Текст книги "Рождение волшебницы"

Автор книги: Валентин Маслюков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 94 страниц) [доступный отрывок для чтения: 38 страниц]

Молодец кивнул, а Фелиса, напротив, вцепилась в Золотинку разъяренной кошкой. Лицо ее исказилось, опять в нем появилось нечто безумное, и Золотинка, не переставая говорить, с усилием отдирала со своих запястий, с шеи своей, с плеча тонкие, но необыкновенно цепкие с острыми обломанными ногтями пальцы. Фелиса продолжала биться на руках у дядьки, так что впечатлительный малый старался и дышать в сторону, чтобы не обеспокоить. Увы, несчастная успокоилась не раньше, чем поймала Золотинку. Всхлипнула всем ртом и затихла, когда ощутила в судорожно стиснутой руке палец волшебницы.

Так они и шли втроем, сцепившись. Неровно пробитые в известковых скалах повороты заставляли их сбиваться с шага. Чтобы не тесниться, молодец с Фелисой на руках пробирался самой обочиной, по каменистой осыпи, оставляя Золотинке середину тропы.

По петляющим норам, все время под уклон, они спустились в довольно высокую, частью выправленную каменотесами пещеру. Золотинка помнила здесь провал под крышкой из толстых кованных прутьев. Сюда и повел тюремщик.

– Поглум! – крикнула Золотинка в колодец, пугая Фелису. – Это я! Я вернулась и пришла за тобой.

Карась отомкнул замок и вернул ключи ветерану, который таскал корзину. Творило – крышка – внушительно лязгнуло. Медведь не откликался.

– Дурит, – пожал плечами тюремный сторож. – Даром, что ли, мы его сюда посадили?..

Фелиса висла на Золотинке, не пуская ее к дыре, оттягивая свое божество от опасности.

А тут тело дворецкого обнаружило беспокойство, скатилось с двери на пол и, очутившись на карачках перед провалом, взревело пьяным дуром:

– Поглум! При-ишли по твою душу! Вылазь, зверская ты образина!

– Зи-на-зи-на-зи-на… – удвоило насмешку эхо.

Довольно постигнув обидчивый нрав голубого медведя, Золотинка взбеленилась от такого невежества.

– Что вы несете, Дракула! – крикнула она, продолжая молчаливую борьбу с Фелисой. – Не нужно!

Деятельный не к месте дворецкий, мотаясь над пустотой колодца, вдруг сверкнул башмаками и низринулся в дыру без остатка. Мгновение полета – он приглушенно шмякнулся, и раздался негодующий рык. Застыли искаженные лица. Зверский рев метался под сводами пещеры. Золотинка сжала в объятиях Фелису, крепким поцелуем пытаясь уберечь ее от нового обморока. Наконец, не ведая, кого спасать, Золотинка безжалостно оттолкнула девушку и бросилась к колодцу:

– Поглум! – надсаживаясь, закричала она в провал. – Не тронь Дракулу! Он нечаянно. Это я, Машенька! Слышишь?..

– А кто заманил меня в эту дыру? – с неподдельной яростью взревел колодец.

– Я что ли?!

И самое ужасное, что Дракула, как свалился, так и не пикнул, даже не застонал. Не свернул ли он себе шею?

Между тем темные ресницы Фелисы бессильно пали – она опять ускользала. Отзывчивый малый, что нянькался с девушкой, не умея помочь беде, запахивал на ней плащ поплотнее и тихонько дул в лицо. Прикосновение Золотинки могло бы вернуть Фелису к жизни, но как оставить Дракулу?

– Поглум, милый, хороший! Подними, пожалуйста, Дракулу наверх! – она склонилась к дыре.

– Ага! – пробурчало глубокое чрево колодца. – Вот как ты заговорила!

– Сказать, что я тебя люблю?

– Не трудись! – прогудел колодец. – И если ты посмеешь сюда упасть… О-о!

– Ладно, ты считаешь, что Маша – предательница! – горячо заговорила Золотинка. – Пусть! А тот огромный, у кого лапы, как два дерева, и кто этими лапищами посадил маленькую Машу в железки, тот не предатель. Допустим. Пусть. Я согласна! – (Внизу что-то глухо закряхтело.) – Но объясни мне, Поглум… не беспокойся, не буду называть тебя милым, если это тебе так неприятно! – (Внизу нечто напоминающее кузнечные мехи вздохнуло.) – Объясни мне только, какое предательство совершил человек, что нечаянно свалился в яму, на дне которой имел неосторожность сидеть медведь? Если он и совершил преступление, оно называется иначе. Подбери другое слово!

– Пьянство? – предположил голос внизу.

– Правильно! – сказала Золотинка. – Сейчас же подними Дракулу наверх, если ты так все хорошо понимаешь. – И коварно добавила: – Я надеюсь, ты сумеешь подняться?

После некоторого промежутка голос внизу промямлил не без замешательства:

– Стоит ли возиться? Я тебе скажу, не обрадуешься. Твой приятель, видишь ли, плохо уцелел. Подниму я тебе эту падаль! Поглумы дохлятины не едят.

Зашуршало, послышался скрежет когтей о камни. Сам собой раздался неплотный круг ратников, и прежде всех попятился к выходу из пещеры тюремщик, его вовремя придержали, не давая улизнуть. Возле колодца осталась Золотинка да бездыханная Фелиса, верный дядька держал ее голову на коленях. Когда над обрезом дыры появился чуткий нос, а затем выросла треугольная голова и глянула окрест умными глазками, дядька склонился над девушкой, заслоняя ее от страшного видения.

Укрепившись внутри колодца, Поглум поднял Дракулу и довольно небрежно швырнул на пол. Перекинувшись с живота на спину, мертвое тело дворецкого зевнуло и принялось укладываться, отыскивая положение поудобнее. Добросовестный Поглум так и онемел. Хилок Дракула всхрапнул, сипло потянул носом. Благостное выражение предательской рожи указывало, что падение на мохнатого медведя не произвело на дворецкого особенного впечатления.

– Поглум! – повернулась Золотинка. – Рукосил бежал, и его нет. Тут такое творится! На тебя вся надежда!

– Рукосил бежал? – недоверчиво переспросил Поглум, сразу уловив главное. – Хм! Говори еще!

– Его постигла ужасная беда! – сразу откликнулась Золотинка. – Он потерял свой волшебный перстень. Разбежались слуги. Он обратился в дряхлую беспомощную развалину, которую никто не хочет признавать!

– Стой, подожди… Но он жив?

– Одной ногой в могиле!

– Только одной? – засомневался Поглум.

Под эти удивительные речи очнулся Дракула, и хотя не встал, сонной своей повадке не изменил, но приоткрыл один глаз и лежал, осмысленно вслушиваясь.

– Та-ак… – озирался медведь, не в силах вместить в себя поразительные известия. – А это кто? – обнаружил он Фелису, которую придерживал на коленях ратник.

– Это Фелиса. Она слабенькая.

– Она слабенькая? – заинтересовался Поглум. Подтянул зад на обочину колодца, уселся и, подперши челюсть, задумался, как совершенно вольный, свободно расположившийся в свое удовольствие медведь.

Золотинка поцеловала приоткрытые губы Фелисы. Сразу она ощутила по безвольному телу ответный ток, веки дрогнули. Не открывая еще глаза, девушка припала к Золотинке горячим ртом и, слабо содрогнувшись, очнулась по эту сторону действительности.

– А она хорошенькая! – поделился своими наблюдениями Поглум.

– Дуралей! – неожиданно взвилась Золотинка. – Красавица, каких свет не видывал! Писаная красавица!

– Она писаная красавица? – усомнился косолапый.

– А ты думал!

Кажется, это было ему внове. Поглум, разумеется, видел Фелису и прежде, но никогда не рассматривал ее с этой точки зрения. И вообще не рассматривал ее никак, поскольку Поглумы из рода Поглумов дохлятины не едят. Но теперь это была не дохлятина, это было живое, трепетное существо с влажным блеском в глазах и… и слабенькое. Повернувши толстую шею, Поглум посмотрел немигающими глазками на Золотинку, снова обратил взыскующий взор на Фелису, к Золотинке вернулся… и остановился на Фелисе.

– Но ведь это ж не Маша? – молвил он не совсем уверенно, словно не прочь был бы встретить и возражение.

«Ага! Предатель! – сообразила Золотинка. – Вот кто предатель и перебежчик!»

– Она лучше Маши! – выпалила Золотинка с гневом.

– И умеет печь пирожки?

– Мм… – смутилась Золотинка, коварство которой не простиралось, однако, так далеко, чтобы обманывать доверчивого медведя в этом важном, основополагающем, можно сказать, вопросе. – Мм… Я думаю, она научится… если ты возьмешься расковать узников и вообще пойдешь с нами.

Предатель, еще раз подумала Золотинка. Между тем она прикрывала Фелису от медведя, который сосал лапу и преглупо ухмылялся. Она придерживала девушку, ожидая, когда пройдет болезненный трепет, и шепнула:

– С нами Поглум. Просто большой медведь. Насколько большой, настолько и добродушный. Он твой друг.

Фелиса поверила. Она принимала наставления волшебницы с безотчетной доверчивостью ребенка.

– Дай ему руку, – тихо сказала Золотинка. А сама подумала: неужто даст?

Нечто похожее на страх шевельнулось в душе, когда Золотинка вновь убедилась, в какой чудовищной зависимости находится от нее это хрупкое чудное существо, непрочно еще утвердившееся по эту сторону действительности. Фелиса не колебалась, не было ни малейшего зазора между словами Золотинки и ответным побуждением. Неопределенно улыбаясь, как ребенок, который испытывает незнакомое удовольствие, девушка потянулась к голубому страшилищу. Предательская ухмылка кривила медвежью пасть.

– Слабенькая… Я возьму ее на руки! – произнес он как бы между прочим.

– Нет уж! – резко возразила Золотинка. – Освободи узников! Твое дело освободить узников.

Оставив руку в лапах медведя, Фелиса обратила к Золотинке полные доверия глаза, и в лице ее разлился покой.

– Она хочет, чтобы прежде всего ты занялся узниками. Разбей цепи и всех выпусти. Потом она объяснит тебе остальное, – добавила Золотинка, подметив, что медведь колеблется. – Освободи узников, слышишь? Всех – на свободу!

– Да-да, – туманно согласилась Фелиса. На Поглума она не глянула и, кажется, не твердо сознавала его присутствие.

Обратно отправились прежним порядком: Фелиса на руках у дядьки, Золотинка рядом с Фелисой, Дракула на двери.

Поглум присмотрел камень не многим меньше своей головы и ушел вперед вместе с тюремным сторожем и факельщиком. Раскатился, отдаваясь в извилистых норах, грохот. Могучий медведь бил цепи, плющил и разрывал – хватало одного-двух ударов.

Можно было, однако, заметить, что освобожденные от оков узники встречаются гораздо реже, чем следовало бы ожидать. Да и те, что попадались, в неком душевном оцепенении топтались возле своих углов, с потерянным видом ощупывали стены и оглядывались. Казалось, они не знали, что делать со своей свободой. Захваченные светом факела, они жмурились и вовсе уже теряли остатки сообразительности.

– Идите за мной! Я выведу всех на волю! Вы свободны! – кричала Золотинка и тем только оглушала несчастных.

Когда она смолкла, различила смутивший ее гомон. Его не могли породить все раскованные узники вместе взятые, даже если бы Поглум умудрился согнать их всех… А мог ведь и умудриться! Нехорошее подозрение сразу обратилось уверенностью. Прихватив лишь одного факельщика, Золотинка рванулась и побежала, оставляя за собой душераздирающий крик Фелисы.

В подземном покое, где были решетчатые загородки, смятенному взору ее предстало жуткое зрелище. Поглум выталкивал из тюрьмы Рукосиловых ратников. Уставив поперек прохода толстый железный шест как упор, медведь давил несколько десятков человек сразу, всю сбившуюся перед лестницей толпу. Раскрытые настежь в рассветную муть воротца над плотно придавленными друг к другу головами казались узкими – как недостижимые двери рая. С непостижимой силой медведь приминал, уплотнял, про-о-ода-а-авливал по проходу месиво ревущего народа. Онемелые в удушье лица, выпученные глаза, разинутые без крика рты… И явные мертвяки, уже посиневшие, стояли торчком среди еще живых. Лишь кое-где в пустых клетки по бокам прохода шатались в корчах, валились на пол выпавшие из давки счастливцы.

– С ума сошел! – взвизгнула Золотинка и потеряла голос. – Стой! – сипела она, наскакивая на необъятный, напруженный усилием зад.

Поглум мотнул головой, но Золотинку признал и не лягнулся, чего достаточно было бы, чтобы утихомирить ее навсегда.

– Со-оба-аки… не хотят… на свободу… – просипел он сдавленным голосом.

Стонущий хрип полумертвых людей доводил Золотинку до умопомрачения, и она колотила кулаками мягкий меховой бок.

– Это люди Рукосила! Куда! Их не надо освобождать!

Поглум приостановился, ослабил напор и вовсе убрал кол.

– Как? – сказал он. – Разве не надо?

Некоторое время толпа оставалась в неподвижности. Потом задний ряд едва ли не весь целиком рухнул, на него другие – толпа начала раздаваться, как бы разбухать, роняя из себя придушенных и раздавленных.

– Как же это?.. Что?.. – закряхтел Поглум, устраиваясь задом на пол. – Зря освобождал, выходит? – Пытаясь скрыть смущение, он сунул кол за плечо, чтобы почесаться. Десятипудовый шест, едва умещавшийся в проходе, мазнул шатавшегося за спиной медведя доходягу – тот шлепнулся наземь без стона. – Видишь ли… – миролюбиво продолжал Поглум, – они не хотели выходить из клеток – я рявкнул… А во дворе стража – не пустим… Так вот оно все… да… А где Маша-то? – он беспокойно оглянулся в темноту.

– Маша велела передать, – сквозь зубы сказала Золотинка, – что ты свинья! Не медведь ты, а свинья! Тупое чудовище! Гора мяса и горошина мозгов!

Поглум хлопал глазами.

– Ты так брани-ишься… – протянул он с укоризненным удивлением.

Освобожденный от медвежьего усердия народ, кто владел ногами, спешил убраться. Прихрамывая, а то и на карачках люди шли, позли, карабкались по лестнице к выходу, теснились в воротцах, торопясь избыть этот страшный сон.

– Вот что, – решила Золотинка, – никуда от меня не отходи и не смей никого трогать.

– А если он сам меня тронет?

– Терпи. Иди за мной! – прошипела она, направляясь к выходу.

Несколько опамятовавшись, Золотинка заподозрила в этом жутком недоразумении блудливую руку Карася, который если и не прямо направлял усердие Поглума, то присутствовал при его безумствах как сочувствующий зритель. Карась исчез. Во дворе все смешалось. Сторонники Рукосила расползались, и их было больше, чем курников, которые пребывали в замешательстве, лишенные представления о том, что произошло и происходит.

Виноватый Поглум тащился позади Золотинки, а потом отстал. Когда он появился в караульне, узники и охрана, не чинясь между собой, без разбору хлынули вон, оставляя в распоряжении зверя столько пространства, сколько должно было ему хватить для любых проявлений разнузданного нрава.

И Поглум не замедлил его выказать. Не рассчитанная на размеры голубого медведя сторожка затрещала, когда он сунулся в дверь и застрял плечами. Он наддал… И под грохот рухнувших стен вышел на волю, унося на голове крышу, а на плечах одверье.

Золотинка поджидала его у костра, откуда бежали все, способные унести ноги.

– Так-то ты терпишь? – встретила она медведя.

– А что? – затравленно спросил Поглум, озираясь и скидывая с себя обломки брусьев.

Рассвет окрасил небо в пронзительные тона, и повсюду проступили следы ночного погрома. Однако крепость стояла незыблемо, не понесли урона сложенные из камня стены; разгром, постигший все преходящее, уже не производил подавляющего впечатления, как в темноте ночи. Побитые градом лошади среди разваленных повозок, неубранные тела мертвых словно бы стали меньше, незначительней в виду громады нового дня. Все тот же без перемены ветер, свистевший в худых крышах, затянул половину небосвода иссиня-черной клубящейся тучей, рыхлый испод которой пронизывали лучи восходящего светила.

– Не хватило бы градом, – заметил кто-то из стражников.

Сыпануло сухим листом – ничего похожего на град, на его жестко вычерченные, косо упавшие столбы, которые подпирают тучу. Пожухлая листва вперемешку с обломками веток, кусочками коры – всякий древесный дрязг в мутном замедленном падении.

– Едулопы, – приглушенно прогудел Поглум.

Золотинка обернулась:

– Ты откуда знаешь?

– Бабушка сказки рассказывала, – пробормотал Поглум, вперив пристальный взгляд в неуклонно растущую тучу.

Ближе к земле едулопы растеряли сходство с листвой. Они уже не кружились вихрями, а тяжеловесно падали. Раздались разрозненные хлопки.

– Поглум, это опасно? Кто такие? Что это – едулопы? – говорила Золотинка, тревожно озираясь.

– Во всяком случае, бабушка никогда не поминала, чтобы едулопы шли на засолку, – мрачно отвечал Поглум.

Вдруг – все равно вдруг! – прямиком с поднебесья увесистый едулоп угодил в середину обширного кострища. Ухнул – пригасший костер полыхнул клубами горячего пепла, так что и Золотинка, и Поглум отпрянули. То, что билось в жарких углях, съежилось и затихло. Густо оседающий пепел покрывал место самосожжения седым саваном.

На грязную мостовую под ноги приглушенно хлопнулась голова. Не треснула – хотя с мгновенным содроганием Золотинка успела пережить это в воображении, – а смялась с невозможной гримасой и упруго подскочила, расправившись чертами лица, и распахнула глаза. Переворачиваясь, ударяясь о камни густыми рыжими патлами, а то и прямо носом, который каждый раз плющился, голова скакала, успевая при этом, к ужасу Золотинки, зыркать по сторонам. На месте шеи, где следовало ожидать хаос перерубленных, хлещущих горячей кровью жил, бледнела землистая кожица. Заскочив на обод колеса, башка прыгнула еще выше и сквозь изорванную градом рогожу провалилась в кибитку.

Падали руки и ноги, ягодицы, ступни, носы, пальцы, уши. Жестко хлестнуло костяным градом зубов. Шлепнулся Золотинке в щеку и отскочил совершенно круглый, с жемчужным отливом, глаз, пал на мостовую, и без промедления был раздавлен рухнувшим на него с неба безобразным комом зеленоватого мяса – брызнул.

Омерзительный озноб заставлял Золотинку отряхиваться от воображаемых прикосновений, шарахаться, чтобы избежать падающей, летящей по небу косяками нечисти. То же самое происходило по всему двору. Едва вырвавшиеся из тюрьмы послужильцы Рукосила оказались готовы к отвратительной напасти не больше курников – в благоустроенных странах никто прежде и слыхом не слыхивал ни о каких едулопах.

Подобравшаяся низом рука хватила Золотинку за щиколотку. Девушка со вскриком брыкнулась, пытаясь вырваться, прежде чем осознала, что за капкан ее ухватил. Три разномастных руки неравной величины и сложения срослись плечевым поясом. В бугристом сплетении невозможно было заподозрить даже подобия головы, однако стояло торчком ухо и пузырился прилепленный по-рачьи глаз. Паук держал Золотинку цепким захватом одной руки, другая шарила в воздухе, хватая пустоту, а третья конечность тянула в сторону, шкрябая по неровностям мостовой.

Растерянно подвывая, Золотинка приплясывала и судорожно дергала широко раскиданную тройчатку. При этом частью сознания она отмечала беспрестанную самовозню: паучьи руки смещались одна относительно другой, от тряски свалился глаз и устроился в кожистой впадине, ухо сползало, отыскивая более естественное положение. В горсти третьей конечности появились собранные на мостовой зубы, они расползались по руке, как крупные жуки, и, не находя себе лучшего применения, начинали пристраиваться на кончиках пальцев, образуя чудовищный орган: руку-пасть.

– Поглум! – вскричала Золотинка, изнемогая. – Поглум!

Голубой медведь не исчез. Он высился среди всеобщего безобразия, как снежная гора над взбаламученной ненастьем равниной. И с замечательным достоинством озирался, приглядывался к дальнему концу площади, где очень уж верезжала женщина, и обращал изучающий взор на мучения Золотинки, чтобы завести потом глаза вверх, уставив их на крутую кровлю крыши – там, цепляясь за обнаженные стропила, копошились мелкие и крупные уроды. Потом, задержавшись внимательным взглядом на снабженной отростками рук голове, что раскачивалась на оборванном оконном ставне, Поглум поднимал нос к мрачно клубящимся тучам и в полном соответствии с худшими своими опасениями убеждался, что зловещий листопад продолжается без перемены. Долго-долго, не выражая чувств, разглядывал он вихри желто-зеленого мусора.

– Поглум! На помощь! – взывала Золотинка, теряя силы.

– Я терплю! – обронил тот, не оглянувшись. – Ты сказала терпеть, и я терплю.

По горбатой спине медведя, хватаясь за шерсть, поднимался довольно развитый урод, который состоял из поджарых ягодиц с посаженной на них головой, непарных рук и одной густо поросшей волосами ноги с толстыми, как колода, икрами. Не находя себя иного дела, нога часто лягала медведя, тот поеживался и терпел. Но когда предприимчивый не по разуму едулоп свел руки на необъятной шее и вознамерился душить, терпение Поглума лопнуло, и он, вызверившись, прихлопнул уродца, как надоедливое насекомое. Брызнула буро-зеленая тина, медведь брезгливо стряхнул раздавленные остатки нечисти.

Между тем Золотинка упала. В единоборстве с пауком она не остереглась другого свалившегося с небес выродка: то была одиночная рука, и цепкая тварь замкнула ей горло. Паук же нащупал другую ногу, и скованная Золотинка рухнула. Через мгновение Поглум разломил в плече едулопа, севшего ей на шею клещом, и Золотинка обнаружила над собой голубую морду.

– Мир, – сказал он.

– Мир, – торопливо согласилась она. Медведь тронул когтями щеку, на который висели ошметки раздавленной гадины, и Золотинка, внезапно подхваченная, вознеслась в теплых объятиях высоко-высоко над головами людей – Поглум поднялся в рост.

– Бей их, ребята, в хвост и в гриву! Где наша не пропадала! – метались сиплые от возбуждения крики. – Двум смертям не бывать!

Произошла разительная перемена. Поветрие единого чувства вернуло людям отшибленную волю. У большинства не было настоящего оружия, и в ход пошло дреколье – обломки брусьев, оглобли, доски. Выродки ответили недружным воем, который перемежался злобным шакальим тявканьем.

Но Золотинка в объятиях Поглума видела над собой грозовой испод неба, из которого по-прежнему падала живая труха. За первым порывом мелочи сыпались уже и туловища. Едулопы заселили крыши, там обретались взрослые, почти законченные особи. Золотинка приметила поднявшуюся на ноги тварь – полное подобие человека, единственным недостатком которого являлось отсутствие головы. А с неба летели все новые и новые россыпи готовой к мерзкому соитию нечисти.

– Укройся в подземелье, пока я не управлюсь, – сказал Поглум.

Золотинка не нашла возражений, хотя с близким к отчаянию беспокойством помнила, что даром теряет время: мгновение уходит за мгновением, и каждое мгновение – это муки Юлия.

И она никак не предполагала, что Поглум замурует ее в темнице. Раскидав ногами завал, он шире открыл воротца, чтобы впустить Золотинку, а потом принялся засыпать вход обломками разрушенной сторожки. Оказавшись на лестнице в темноте, она услышала частый грохот, щель между створами исчезла под грудами каменного и деревянного мусора.

Поглум усердствовал. Он засыпал ворота с верхом, так что и следов не оставалось, а потом кинул сюда же дохлого едулопа. Уродец наскочил на него со всех ног – их насчитывалось четыре – и очутился с переломленным хребтом в общей куче. Медведь, расправив плечи, оглядел результат:

– Та-ак…

Золотинка же, очутившись во тьме, прислушивалась. Под сводами неопределенно простиравшегося покоя шелестели вздохи и стоны. Где-то в недрах мрака родилось бормотание и – жуткий вопль. Шум, словно кто-то перекатывался по полу, вскрики.

– Ратуйте, люди добрые! – взывал знакомый как будто голос. – Ой, мамочки, кто-нибудь! Боже ж мой! Род всеблагой!

Когда в поднятой руке Золотинки зажегся красный перстень, можно было разглядеть пустые клетки с распахнутыми вразнобой решетчатыми дверями, людей – какие лежали, какие жались к стенам и загородкам… Она сбежала вниз к Дракуле. Ошеломленный до заикания, откинув в ужасе голову и задрав бороду, тот сидел в дальнем конце прохода возле положенной на пол двери.

– Царевна-принцесса, – жалко пробормотал он. – Милая царевна, я напился до чертиков.

В руках Дракулы тормошилась голень, имеющая на коленном суставе два уха. И здесь же, на колене, как на голове, кривлялся зубастый рот, голень повизгивала и потявкивала. Кровавый синяк на щеке, подозрительно напоминавший поцелуй, говорил о происхождении безмерного испуга в глазах дворецкого. И он совершенно протрезвел.

– Дракула, это едулоп. Его нужно мм… прихлопнуть.

– Тогда отвернитесь, царевна, – молвил благовоспитанный дворецкий. – Я сейчас это сделаю.

Она отвернулась. Что-то вякнуло с хрустом. Покосившись, она увидела забрызганные тиной прутья решетки, при последнем издыхании корчилась расшибленная голень.

– Фелиса! – крикнула Золотинка, озираясь.

Никто не отзывался и потом, когда она снова и снова начинала кричать.

Дракула ничего не мог сообщить о Фелисе. С некоторым замешательством он обнаружил на расстоянии вытянутой руки корзину с ключами, которые признал за свои.

– Вы можете вывести меня отсюда? – спросила Золотинка. – Мне нужно в книгохранилище Рукосила.

– Недостаток скромности – это недостаток ума, – отметил Дракула, с несколько преувеличенным изумлением перебирая собранные на связки ключи. – Однако, имея полный набор ключей, я могу вывести вас отсюда. Не думаю, чтобы такое утверждение было большой нескромностью с моей стороны. Да, царевна-принцесса, могу!

Не прошли они и двадцати шагов, углубляясь в подземелье, как наткнулись на человека – все тот же молчаливый дядька с укутанной Фелисой на руках.

– Бьется, – с глухим отчаянием произнес парень, показывая расцарапанную щеку.

Он опустил руки, выражая тем самым полный отказ от защиты.

– Фелиса, – позвала Золотинка, – это я. Помнишь? У меня золотые волосы. Я тебя поцелую.

Безумная насторожилась, отстранившись. Неловкий смазанный поцелуй волшебницы не привел девушку в чувство. Что-то было утрачено. И теперь уж образумить Фелису наново, догадывалась Золотинка, будет труднее, чем в первый раз. Вот результат торопливого, на бегу, волшебства. Расстроенная Золотинка все же потянулась к Фелисе, чтобы обнять… Девушка встретила ее хлестким ударом ладони и вскочила. Золотинка отпрянула, щека горела. Потупившись, парень поднял соскользнувший плащ и укрыл сумасшедшую.

– Не покидай ее, – сказала Золотинка стражнику. – Ждите Поглума.

Углубляясь в путаницу боковых ответвлений, принцесса-царевна с дворецким вступили в область глухой тишины, где не было даже крыс и не капала, просачиваясь через неровные своды, вода. Они отперли преграждавшую ход решетку, а за ней вторую. Но сам перелаз из одного подземелья в другое выглядел по-иному: заделанная в стену плита, на которой висел полурассыпавшийся скелет.

– Для отводу глаз, – пояснил Дракула, со скрипом выворачивая из плиты основание кольца. Под железным кольцом, зажимавшем обломленные кости скелета, открылась потайная скважина замка. – Посветите, царевна… светите лучше… У вас есть оружие? Где же ваш искрень?

– Искрень я потеряла, – призналась она.

– Вот как? – молвил он, изумляясь. – В пользу кого, простите?

– Просто потеряла.

Упираясь ногой в стену, дворецкий растворил неподатливую дверь и церемонно пропустил вперед девушку – во мрак и неизвестность. Потом они достигли другой потайной двери, миновав которую, уперлись в бок необъятных размеров бочки. Ее поставили здесь с тем же умыслом, с каким повесили на предыдущей двери скелет. Между гладкими клепками бочки и стеной остался тесный, протиснуться боком, лаз.

Это был подвал черной кухни, и его заполняли крикливые голоса, под заросшим плесенью потолком стлался блеклый свет. Золотинка ступила в воду и, выбравшись на простор, поняла, что промочила ноги в вине. Темная жидкость хлестала из выбитых затычек, какие-то безликие тени, шаткие и шумливые, хлебали пенистую влагу, подставляя рот. В конце подвала, миновав короткую лестницу, она отобрала у глупо хихикающей женщины платок и закуталась по самые брови, чтобы не сверкать зря золотом.

Особой надобности таиться, впрочем, и не было. В кухне, представлявшей собой очень высокое и очень длинное помещение с бойницами окон по одну сторону, царила суматоха. Повара, поварята, судомойки поспешно закладывали окна скамьями, поленьями дров – чем попало. Гурьба кухонной прислуги, вооружившись вертелами и тяжелыми черпаками, суетилась вокруг извивавшегося на полу едулопа. Опасность представляли не только окна, но и все четыре огромных очага. Едулопы валились в дымоходы. Их давили прямо в золе, сокрушали столом, как тараном, и насмерть забивали грязными котелками.

Счастливо избегая недоразумений с людьми и столкновений с едулопами, Золотинка с Дракулой проследовали чередой коридоров. Миновали захламленные чуланы, склады, амбары. Они отпирали и с особым удовлетворением запирали за собой двери. Выходили из шкафов, поднимались по узким винтовым лестницам и снова куда-то спускались через откинутые в полу творила. Наконец, добрую долю часа спустя они проникли в Старые палаты – самое большое здание замка на верхнем северо-западном углу горы.

В пустынном покое, заставленном разновысокими колоннами и арками, по боковым приделам лежал нетронутый с ночи мрак. Настоявшаяся долгим безлюдьем тишина обязывала к шепоту.

– Мы у цели, – негромко сказал дворецкий.

– Кто-то идет, – прошептала в ответ Золотинка.

Отчетливо определились шаги. Сквозивший откуда-то сверху свет едва достигал пола. Напряженный взгляд выхватывал колонну с фигурами святых на капители, то приземистые, то взлетающие дуги сводов, и своды над сводами – колонны второго яруса, зависшую в пустоте балюстраду, обозначенное туманным столбом света окно…

Только что запертая дворецким дверь содрогнулась, и отскочил запор. Порывай распахнул расщепленную дверь и вошел, не теряя мерности шага. Медное тело его со сплющенной головой едва ли не сверху донизу залито было буро-зеленой жижей. Медный истукан остановился, чтобы достать письмо, сложенный вчетверо лист, и протянул его по назначению.

– Ага! – молвила Золотинка, разворачивая письмо Рукосила. – Спасибо.

Порывай молчал – болван болваном. Дракула ушел в тень и не выдавал себя.

Несколько заваливающихся строчек были исполнены невозможным прыгающим почерком. Почерк глубоко больного или рехнувшегося человека: ломаные буквы не держали равнения, то сливались в лихорадочной давке, то разнузданно разбегались. Само же послание не содержало в себе ничего важного или хотя бы внятного. Лжевидохин бессвязно и грубо бранился. Не было ни обращения, ни подписи.

Медный болван надежно хранил в груди (вряд ли он пользовался для этой цели исковерканной головой!) тайну своих скитаний между повредившимся в уме хозяином и потерявшейся в недрах замка Золотинкой. Как он ее нашел? Почему Лжевидохин не использовал болвана ни в каком ином деле, кроме как в бесцельном хождении взад-вперед?

– Ладно, – пробормотала она, мало что соображая. – Идем со мной. Там получишь ответ.

Выплыл из-за колонны Дракула. Он шевелил губами, без слов, одной мимикой, умоляя спутницу не тащить истукана за собой.

– Да-да! – кивнула Золотинка, не вдаваясь в бессловесные кривляния. – Да, Дракула, вы тоже мне нужны. Идемте.

– Охотно, – сказал тот, оставив трусливые ужимки, как только обнаружил их бесполезность. Однако через три шага он споткнулся и с грохотом вывалил на пол ключи.