Текст книги "У фортуны женское лицо"

Автор книги: Валентина Демьянова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Все это было изложено сухим тоном, без малейшего намека на эмоции. Чувствовалось, человек повидал на своем веку много преступлений, и они уже давно перестали его ужасать. Однако дело свое он знал и потому хотел получить ответы на ряд вопросов. Для начала поинтересовался причиной нашего появления в дедовской квартире в столь ранний час. Пока я вяло прикидывала, что сказать, инициативу перехватил Димка. Положив руку мне на плечо, словно мы век женаты, он пустился в объяснения. Накануне дед чувствовал себя неважно, и мы, беспокоясь, периодически ему звонили. Последний звонок был сделан утром в семь часов. Зная, что дед страдает бессонницей, разбудить его не боялись, а вот то, что он трубку не поднял, встревожило. Решив, что ему стало плохо, приехали проверить. Следователь кивком показал, что объяснение его удовлетворяет, и перешел к следующим вопросам. Он хотел знать, что именно пропало и, главное, наши предположения по поводу личности преступника. На первый вопрос я совершенно искренне пожала плечами, второй просто проигнорировала. Догадки у меня были, но делиться ими я не собиралась ни с кем.

Анна

– Во всем виноваты вы! – сказала, как припечатала, Люба. – Явились, разбередили душу. Я ведь уже свыклась с мыслью, что бумаги навсегда останутся там, где их Петечка спрятал! А после вашего отъезда я стала и так прикидывать, и этак! Правы вы! Нечестно я поступаю по отношению к Петечке! Архив меня беспокоит, а то, что он книгу писал и хотел, чтоб ее люди прочитали, нет. Несправедливо это! – Люба вздохнула. – Потому и позвонила.

– Но проверить все же решили...

– А вдруг вы по указке того негодяя явились? Ладно, забудем, – скупо улыбнулась Люба, протягивая мне записку.

Повторять дважды ей не пришлось. Меня любопытство мучило с того самого момента, как я ее увидела:

Вечерний звон у стен монастыря

Как некий благовест самой природы...

И бледный лик в померкнувшие воды

Склоняет сизокрылая заря.

Дважды перечитав написанное, я подняла на Любу глаза:

– И это все?

– Считаете, недостаточно?

– Это вы еще скромно сказали. Тут, конечно, есть указание на монастырь... Только ведь он большой! Где искать?

– А это вы должны догадаться! Я ведь потому вам, а не сестре эту бумажку отдала, что понимаю: у нас с ней ума не хватит Петечкины шарады разгадать.

– Но он распорядился записку передать ей, значит, у него было на этот счет иное мнение.

– Только потому, что никому другому в архиве довериться не мог! А насчет ее ума он не заблуждался. Сестра хоть и с высшим образованием, а такая же клуша, как и я. Ну, может, чуток поначитаннее.

– Или же у нее имеется второй кусочек мозаики.

– Это вы про что?

– Должно быть продолжение. Раз ваш муж попросил отдать письмо Вере Васильевне, значит, рассчитывал, что, прочитав его, она все поймет.

– Считаете, он ей намекнул, где спрятал, а она мне ни словечком не обмолвилась? Да быть этого не может!

– Не думаю, что все так просто. Тогда не было бы необходимости вот в этом. – Я потрясла в воздухе клочком бумаги. – Скорее всего, Вера Васильевна ни о чем не догадывается. Петр рассчитывал, что только после того, как вы передадите сестре записку, она поймет смысл данной ей ранее подсказки.

– Ну так пойдемте к Вере!

Вера Васильевна, хотя и была начальницей, собственного кабинета не имела. Его заменял выгороженный среди стеллажей закуток. Неожиданное появление взволнованной сестры, да еще в паре со мной, не на шутку испугало заведующую архивом.

– Случилось что? – спросила она, тревожно переводя взгляд с Любы на меня.

– Прочитай это!

Быстро пробежав глазами четверостишие, Вера Васильевна подняла на Любу глаза:

– И что?

– А то! Петечка написал это тебе!

– Ты что городишь? – побледнела Вера Васильевна.

– Не пугайся, я в своем уме, – отмахнулась Люба и принялась торопливо пересказывать сестре историю появления письма.

– Ты хочешь сказать, Петр спрятал документы здесь? – Вера Васильевна неуверенно обвела рукой хранилище.

– Надо же! Оказывается, правду тот тип говорил, а я не поверила, – раздался голос за стеллажами, и в проходе возникла тощая фигура Вари.

– Кого ты имеешь в виду? – нахмурившись, поинтересовалась Вера Васильевна. Ее суровость подчиненную не испугала. Горящими глазами женщина глядела на записку в руках начальницы, и было видно, что ей до зарезу хочется знать, что в ней написано. – Варвара, я тебя спрашиваю! – ледяным голосом отчеканила Вера Васильевна. – О каком типе ты ведешь речь?

Варя упрямо поджала губы и сделала попытку скрыться за стеллажами. На ее расстроенном лице явно читалось, что она уже горько жалела о своей несдержанности. Я думала, этим все и кончится, но вмешалась Люба.

– Варька, не выложишь все, как есть, – пригрозила она, с неприязнью глядя на Варвару, – я сию же минуту отправляюсь к твоему супружнику и рассказываю о твоих шашнях с местным сторожем. То-то муженек удивится! Ходить тебе, Варька, с фингалом!

Варвара слушала ее с затравленным видом, даже губы от злости стали тоньше.

– Ну? – с угрозой спросила Люба.

Варя бросила в ее сторону полный неприязни взгляд и с неохотой процедила:

– К Петру мужик приходил. Они шушукались по углам. А примерно через неделю после похорон тот тип снова сюда явился. Я думала, он Петра разыскивает, но он рукой махнул. Сказал, Петр его не интересует, ему до зарезу нужны документы из архива и, если я ему их отдам, он заплатит... Только ничего не вышло: нужных папок я не нашла.

– Так ты уже давно знала, что часть ценнейшего архива пропала? – возмутилась Вера Васильевна.

– Ну знала, и что дальше?

– Почему не сказала?

– Сама надеялась найти и продать, – заметила Люба.

– Да ладно! – не выдержав нападок, окрысилась Варя. – А твой Петр чего с тем типом секретничал? Выходит, ему можно, а другим нельзя?

Оставив за собой последнее слово, она исчезла так же внезапно, как и появилась, только дверь гулко бухнула.

– Я ей врежу! – прошипела Люба, намереваясь ринуться следом.

– Прекрати! – сердито приказала заведующая, и странно, но Люба ее послушалась. Усмирив сестру, Вера Васильевна устало произнесла: – Не понимаю, на что Петр рассчитывал, передавая мне этот листок.

– Я же объяснила! Это намек, а дальше ты сама должна догадаться!

– Как я могу, если только от вас узнала, что он учудил?

– Может, был какой разговор? Мне кажется, это могло произойти незадолго до гибели Петра, – вмешалась я.

– Да не было ничего! Я на неделю уехала в Москву. Вернулась утром в день несчастья – и сразу на работу. Помню, Петр зашел ко мне сюда, мы немного поболтали о поездке, о финансировании на следующий год, и все. Больше живым я его не видела.

Наташа

В больнице деда поместили в реанимацию. Я попыталась проскользнуть следом, но меня выставили вон. Чувствуя себя совершенно потерянной, я побрела в дальний угол холла и примостилась на стуле.

– Оттого, что ты здесь сидишь, толку нет, – донесся до меня голос Димки.

Я согласно кивала. Димка прав, толку от меня никакого. Ни тут, ни в любом другом месте. Ни в данный момент, ни раньше. Иначе бы дед не лежал сейчас с пробитой головой. Димка не понимает... то, что я тут сижу, нужно мне, а не деду. Пока я нахожусь поблизости от него, совесть мучает меньше.

– Давай отвезу тебя домой.

Говорить сил не осталось, поэтому я просто мотнула головой. Мне хотелось остаться одной.

– Не пойдешь своим ходом – понесу, – раздраженно заявил Димка. – Мне глядеть, как ты совестью угрызаешься, времени нет. Других дел полно! Все ясно или повторить?

Стоило представить, что он будет волочь меня, а встречные станут оборачиваться и хихикать, как стало совсем худо.

– Сама пойду.

– Чудненько!

Домой я не поехала. Попросила отвезти меня на квартиру к деду и оставить одну.

При отдернутых шторах все выглядело удручающе. То, что здесь сотворили, иначе, как разгромом не назовешь. Из шкафов, тумбочек и комодов был вытряхнут весь наш скарб. Дедовские костюмы, бабушкины платья, старые шляпки, сумочки, порыжевшие от времени горжетки, копившиеся не одно десятилетие, разбросаны по комнатам. Все это покрывал слой пуха из вспоротых подушек. При малейшем неосторожном движении он белыми хлопьями взмывал вверх. Но особенно досталось книгам. Они были сброшены с полок и безжалостно затоптаны, а документы, многие годы старательно собираемые дедом, вытряхнуты из папок. Картина разорения была ужасной, не утешало даже то, что из вещей ничего не пропало.

Пройдясь по комнатам, я рухнула в кресло и обхватила голову руками. В тот самый момент, как я увидела лежащего на полу деда, во мне родилась уверенность, что все произошло из-за дневника. Эта мысль не шла у меня из головы и теперь, поэтому, оставшись одна, я решила хорошенько подумать. Нужно обязательно составить список подозреваемых. Эти люди должны были знать о дневнике и одновременно иметь убедительный предлог, чтобы дед впустил их в квартиру. На душе было муторно, ведь я заранее понимала, кто войдет в этот список. Таких людей немного, и ни одного я не хотела считать подлецом.

Начать решила с Олега. Ради собственной выгоды брат способен на многое. Даже, я это чувствовала, на преступление. Но как ни злилась я на него, в том, что произошло, обвинить Олега не могла. Уж он-то точно знал, что дневника не существует!

А вот у других такой уверенности не было! Взять, к примеру, Анну. Что я о ней знала? Ничего! А я ей все выложила! И еще корю за легкомыслие Олега! Если Анна решила заполучить дневник, у нее на это хватило и ума, и характера. А то, чего она не знала, легко могла выспросить у Антона.

Антон тоже присутствовал при том разговоре. Он хороший человек и совсем не алчный, только ведь дело могло быть и не в деньгах! Антон – коллекционер, а всем известно, что они за люди. Я помнила, каким шальным блеском загорелись у него глаза, когда он услышал о кладе. Что, если в Антоне взыграла страсть к старинным монетам? Дед его знал, так что в квартиру впустил бы без колебаний. И самое плохое! Димка сказал, Антон ночью дома отсутствовал!

Стоило вспомнить Димку, как все во мне запротестовало. Только не он! Однако чувство справедливость не позволило сделать для него исключение, тем более у него были и время, и возможность совершить преступление. У меня щеки запылали, как только я подумала, что он лег со мной в постель только ради ключей. Я заснула, а Димка поехал к деду. Открыл дверь, увидел свет в кабинете и прошел туда. Дед еще не спал. Возможно, по привычке мерил шагами кабинет, обдумывая очередную страницу мемуаров. Димка подошел сзади и ударил. Может быть, дед, несмотря на глуховатость, услышал шаги и сделал попытку обернуться. Потому и удар получился слабее, чем мог бы быть. А Димка не проверил, жив дед или нет. Торопился. Ему нужно было успеть обыскать квартиру, вернуться ко мне и положить ключи на место. Все вышло иначе только потому, что я проснулась раньше, чем он рассчитывал. В результате ему пришлось объяснить свое отсутствие, и он придумал сигареты, а я, дура наивная, поверила! И с ключами все ловко проделано! Наверняка они были зажаты у него в кулаке, когда он рылся в моей сумке. А потом он их мне показал, и вопрос благополучно разрешился!

Все выходило очень логично, только не желала я, чтобы это оказался Димка! И, противореча самой себе, принялась выдумывать ему оправдания. Если уж на то пошло, рассуждала я, то при желании любого можно выставить виноватым. Взять, к примеру, Галку. Я не включила ее в свой список, потому что она пропала. А если бы находилась рядом? Следователь сказал, преступником могла быть женщина. Так почему не Галка? Олег болтал о дневнике у нее дома, и она все слышала. А мне ни словом не обмолвилась! Почему? Да потому, что сама решила искать клад! Она всегда мечтала о красивой жизни. А чтобы мечты сбылись, нужно только раздобыть дневник! У деда Галка никогда не бывала, но он о ней слышал и дверь бы открыл. Разве не так бы я рассуждала, будь Галка рядом? Так! Тогда почему я бросаю тень на хороших людей, когда у меня имеются две отличные кандидатуры? В их отношении даже гадать ни о чем не нужно, они уже приходили ко мне за дневником. И меня в роли преступников вполне устраивали. Настроение портило одно: я не понимала, как им удалось проникнуть в квартиру.

Анна

– Привет, войти можно?

Наташа глядела на меня сквозь приоткрытую дверь, и на ее лице читалось смятение.

– Анна? Как вы меня нашли?

– У Антона адрес вытребовала. Он позвонил сегодня и рассказал о вашей беде. Я представила, как вам тут одиноко, и решила составить компанию.

Компания Наташе была не нужна. Чтобы это понять, к гадалке ходить незачем, но я шагнула вперед, и она отступила.

– Ого, кто-то тут неплохо повеселился, – заметила я, оглядывая разоренную прихожую. Наташа дернулась и одарила меня возмущенным взглядом. – Это не бесцеремонность, а защитная реакция, – ответила я на невысказанный упрек. – Нужно держать удар, иначе сломаешься.

– Откуда вы знаете, такая благополучная...

– Одна видимость! – отмахнулась я, осторожно пробираясь между книг на полу. – На самом деле я и голодала, и по чужим углам скиталась. Много чего было, замаешься слушать. И к вам я не за этим явилась. Говорите, чем помочь!

Двигающаяся следом за мной Наташа вздохнула:

– Сама потом все сделаю. Давайте поговорим.

– Если вам это нужнее...

Мы вышли из темного коридора на свет, и я наконец смогла рассмотреть Наташу. Вид у нее был убитый.

– Я все думаю почему это случилось? – проговорила Наташа. – Знаете, к какому выводу пришла? Из-за дневника! И это самое обидное! – Не понимая, что она хочет сказать, я покосилась на нее. Мой взгляд вызвал у Наташи раздражение. – Вдумайтесь! Его чуть не убили из-за того, чего в природе не существует!

– А вы проверяли?

– Что?

– Проверяли, есть дневник или нет?

– Я и так знаю! Олег сказал, он в столе лежит. Вот тот стол! Ящики в нем никогда не запирались, и я тысячу раз в них рылась!

Стол я и сама заметила. Сразу, как только в комнату вошла. Остальная мебель была добротной, но интереса не представляла. Импортный ширпотреб, купленный в шестидесятые годы, а вот стол – любопытный. Прямоугольная столешница с закругленными краями покоилась на двух массивных тумбах. На наружной стороне каждой из них вырезано по кариатиде, поднятыми руками поддерживающими столешницу. Каждая тумба снабжена ящиками с бронзовыми витыми ручками.

– Середина восемнадцатого века. Откуда он у вас?

Наташа безразлично проронила:

– Понятия не имею.

– Можно взглянуть? – Лицо у Наташи вытянулось. – Я ничего не трону! Хотя, если вы мне не доверяете...

Наташа смутилась и густо покраснела:

– У меня и в мыслях не было... Смотрите...

Благодарно кивнув, я подошла к столу и присела перед ним на корточки. Сначала просто смотрела, потом поочередно вытащила все ящики и ощупала внутренние стенки тумб. Когда это ничего не дало, принялась простукивать царгу. Она была украшена бронзовой мордой льва в окружении гирлянд из листьев и выглядела очень солидно. Поразмышляв, нырнула под стол и занялась листом фанеры, прикрывающим царгу снизу.

– Что вы делаете?

Высунув голову, я посмотрела на Наташу снизу вверх:

– Меня эта царга смущает. – Перехватив непонимающий взгляд, пояснила: – Я говорю о раме, к которой крепится столешница. Стоял бы он на ножках, вопросов не возникло, но столешница опирается на тумбы, зачем еще царга?

Покончив с объяснениями, я переключилась на бронзовую накладку. Начав с одного конца, добросовестно прошлась по всей длине, но каждая деталь сидела на своем месте мертво. Сердито хмыкнув, оставила листья в покое и перешла к львиной морде. Несмотря на миниатюрность, на фоне изящной растительности она выглядела тяжеловесно. И это наводило на мысль, что помещена она тут неспроста. Однако сколько я ни пыталась повернуть ее вокруг оси, морда не поддавалась. Тогда я попыталась нажать. Результат оказался тем же. Не желая сдаваться, я стала пробовать разные комбинации. Два нажатия и одно. Пролет! Одно и два. Результат тот же! Два и еще два. Щелчок – и передняя планка царги, до того казавшаяся закрепленной намертво, откинулась

– Есть!

Я неплохо знакома со старинной мебелью и была уверена, что в таком столе обязательно должен находиться потайной ящик, потому что в прошлые времена люди дорожили своими секретами не меньше нашего. Запустив руку под столешницу, я извлекла на свет плоскую металлическую шкатулку. Светлый металл от времени потемнел, но на крышке по-прежнему была видна гравировка. Стоящие на задних лапах львы держали щит с затейливо изогнутой буквой «Г» и короной.

– Что это? – севшим голосом спросила Наташа.

– Сами не догадываетесь? – отозвалась я, откидывая крышку.

Внутри лежала тетрадь! Я осторожно достала ее и открыла на том месте, где была закладка. Пожелтевшие хрупкие листы были исписаны изящным, слегка вытянутым почерком. Чернила давно выцвели, и некоторые слова читались с трудом. В глаза бросилась дата: «12 февраля 1918 г».

«В округе неспокойно. До города несколько верст, а проехать их теперь целая проблема. На дорогах бесчинствуют дезертиры и мародеры...»

– Отдайте! – твердо произнесла Наташа и, шагнув вперед, вырвала тетрадь у меня из рук. – Раз дедушка спрятал, значит, не хотел, чтобы ее читали!

– Может, и так, только это было тогда, а теперь все переменилось, – ничуть не обидевшись, заметила я. – И будет лучше, если вы ее прочтете.

– Зачем?!

– Раз за ней охотятся, вы должны знать, что их привлекает. Успешнее будете сопротивляться.

Наташа поколебалась, потом с неохотой признала:

– Вы правы. Извините.

– Пустяки. Это все нервы, – равнодушно отозвалась я, потому что в тот момент меня интересовала только тетрадь.

Наташа уселась на диван, я примостилась рядом и, вытянув шею, заглянула ей через плечо.

«...Тетя волнуется, от Феликса уже месяц нет известий. Утешаю ее тем, что от Макса и Николеньки писем нет еще дольше.

Сегодня утром тетя приказала подать лошадей. Ре-, шила отправиться в город, послушать, что говорят. Вернулась поздно, встревоженная. Рассказывает, в городе идут обыски, на всех углах митинги, ораторы призывают жечь усадьбы.

20 февраля 1918 г. Проснулась в великолепном настроении. Такое солнце за окном, что хотелось плакать от радости. Самым серьезным образом! Как была, в ночной рубашке кинулась к окну, но тут вошла няня и все испортила. Принялась ворчать, что стою босыми ногами на полу. Не ушла, пока не заставила меня одеться.

От Феликса целых два письма. Сообщает, что пока жив и здоров. Тетя вся светится. Я за нее рада. Хотела бы и я также получить весточку от мужа или брата. Но от Николеньки вестей нет уже три месяца, а последнее письмо от Макса получили еще летом. Не так я представляла замужнюю жизнь. Сейчас смешно вспоминать те глупые фантазии! Наивная, не знала, что нас всех ждет! А ждала война, разлука с мужем через несколько месяцев после венчания, редкие письма и бесконечное одиночество.

28 февраля 1918 г. Идут разговоры, что с германцами мы уже вовсе и не враги. Я плохо понимаю, чем это нам грозит, но может статься война наконец закончится, наши близкие вернутся домой и все будет хорошо? Дядя Миша уверяет, что хорошо уже не будет.

В газетах публикуют один декрет за другим, их так много, что это сбивает с толку. Новая власть объявила, что желающим переменить фамилию и звание надо пожаловать в городскую управу и подать прошение. Зачем? Разве можно отречься от себя?

Maman не вышла к чаю, отговорилась головной болью, но, думаю, это из-за Николеньки. Отсутствие писем сильно ее беспокоит.

Весь день мы с maman занимались хозяйством, а когда стемнело, велели заложить лошадей и отправиться к Петрищевым. Подмораживало, скрипел снег под санями. У лошадей морды покрылись инеем. А колокольчик звенел так печально! В Глебовском было тепло и уютно. В гостиной пылал камин, и вся компания собралась около него. Софья Ивановна, как всегда, мила и внимательна. Мне нравится, что у них не говорят ни о хозяйстве, ни о политике. Последнее время, куда ни приедешь, везде одни и те же разговоры, а тут беседуют исключительно об искусстве. Петрищевы им живут. Куда ни глянешь, везде картины. И не мазня доморощенных художников, и даже не работы столичных живописцев, а шедевры. По рассказам Сергея Николаевича, его прадед скупал эти полотна по всей Европе. Он был страстным ценителем прекрасного и тратил огромные деньги на произведения искусства. В Глебовском витрины забиты старинным фарфором редкой красоты, а собрание холодного оружия вообще считается уникальным. У Софьи Ивановны и Сергея Николаевича уже нет тех средств, что были у их пращура, и новых приобретений они не совершают, но то, что им досталось в наследство, хранят бережно.

6 марта 1918 г. Газеты сообщают, мы сдаем один город за другим. Армии нет... С одной стороны немцы, с другой румыны... Что происходит – непонятно. Все мои мысли заняты Максом и Николенькой. Писем по-прежнему нет. Душа изболелась, одно утешение – няня. С ней можно и поговорить, и поплакать. Maman подобных разговоров не поощряет, и, если бы я не видела, как она постарела за последние месяцы, решила бы, что ей все равно. Не все равно, просто характер не позволяет проявлять чувства на людях. Она и от меня того же требует, только я куда как слабее и от жалоб удержаться не могу.

13 марта 1918 г. К обеду приехал сосед и рассказал, что сегодня в Глебовском крестьяне постановили имение отобрать! Бедная Софья Ивановна! Бедный Сергей Николаевич! Они столько сделали для своих крестьян – и вот какова благодарность! Сразу после обеда, который затянулся из-за разговоров, мы все отправились в Глебовское. Странно, но дом изменился. Кажется, темная туча опустилась на него. Хмуро смотрят лица с фамильных портретов. Погребально стучат часы, отсчитывая последние мгновения жизни замечательного дома. На вопрос о сходе Софья Ивановна пожала плечами: «Это не только у нас, в Покровском тоже был сход. И тоже постановили громить усадьбу». – «За что нам все это?» – со слезами воскликнула тетя, a maman сердито ответила: «За чрезмерную доброту нашу!» Они с тетей родные сестры, а как непохожи!

Дома нас встретила няня, которая уже давно поставила самовар. Тетя принялась рассказывать ей о поездке в Глебовское, няня слушала и кивала. Потом мы долго толковали о происходящем и решили готовиться к обыску. Тетя уверяет, что в нашей деревне схода не будет, крестьяне нас любят, но maman непреклонна.

24 марта 1918 г. Ночью вернулся Николенька! Мы уже легли, когда в дверь постучали. Няня страшно перепугалась и умоляла не открывать. Maman даже пришлось прикрикнуть на нее, чтоб прекратила причитать. Оказалось, Николенька! Обросший, худой, в солдатской шинели. Рассказывает, что бежал из Севастополя. Там два дня шла облава на офицеров, их вылавливали по всему городу. Кого расстреливали на месте, кого топили в море. Николеньку схватили на улице и сразу потащили во двор ближайшего дома, где уже стояло в ряд несколько человек. Когда солдаты начали целиться, он подумал, все, конец. Николенька всегда был отчаянным и тут решил рискнуть в последний раз. Сорвался с места, перемахнул через забор и бросился бежать между домами. Возникла суматоха, остальные пленные тоже кинулись кто куда. Конвоиры растерялись и не сразу ринулись вдогонку. Николенька ушел. Он долго пробирался к Москве, несколько раз его едва не схватили, но, слава богу, все обошлось и он дома. Возвращение было настолько неожиданным, что я не могла с собой справиться и все время плакала. Maman, напротив, казалась спокойной. Только по тому, как она смотрела на сына, как часто касалась его, можно было догадаться, что она взволнована. Спать мы отправились под утро и только из жалости к усталому Николеньке.

3 апреля 1918 г. Николенька очень переменился. Ничто не напоминает в нем того смешливого молодого офицера, которого мы провожали на фронт. Он забрал в свое распоряжение кабинет с библиотекой и практически их не покидает. Даже обед велит приносить туда! Библиотеку у нас не любят. Слишком мрачная. Тяжелые шторы, высокие, с книгами до потолка шкафы и ужасный запах пыли. А Николенька ничего этого словно не замечает! Целыми днями роется в старых бумагах, а по вечерам сидит в темноте. Ставит на граммофон своего любимого Глинку и, не зажигая лампы, лежит на диване.

Вот и сегодня я пила чай вместе со всеми, прислушивалась к доносившейся из кабинета музыке и чувствовала себя ужасно виноватой. Неожиданно в комнату вбежала взволнованная няня и сообщила, что Глебовское реквизировано. Днем прибыли красноармейцы и арестовали хозяев. Только их увезли, как крестьяне кинулись расхищать вещи. Тащили все, что только можно было унести, даже книги! Печи топить! «А картины?» Няня отмахнулась: «Кому они нужны? Искромсали и бросили!» Я испуганно ахнула, а она на меня напустилась: «О картинах она печалится! Да там теперь одни головешки! Эти басурманы дом подожгли!» Все за столом стали сокрушаться, наперебой жалея бедных Софью Ивановну и Сергея Николаевича, как вдруг в дверях возник Николенька. С самым вызывающим видом он вдруг заявил, что Петрищевы получили то, что давно заслужили! И ему их не жаль! Мы так растерялись, даже maman, что не смогли слова в ответ сказать, а он развернулся и снова исчез. Странно все это...

17 апреля 1918 г. Сегодня арестовали Николеньку. Надо же, нашелся кто-то подлый, донес о его возвращении. Слух о том, что приехали арестовывать молодого барина, разнесся по деревне моментально, и, когда Николеньку выводили, во дворе уже стояла толпа. Все были так накалены, что, скажи он хоть слово, завязалась бы потасовка. Николенька испугался жертв и решил ехать без сопротивления. Его увезли, а крестьяне составили петицию и поехали в город его вызволять.

20 апреля 1918 г. Прошение сделало свое дело, и Николеньку освободили, правда, с условием не покидать усадьбу. Тетя ходит по дому и твердит, что крестьяне нас любят. Maman раздраженно хмурится.

После ареста Николенька стал еще мрачнее. Он то сутками не выходит из кабинета, то вдруг исчезает на весь день. Домой является под вечер, весь в грязи, и тут же запирается у себя. Я наконец не выдержала и пошла к нему. Он лежал на диване и слушал Глинку. Я села рядом, взяла за руку: «Что с тобой?» Он поднял на меня полные муки глаза: «Места себе не нахожу. Меня не покидает чувство, что здесь хуже, чем на фронте. Там ты, по крайней мере, знал, кто враг. А здесь нет врага и ты не знаешь, что будет завтра». Я слушала и молчала. Утешить его было нечем. У самой на душе не лучше...

22 апреля 1918 г. Сегодня Николенька ездил в город. Воинская повинность отменена, все военные должны получить бумагу об отчислении от службы. Домой он вернулся белый от гнева. Начал рассказывать: «Мне выдали справку, что я уволен. Все, больше Родина во мне не нуждается! Взял я эту бумажку и подумал: не о таком окончании службы я мечтал, сидя на передовой в окопах. Нет, не о такой! Я думал, мы будем возвращаться с победой. Полки стройными рядами, с реющими знаменами торжественно войдут в город. Нас станут приветствовать люди. Они будут нам улыбаться, а над головой будет стелиться малиновый звон колоколов... А что оказалось на деле? Одним росчерком пера меня из защитника Отечества превратили в его врага! Меня заставили стыдиться своей офицерской формы, отобрали погоны и ордена, а взамен выдали нелепую бумажку. На улице каждый встречный провожает меня враждебным взглядом. Офицер! Враг! Бей его! Вот она благодарность Родины, за которую я честно проливал кровь!» Последние слова Николенька буквально кричал, выплескивая наружу накопившиеся боль и обиду. Это был вопль души, а я, ошеломленная, не знала, как ему помочь. Хотелось кинуться, утешить, но я понимала, что слова в тот момент казались лишними. Maman тоже хранила молчание, сидела в кресле, привычно держа спину, но бледность лица выдавала ее волнение. А Николенька, вдруг устыдившись собственной слабости, замолчал. Когда тишина стала совсем уж невыносимой, брат устало сказал: «Немцы наступают. Ждать их прихода я не намерен. Лучше уехать». – «Куда?» Голос maman звучал почти безразлично, но я слишком хорошо ее знала, чтобы в это поверить. «Буду пробираться на юг, там сейчас много русских офицеров.

24 апреля 1918 г. Сегодня явились из города национализировать имение. Новым управляющим назначен писарь из городской управы. Ни Николенька, ни maman не вышли, пришлось мне. Странный, нервный человечек. Не успел увидеть меня, как стал кричать. Я попросила документ, удостоверяющий его полномочия. Такового не оказалось, и я ключей не дала. Он принялся угрожать революционным трибуналом за саботаж, но я твердо стояла на своем, и он в конце концов уехал, пообещав вернуться с солдатами. Крестьяне услыхали о национализации и собрались во дворе на митинг. Требуют все немедленно разделить. Я, конечно, объяснила, что имение грабить нельзя, а они мне: «Это, барышня, не грабеж. Имущество у вас все равно отберут, так, чем городским отдавать, мы лучше его себе заберем». Так ни в чем их и не убедив, я вернулась в дом. Магпап и Николеньку нашла стоящими у окна. «Все слышали? – спросила я, без сил падая на кушетку. – Не сегодня, так завтра усадьба будет «экспроприирована» вместе с личными вещами». – «Все правильно! Нагими пришли мы в этот мир, такими и уйдем!» – горько рассмеялся Николенька. A maman, до того молча смотревшая в окно, повернулась в нашу сторону и приказала: «Николай, пройдем в кабинет. Нам надо поговорить. А ты, Мария, отправляйся к себе наверх».

Мы с детства привыкли безоговорочно ей подчиняться, неудивительно, что я поднялась и покорно покинула гостиную. Однако повиновение вовсе не означало согласие. Я догадывалась, речь пойдет о нашем будущем, и то, что меня до обсуждения не допустили, больно задело. Как со сходом разбираться, так я взрослая, а как мое же будущее обсуждать, так без тебя обойдемся! Несмотря на запрет, я не смогла усидеть в своей комнате. Выскользнув в коридор, на цыпочках пробежала до лестницы. Из боязни, что меня заметят, к перилам подходить не стала. Довольно долго стояла тишина, потом захлопали двери, послышался голос брата: «Не беспокойтесь, я скоро». Недоумевая, куда это он собрался на ночь глядя и почему покидает дом через боковую дверь, я кинулась к перилам. Брата увидеть не успела, зато разглядела maman. С озабоченным лицом она быстрым шагом пересекла вестибюль и скрылась из виду. Что-то происходило! Преисполнившись решимости все узнать, я сбежала вниз.

В кабинете было сумрачно, лампа горела только на столе. Усевшись в кресло сбоку от двери, я приготовилась ждать. Николенька явился, когда часы пробили одиннадцать. Увидев меня, он удивленно поднял бровь: «Ты что тут делаешь?» – «Что происходит?» – сердито поинтересовалась я, вскакивая с кресла. Николенька пожал плечами: «Не понимаю, о чем ты». – «О ваших с maman секретах! О чем вы без меня шептались?» – «Побойся Бога, Мари! Никаких секретов. Имение отбирают, maman обеспокоена будущим... Обсуждали отъезд в Москву». – «И поэтому ты ночью уходишь из дома! Где ты был?» – «В парке. Голова разболелась от духоты, и я вышел подышать воздухом». Его равнодушный тон меня возмутил: «Ты мне тоже не доверяешь? Ладно maman, она привыкла считать меня маленькой, но ты!» Я чуть не плакала от обиды, а Николенька взял мои руки в свои, крепко сжал их и с расстановкой произнес: «Я тебе доверяю. Полностью! Хочешь, докажу?» Я торопливо кивнула. Николенька оглянулся на дверь и понизил голос до шепота: «Это действительно важная вещь. Настоящая тайна. Под нашим домом есть подземный ход!» – «Откуда ты знаешь?!» – «В старых бумагах прочитал. Мы никогда не интересовались, что хранится в библиотеке, а там, между прочим, встречаются очень любопытные документы. Я, к примеру, нашел тетрадь нашего дальнего родственника Захара Говорова, где все это описано». – «Так вот где ты целыми днями пропадал и потом возвращался такой грязный! Ты лазил под землю!» – ахнула я. Николенька в знак согласия многозначительно кивнул. Боясь услышать отрицательный ответ, я умоляюще спросила: «Ну хоть что-то ты там нашел?» – «Хоть что-то»! – шепотом передразнил он меня. – Там клад! Ценности необычайной!» Даже в полумраке было видно, как смеются его глаза. Сообразив, что он все сочинил, чтобы меня подразнить, я выкрикнула: «Издеваешься?» – и, оттолкнув его в сторону, выскочила за дверь.