он сначала прислушался, потом его лицо исказилось гневом, и он сделал попытку подняться. Каждое движение сопровождалось для него адской болью, но он упирался локтями в матрас и упрямо тащил свое огромное тело вверх в яростном желании сесть. Только такой здоровяк, как он, мог вытерпеть нечеловеческие муки, любой другой на его месте давно бы потерял сознание. Обнаженная, покрытая ожогами грудь ходила ходуном, из нее вырывалось хриплое дыхание, язык ворочался с трудом, но он все-таки сумел выговорить: «Иуда!» Сказал, словно плюнул, и тут же рухнул на постель. Физические силы покинули его, но дух оставался несломленным. Даже лежа, он продолжал сверлить Петришева ненавидящим взглядом. Понимая, что, пока тот находится рядом, осмотреть больного мне не удастся, я приказал: «Оставьте нас». Петрищев хотел возразить, но потом передумал и отступил за ширму. Говоров внимательно следил за нами. Стоило Петрищеву уйти, как он сделал нетерпеливый взмах рукой. Не понимая, чего он хочет, я неуверенно спросил: «Мне тоже уйти?» Лицо больного исказилось раздражением. Мотнув головой в знак отрицания, он снова дважды повел кистью руки в сторону двери. При этом так выразительно смотрел на меня, что я помимо воли догадался: он просит удалить всех из комнаты. Показав кивком, что понял, я официальным голосом позвал: «Господин Петрищев!» Тот тут же материализовался рядом. «Мне нужны чистые простыни, лохань горячей воды и коровье масло. И прикажите, чтобы не мешкали, времени и так потеряно много!» – «Быстро не получится, из прислуги в доме осталась только кухонная девка». – «Ждать не намерен, – отрезал я. – Не для того проделал такой путь, чтобы пациент умер у меня на руках. Состояние критическое, если нет прислуги, пускай этим займутся гайдуки». Видно было, что Петрищеву не хочется оставлять меня наедине с Говоровым, но дело не терпело отлагательства, и он смирился. «Выполняйте!» – раздраженно приказал он гайдукам. Те вышли из кабинета, а секундой позже и сам Петрищев, поколебавшись, последовал за ними. Как только дверь закрылась, Говоров поманил меня к себе. «Тетрадь под подушкой. Спрячьте. Она не должна достаться Петрищеву», – лихорадочно блестя глазами, прошептал он. Дивясь, откуда у него берутся силы командовать, я сунул руку ему под голову и нащупал твердый предмет. Боясь причинить страдания, осторожно потянул к себе... «Дергайте!» – подстегнул меня Говоров. Я подчинился, и у меня в руках оказалась переплетенная в красную кожу тетрадь. К концу вложенной между ее страниц закладки были привязаны металлический штырь и медальон. Поначалу, подгоняемый Говоровым, я действовал не задумываясь, а тут испугался. Дальше как быть?»

Наташа

– А я предупреждал! – злорадно процедил Роман. – Столько сил зря потратили! А все потому, что дуру слушаем!

В отличие от Романа я огорчения не чувствовала. Чем дольше будем искать, тем больше проживу. Что касается Сурена, то он своих чувств не показал.

– Собирайте инструменты – и к озеру! – как ни в чем не бывало скомандовал он.

«Павильон» встретил нас залежами мусора и сорняками.

– Ни фига себе, – присвистнул Роман, и это было последнее, что он сказал. Потом ему стало не до разговоров. Рвать сорняки на грудах битого кирпича оказалось тем еще занятием. Солнце палило нещадно, а от вырванных с корнем сорняков клубами поднималась мелкая пыль. Она забивала глаза, нос, горло и заставляла постоянно кашлять. К моменту, когда все было убрано, костяшки рук оказались сбиты до крови, пот катил градом, а главное, адская работа была проделана впустую. Плиты пола оказались пригнаны одна к другой так плотно, что с надеждой обнаружить схрон пришлось распрощаться.

– Опять пролетели! – ехидно прокомментировал Роман, не упускавший возможности сказать гадость.

Поскольку идея искать в этом месте принадлежала не мне, я со спокойной совестью повернулась к мужчинам спиной и спрыгнула на землю.

– Куда? – сердито поинтересовался Сурен.

– Пойду отдохну.

– Во умная! – моментально взъерепенился Роман. – Мы, значит, при деле, а она отдыхать!

– Отдохни и ты! – огрызнулась я и направилась в сторону ближайших кустов.

Тут осерчал Сурен:

– Вернись! Забыла, зачем тебя привезли? Ты должна помогать! Старайся! Это в твоих интересах.

Я сидела на траве, разглядывала маячивший перед глазами «павильон» и сожалела о том, что сорвалась. Зря я дразнила Сурена! Если он решит, что от меня никакой пользы, прикончит не моргнув глазом. Мысль была неприятная, и я, как могла, старалась от нее отвлечься. Скользя взглядом по стенам, пыталась понять, что меня так смущает в пропорциях «павильона». В конце концов, не выдержала и спустилась по откосу к воде. Вот оно что! «Павильон» оказался врезанным в откос, и его цокольный этаж был виден только с озера!

– Сюда! – закричала я.

Две головы высунулись из окна надо мной, и та, что принадлежала Сурену, мрачно поинтересовалась:

– Чего кричишь?

– Смотрите, что я нашла!

От радости, что могу продемонстрировать свою полезность, мне не стоялось на месте.

– Опять что-то выискала! – раздраженно прошипел Роман.

– Сами же упрекали, что не помогаю!

Через минуту оба топтались на берегу рядом со мной.

– Ну и что?! – привередничал Роман.

– Нужно осмотреть! – постановил Сурен.

Нижнее помещение «павильона» оказалось огромным, и, не считая слоя мусора на полу, в нем ничего не было. Единственное, что вызывало интерес, – это полукруглые ниши в стенах.

– И чего мы сюда приперлись? – обрушился на меня со всей страстью своего склочного характера Роман.

Зарождающуюся ссору пресек Сурен.

– Простучи стены, – приказал он, вручая Роману молоток.

Сорвав на мне раздражение, тот приказу подчинился. Сначала я наблюдала за ним, потом мне это надоело, и я принялась гадать, откуда на стенах взялись выбоины. Следы от пуль или местные шалили? К определенному решению прийти не успела, потому что из дальнего угла раздался торжествующий вопль Романа:

– Сурен, зубило!

Никогда бы не подумала, что наш водитель способен на сильные чувства, если это, конечно, не злость и не лень!

Роман стоял на коленях перед нишей и яростно колотил по одному из камней. Ему пришлось повозиться, прежде чем камень из стены выпал. Не обращая внимания на кровавые царапины, он по локоть сунул руку в образовавшееся отверстие.

– Коробка! Металлическая! – прохрипел Роман.

Проржавевшая банка, которую он достал, очень походила на ту, в которой моя бабушка хранила чай. Трясущимися руками Роман прижал ее к груди и нервно заскреб ногтями по крышке.

– Отдай! – раздался окрик Сурена.

Роман вздрогнул и сделал невольное движение спрятать коробку за спину, однако вовремя опомнился. Сурен достал из кармана складной нож и кончиком лезвия поддел крышку. Она со звоном упала на каменные плиты.

– Рубли, серебряные, – удовлетворенно произнес Сурен.

Анна

Письмо доктора меня заинтересовало, и теперь я читала, не отрываясь.

«Не зная, куда деть тетрадь, я замешкался, но Говоров подсказал: «В библиотеку! Дверь за ковром». Признаюсь, братец, давно уже я не двигался с такой шустростью. «Спрячьте хорошо, он будет искать», – уже в спину напутствовал меня Говоров.

В большой зале, сплошь заставленной шкафами, я выдернул с полки первый попавшийся том и безжалостно выдрал из него часть страниц. Листы рассовал по карманам, а на их место вставил тетрадь. Я был уверен, обнаружить этот том среди нескольких тысяч других Петрищеву будет нелегко.

У меня едва хватило времени вернуться. Ковер на стене еще колыхался, когда за ширму ввалились гайдуки. Тяжело топая, они подтащили к лежанке лохань с кипятком и, не глядя по сторонам, вышли. Я облегченно перевел дух. Дело сделано! Когда явится Петрищев, ничего уже не будет указывать на то, что я был в библиотеке.

Петрищев ждать себя не заставил. Сначала в закуток влетела толстая дворовая девка с кипой простыней, а следом явился он. «Все доставлено, доктор. И уж будьте добры, старайтесь». «Вам нет нужды это говорить. Свой долг перед пациентом я хорошо понимаю», – сдержанно отозвался я, разрывая простыню на полосы. «Оставьте, доктор. Пустое это», – раздался голос с оттоманки. Я повернулся к Говорову с намерением возразить и вздрогнул, увидев, как худо он выглядит. Казалось, после того, как волновавшее его дело было сделано, сила духа иссякла и физические силы стали стремительно убывать. Преодолевая тревогу, я ласково сказал: «Не отчаивайтесь, голубчик, все будет хорошо». Говоров усмехнулся: «Доктор, я войну прошел и знаю: с такими ожогами не живут. Да я и не хочу. Устал». Говоров перевел взгляд на Петрищева. Сначала смотрел молча, потом поманил к себе. И Петрищев, словно загипнотизированный, покорно подчинился. Когда он склонился над Говоровым, тот отчетливо выговорил: «Ты зря старался, Полли. Я ухожу, а ее ты все равно не получишь». Эти слова забрали у него последние силы, и он потерял сознание. Мгновение Петрищев смотрел на распростертое перед ним тело, потом резко развернулся и покинул закуток.

Сколько я хлопотал у постели Говорова, сказать не могу, но, когда разогнул спину, она ныла от усталости. Потирая щемящие глаза, я вышел из-за ширмы и увидел у окна Петрищева. «Что скажете, доктор?» – не оборачиваясь, поинтересовался он. «Все, что мог, сделал. Теперь остается ждать», – так же холодно отозвался я. Странное дело, с этим человеком меня ничего не связывало, я с ним даже не был толком знаком, а испытывал к нему глубокую неприязнь. Он, судя по поведению, питал ко мне те же чувства. «Если хотите, прикажу постелить», – предложил Петрищев, продолжая демонстративно стоять ко мне спиной. «Спасибо, спать не хочу», – отказался я, направляясь к выходу. На самом деле пара часов сна мне бы не помешала, но чувство справедливости не позволяло принять от него даже мелкий знак гостеприимства. Это означало бы признать право распоряжаться в доме за самозванцем, в то время как настоящий хозяин страдал за ширмой.

Стоило закрыть за собой дверь, как я оказался почти в кромешной темноте. Окон в коридоре не было, и, если, не слабый свет в дальнем его конце, я не знал бы, в какую сторону двигаться. «Раз уж поспать не доведется, так хоть рюмку водки выпить», – подумал я, осторожно пробираясь в направлении неяркого ориентира. Комната, из дверей которой струился свет, оказалась буфетной. У посудного шкафа спиной ко мне стояла та самая дворовая девка, что притаскивала простыни. На столе горела свеча. «Милая», – негромко позвал я. «Кто тут?» Тарелка, которую она держала, упала на пол и разлетелась на куски. Не желая ее пугать, я поспешно выступил из темноты: «Доктор. Не найдется ль у тебя, душечка, водки?» Как только она увидела, что это всего лишь я, так облегченно затарахтела: «Как же нету? Все у нас есть! И водка, и наливки, и вина!» – «Сладкого не люблю, водки налей, – отмахнулся я, присаживаясь к столу. – Ты чего испугалась?» Девка бросила быстрый взгляд в сторону двери и, опустив глаза, прошептала: «Дом огромадный, а людей нет! Пусто! И вдруг голос из темноты... Как не испугаться?» – «А где ж все? В прошлый мой приезд, помнится, тут полно было народу». – «Так всех слуг со двора согнали, когда барина больным объявили, – простодушно объяснила девка. – Оставили меня да баринова камердинера Федьку. Только третьего дня и его не стало. На конюшне до смерти запороли». – «За что ж так?» Она вздохнула: «За письмо. Барин царю жалобу написал, и Федька взялся отправить. А нельзя! Аполлинарий Титыч строго-настрого запретили письма на волю пропускать! Знаете, сколько их уже перехватили?» – «Так строго следят?» Девка всхлипнула: «Глаз не спускают! Уж так притесняют, сил нет смотреть! Чужих в дом не допускают, самого барина за порог комнаты не выпускают! А вы видели, в ней окна досками заколочены! Слава богу, хоть одно послабление сделали – разрешили в кабинете поселиться. Если б не книги, Захар Алексеич давно б умом тронулся...» – «Ну ты, милая, преувеличиваешь!» Она глянула на меня, как на несмышленыша: «Эх, барин! Знал бы, что тут творится! Его ж «лечат»! Аполлинарий Титыч среди ночи приезжает, барина привязывают к кровати и учиняют допрос». Тут девка сообразила, что сболтнула лишнее, и покраснела. Опасаясь, что она замолкнет, я благодушно заметил: «Да ты, милая, не бойся, никому не скажу». Девка замялась, но созналась: «Однажды ночью я под окна кабинета пробралась. О чем речь шла, не разобрала... Поняла только, требовали от Захара Алексеича, чтобы он какую-то заморскую диковину отдал. Аполлинарий Титыч ее «она» называл. Барин в ответ насмехался. Говорил, что надежно ее спрятал... Тогда гайдуки начали лить воду ему на голову. Барин впал в буйство, стал ругаться, Аполлинария Титыча на дуэль вызывать... – Она набралась духу и выпалила: – А тот приказал его бить!» Услышав все это, я пришел в ужас. Таким «лечением» действительно можно довести до сумасшествия! Пока Говоров держится, но что будет через несколько лет, если, конечно, сегодня выживет? Я пребывал в таком волнении, что высказал потаенные мысли вслух и очень удивился, когда услышал: «Не будет никаких лет! Если эта попытка не удастся, он ее снова повторит. Думаете, откуда у барина ожоги? Сам себя подпалил! Вылил флакон одеколону на рубаху и поджег свечой». И тут по коридору гулко прокатилось: «Доктор! Барин кончается!»

Когда я вбежал за ширму, Говоров уже был мертв. Всю дорогу назад у меня перед глазами стояло его застывшее лицо. Я ни в чем не был перед ним виноват, а чувство вины не покидало. Подъезжая к Москве, я твердо решил, что так этого дела не оставлю. Обращусь с письмом к самому государю, но Петрищев будет наказан! Господи, как наивен я был! Мне ли бороться с сильными мира сего! Едва успел умыться и поесть, как явился порученец от генерал-губернатора с пакетом. В самой суровой форме мне предписывалось молчать об увиденном. Если же, вопреки всему, в обществе возникнут нежелательные слухи о насильственной смерти Говорова, я обязан утверждать, что все случившееся – результат помутненного разума.

После смерти Говорова состояние наследовал малолетний сын его кузена, а материальные дела Петрищева неожиданно пошли в гору. По Москве ползет слух, что этому поспособствовало его опекунство, однако дальше приватных разговоров дело не идет. Наследники в суд не подают, посторонние громко высказываться опасаются. Доказательств воровства никаких, а Петрищев приходится родней московскому генерал-губернатору. А хуже всего то, что носить в себе тайну смерти Говорова мне становится все труднее. Я выбрал тебя, самого близкого мне человека, и все описал, но теперь меня одолели сомнения. Стоит ли вовлекать тебя в эту историю? Ведь то, что знают двое, знают все! Словом, письмо лежит у меня на столе, и я не уверен, что не порву его».

Письмо доктор не уничтожил, раз я держала его в руках. Другое дело, мне никогда не узнать, как письма доктора оказались у знакомого Павла Ивановича. Тут приходилось полагаться на заверения, что они честно куплены. Неизвестный передал письма Шенку для ознакомления, а тот приобщил их к архиву и спрятал. Понимал, что рискует, и все равно спрятал. Очевидно, считал, что они являются ключом к секрету Говорова.

Секрет Захара! Он заплатил за него жизнью, а стоил ли он того? Я почувствовала горькое сожаление. Такая трагическая судьба! Красавец, богач, герой войны, а жизнь не сложилась. И кто виноват? Царь? Несомненно! Когда дело касалось угрозы трону, «душка» Александр не колебался и твердой рукой искоренял вольнодумство. Однако он был достаточно хитер, чтобы не идти на открытый конфликт. Хорошо помнил, что случалось с русскими царями, когда дворянство было ими недовольно. Поэтому Говорова и не заключили в крепость. К чему лишняя огласка, если все можно сделать по-тихому? Значит, домашний арест и лишение всех прав – воля императора. А остальное? Отдав Говорова под опеку «надежному человеку», царь своего добился, какой же ему был смысл опускаться до мелочных придирок? А вдруг бы все выплыло наружу? Подобные действия могли вызвать в свете скандал! Получается, забор, заколоченные окна, истязания – это все придумки Петрищева. И делалось это, чтобы заставить Говорова отдать заветную вещь. А тот не уступил! Характер не тот! То, чем он владел, Говоров ценил больше собственной жизни. Что же это могло быть? Кухарка сказала, заморская редкость. Какая? Говоров их накупил немало, какая же так «зацепила» Петрищева, что он махом перечеркнул многолетнюю дружбу? Найти бы красную тетрадь, которую спрятал доктор! В ней наверняка содержался ответ!

Я насмешливо покачала головой. Мечтательница! Будто одна я хотела ее иметь! Жена Шенка говорила, что приходивший к мужу человек тоже упоминал красную тетрадь. И Шенк наверняка ее искал. Я бросила взгляд на коробку у своих ног. В ней уже ничего, кроме выстилающих дно старых газет, не было. На душе стало совсем погано. Не люблю я неудачи! Не сдержавшись, с силой поддала коробку ногой. Пустая, она легко заскользила по паркету, зацепилась за край ковра и перевернулась набок. Газеты вывалились наружу, а поверх них тяжело плюхнулась тетрадь в красном переплете. Я глядела на нее и боялась поверить удаче. Сомнения отпали, только когда прочла заголовок: «Записки сумасшедшего. Истории из жизни». Она! Первым порывом было пролистать станицы и узнать, чем же таким владел Говоров! А главное, куда он «это» спрятал! Желание понятное, но нереальное. Попробуй угадай, в каком месте написано именно об этом!

Записки начинались весьма прозаически:

«Несмотря на то что я пред всем светом объявлен сумасшедшим, мой разум ясен, а дух ропщет. Стало бы легче, если бы я оказался способен принудить себя к смирению, но это не по мне. От предков я наследовал вспыльчивый нрав и не умею терпеть над собой насилие. Дабы действительно не сойти с ума, решил начать это нехитрое повествование. Его ни в коем случае нельзя назвать жизнеописанием Захара Говорова, не такой я самовлюбленный индюк, чтобы лелеять мысль, что моя судьба будет кому-то интересна. Пишу только о том, что действительно важно.

Мне повезло, я узрел свет Божий в этом имении. Мой батюшка, несмотря на крайнюю нелюбовь к сельской жизни, семейной традиции не нарушил, и его наследники появились на свет в родовом гнезде. Спасибо ему, он подарил мне место, которое всегда услаждало мою душу. Мне все здесь мило, сюда я вернулся, повидав много стран, в твердой уверенности, что никуда больше не уеду. Теперь так уже и будет, но, к сожалению, не по моей воле...

Место, на котором стоит наша Ольговка, известно со стародавних времен. О нем упоминается еще в хрониках времен князя Василия, сына Дмитрия Донского. Тогда тут стояла крепость, сторожившая путь на Москву. Во время набега ордынского правителя она была разрушена, и на долгие годы это место обезлюдело. Восстанавливать былые укрепления не стали, а селиться среди лесов желающих не находилось. Деревня появилась только при Государе Иване Васильевиче, когда эти земли были пожалованы служилому человеку Федору Говорову. Округа стала числиться поместным владением, но первый помещичий дом в Ольговке появился, когда здесь поселился Иван Говоров. А вот церковь закладывалась не нами. Она тут стояла со времен крепости и была восстановлена Иваном из руин. О церкви я упомянул специально. Хотелось написать о предке хоть что-то хорошее. Нравом он отличался буйным, в гнев впадал легко и тогда становился страшен. Быстрый на расправу, Иван мог ни за что избить до полусмерти, а также известен случай, когда с похмелья он чуть не придушил подушкой крохотного сына за то, что тот плакал. Грустно сознавать, что твой предок был самодуром, но хуже другое. После того как Иван обосновался в Ольговке, в округе стало неспокойно. В лесах появилась банда разбойников, грабившая идущие на Москву обозы. Выскочив из засады, варнаки безжалостно расправлялись с людьми и, похватав с телег тюки, исчезали. Если кто из уцелевшей охраны пытался их преследовать, это всегда заканчивалось ничем. Они словно растворялись в чащобе, не оставляя следов. До Москвы доходили слухи о творимых бесчинствах, но в то время шла грызня за трон и до таких мелочей никому дела не было. Неизвестно, сколько бы продолжались бесчинства, если бы нападению не подвергся обоз иноземного посольства. Такого власть спустить не могла, на место происшествия направили дьяка из приказа Тайных дел в сопровождении отряда солдат. Раз все происходило в окрестностях Ольговки, то комиссия, еще ничего не подозревая, туда и направилась. Завидев приближающихся к усадьбе солдат, Иван приказал запереть ворота. После такого начала сомнений в виновности Ивана уже не оставалось. Ворота вышибли, обыск провели со всей тщательностью, но басурман словно сквозь землю провалился. Были с пристрастием допрошены домашние, но они в один голос твердили, что хозяин скрылся в доме и после этого его никто не видел. Устав биться с ними, дьяк вынес решение, что злодей выскочил на заднее крыльцо, перемахнул через забор и удрал в лес. Похищенное не нашли, кары не последовало, и жизнь в Ольговке потекла своим чередом. Иван больше не объявился...»

Я была на середине фразы, когда раздался звонок. Отвлекаться не хотелось, но телефон звонил настойчиво. Пришлось ответить.

– Как успехи? – забыв, как всегда поздороваться, заискивающе поинтересовался Павел Иванович.

– Никак.

– Аня, – простонал Павел Иванович – дня не проходит, чтобы он не звонил!

То, что он назвал меня Аней, говорило о многом. Аней, если не изменяет память, за все время нашего знакомства я была пару раз, и в каждом случае ситуация была критической.

– Павел Иванович, я стараюсь, только и вы мне помогите.

– Конечно, конечно! Чем могу, – суетливо залопотал Павел Иванович.

– Скажите честно, кто за всем этим стоит?

Минуту назад голос Павла Ивановича был еле слышен, а теперь металлом звенел! И откуда только силы взялись!

– Опять?!

– Да! Я хочу знать, кого мне бояться!

– Пока ты на него работаешь, опасаться нечего.

– Пока! А потом?

– И потом! Все обойдется, если будем сидеть тихо.

– Успокоили, называется! Да после этого одна дорога – паковать чемоданы и уматывать куда подальше. На пару годков!

Павел Иванович устало вздохнул:

– Балагуришь? Зря! Лучше бы прислушалась к тому, что говорю. Я ведь плохого не посоветую.

– Знаю, только я «втемную» играть не умею. Выкладывайте!

Павел Иванович сообразил, что уступать я не намерена, и, потомившись, неохотно сознался:

– Я тебе не всю правду сказал.

– Кто б сомневался.

– Это совсем не то, что ты думаешь! – рассердился он. – О деньгах речи нет! Тут другое...

– Да не тяните!

– Тот человек – мой знакомый. Давний. Когда-то в одном дворе жили. Друзьями мы не были, но однажды он меня выручил. Для тебя ведь не новость, что в советские времена наш бизнес считался незаконным...

– Попали в поле зрения милиции?

– Нет. Шел девяносто первый год, сумасшедшее время, милиции было не до таких, как я. Меня блатные решили тряхнуть. Ситуация сложилась критическая. В органы обратиться я не мог: прежние законы еще действовали. Своими силами не отбиться. Пришлось идти к нему на поклон. Он тогда совсем молодой был, но вес уже имел.

– Он помог, денег не взял, и теперь вы ему должны.

– Помог, деньги взял, но я все равно должен, – мрачно поправил меня Павел Иванович.

– С кем вас угораздило связаться? Фамилия у человека есть?

– А вот это тебе без надобности. Я и так много рассказал. И не обижайся, о тебе забочусь.

Самого главного он, конечно, не сказал, но я все поняла. Выполним, что хочет тот человек, – вывернемся, а нет... В такой ситуации ни о каком неторопливом чтение записок Захара и речи быть не могло! Максимум, что я могла себе позволить, – это пробежать текст по диагонали. Такой подход мне не нравился, но выбора не оставалось. Итак, что там у нас? Приезд домой, встреча с Полли, разговоры до утра за бутылкой шампанского... Ага, это интересно!

«Когда все уже было переговорено и допита последняя из стоявших на столе бутылок, Полли откинулся на спинку стула и снисходительно поинтересовался: «Так что ты там накупил?» Его тон меня не задел. Это была обычная манера Полли изъясняться, всего лишь невинное желание «поинтересничать». На самом деле он преданный друг, готовый быть рядом со мной во всем. Даже страстью к коллекционированию его заразил я! Иногда я смеялся, что сделал это на свою голову. Если между нами станет картина, я потеряю друга. «Не беспокойся, – мрачно отзывался Полли. – У меня никогда не будет таких денег, чтобы составить тебе конкуренцию».