Текст книги "Рождение волшебницы"

Автор книги: Валентин Маслюков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 94 страниц) [доступный отрывок для чтения: 38 страниц]

– Вот волшебница Золотинка! Воевода Чеглок, возьмите ее под стражу. Она обвиняется в злостных нарушениях закона Туруборана и должна отвечать…

Золотинка как-то нелепо зевнула и глаза ее отуманились – не нужно ведь и Золотинкину стойкость преувеличивать! Промокшая, она дрожала всем телом и не могла говорить. Она протянула хотенчик Юлию. Тот взял его так же бессмысленно, как Золотинка протянула. И некоторое время сжимал, а потом, что-то как будто сообразив, выронил – рогулька скользнула и лихим прыжком подскочила в воздух.

Половина приближенных наследника оказалась на земле, другая половина успела прикрыться, и даже Юлий не избежал испуганного движения. Золотинка, невесело улыбалась, наблюдая искательный разворот палочки-водительницы… Хотенчик больно тюкнулся ей под сердце. Со вздохом она поймала его и упрятала в кошель.

– Под стражу! – чужим голосом велел Юлий. – Колдунья обрушила на нас злобу своей волшебной палки, чтобы расстроить свадьбу.

Это было чудовищной обвинение и настолько несправедливое, что Золотинка лишь криво усмехнулась.

Вооруженных людей, чтобы сию минуту исполнить повеление княжича, поблизости не случилось. Полупьяные ратники возились с оборотнем. Подхватив Лжевидохина с двух стороны, стража понуждала его переставлять ноги. Ничего путного из этого не выходило. Безвольно оседая, чародей тяжело дышал и облизывал губы, толстое брюхо его вздымалось. Дюжина бряцающих железом молодцев взяла оборотня в кольцо, чтобы лишить его всякой возможности сноситься с сообщниками. Курницкий воевода Чеглок велел сотнику выделить людей для охраны волшебницы. Озираясь отуманенными глазами, она ждала, что и ее в железо посадят – почему нет? И тут приметила пигаликов, которые поднимались со спуска на нижний двор. Приближался Буян с тремя товарищами.

– Здравствуйте, Буян! – молвила Золотинка.

Добрый ее знакомец сдержанно кивнул.

– Рукосил, – сказала она так, словно бы это все объясняло, и кивнула на Лжевидохина в окружении вооруженных людей. Она принялась рассказывать, что случилось в башне Единорога, как погиб Черних, что произошло с хотенчиком и прочее, сколько хватало у нее сил соблюдать последовательность. Слушали ее с тягостным вниманием – и пигалики, и Чеглок с курницкими вельможами.

– Пойдемте, я покажу, – предложила Золотинка, и никто не остановил ее, когда она повела пигаликов к башне.

Один только Юлий ничего совершенно не понимал и должен был стоять истуканом, сохраняя видимость спокойствия. Когда девушка смело повела толпу к башне, княжичу ничего не осталось, как подчиниться общему движению, не выказывая ни сомнений своих, ни воли. Непросто ему было сохранять принятую на себя личину!

А ведь он обречен, думала Золотинка с болью, поглядывая на юношу. Обречен на беспомощность и, значит, рано или поздно на гибель в этой жестокой и безнравственной кутерьме. Погибнет, если не сумеет вернуть себе дар человеческого общения.

На пороге башни Юлий поймал исполненный жалости и любви взгляд и сурово свел брови.

Внутри башни стало совсем темно. У Буяна имелся и свой свет – волшебный перстень с камнем пронзительно синего, режущего глаза свечения. Пигалики разобрали мусор и отвалили мертвого стражника. Буян раздернул запекшуюся кровью курточку и припал к груди Черниха. И так велика была вера людей в могущество подземных жителей, что все набившиеся в башню люди, затаив дыхание, готовы были к чуду: сейчас малыш поднимется с просветленным лицом и скажет, что покойник жив.

Когда же пигалик распрямился, люди потупились.

– Княжич Юлий! – обратился к наследнику один из товарищей Буяна, немолодой и довольно тощий, узкоплечий пигалик с каким-то бабьим, несмотря на усики, лицом. – Присутствующая здесь Золотинка, девятнадцати лет предположительно, место рождения неизвестно, родители неизвестны, воспитанная братьями Поплевой и Тучкой, называвшая себя также ложным именем принцесса Септа, называвшая себя также ложным именем царевна Жулиета, – бесстрастно продолжал пигалик – так, как если бы он выступал в суде, – обвиняется в совершении преступления, предусмотренного статьей двухсот одиннадцатой частью третьей Уложения о наказаниях: невежество с особо тяжкими последствиями. Упомянутая Золотинка объявлена сообществом свободных пигаликов в бессрочный розыск. Она же является важным свидетелем по делу о преднамеренном убийстве пигалика Черниха и должна быть допрошена в интересах следствия. В связи со сказанным и в соответствии с Каменецким договором, раздел третий, статья пятая, мы требуем выдачи означенной Золотинки для производства следствия, судоговорения и соответствующего наказания.

– Дело обстоит сложнее, чем ты предполагаешь, Млин, – негромко, но с обескураживающей ясностью произнес Буян и обратился к наследнику: – Княжич Юлий! Совет восьми передаст вам особый письменный запрос по поводу Золотинки.

Вмешательство товарища неприятно поразило Млина.

– Буян, прошу извинить… недопонял… – пробормотал он, сбиваясь со свистящей учтивости на укоризненный шепот.

Нужно было знать пигаликов, что оценить размеры недоразумения. Размолвка такого рода для неизменно вежливых и доброжелательных человечков равносильна была людской перепалке с использованием громких и оскорбительных ругательств. Все молчали, по-своему удивленные.

Понятно, что пигалики располагали всеми необходимыми сведениями о недуге Юлия и о неудачных попытках исцеления, они нисколько не рассчитывали, что он поймет. Но поймут те, кому положено, и ответ будет должным образом получен. Пигалики не считали учтивым миновать Юлия и обращаться прямо к боярину Чеглоку, который и решал дело.

Но Юлий отвечал сам:

– Я хотел бы засвидетельствовать Совету восьми глубокое уважение, – сдержанно сказал он. – Я намерен строго придерживаться Каменецких соглашений. Убийство пигалика – тяжкое преступление. Расследование будет проведено со всей тщательностью, виновные понесут наказание. Боярин Чеглок проследит, чтобы никто не ушел от ответственности.

– Шушую, гошударь! – поспешно прошепелявил воевода.

Буян, приподнявшись на цыпочки, накинул на Золотинку теплый плащ – она дрожала – и быстро, чтобы избежать благодарности, отступил.

– Вы имеете право на самостоятельное расследование, – заявил он, обращаясь к Юлию и к Чеглоку. – Согласно Каменецким соглашениям, раздел третий, статья девятая, в данном случае вам принадлежит право первой руки.

– Буян, – прошипел Млин, едва владея собой от изумления, – но наше обвинение предъявлено раньше.

– Кроме того, – продолжал Буян, не глянув ни на товарища, ни на Золотинку, – лица, не достигшие восемнадцати лет, освобождаются от ответственности по двухсот одиннадцатой статье Уложения. Поскольку возраст упомянутой девицы точно не установлен, Совет восьми обязан принять однозначное решение в ту или иную сторону. И только после этого возможно установленное законом преследование. Я также уполномочен заявить, – не переводя дух, продолжал он, – что мы требуем выдачи конюшего Рукосила, ложного Видохина, который обвиняется в преднамеренном убийстве пигалика.

– Он задержан, – тотчас отвечал Чеглок (все они просто не давали Юлию говорить). – Рукосил подозревается в оборотничестве. В течение часа, я думаю, мы установим личность оборотня. Присылайте стражу. Получим или не получим ответ, мы передадим вам оборотня для дальнейшего расследования. Такова воля наследника.

– Наше почтение, княжич! – сказал Буян. Все четыре пигалика одновременно – ошеломленный, потерявший дар речи Млин в том числе – сняли шляпы и, помахав ими для учтивости, сердито нахлобучили обратно. Потом в угрюмом молчании они подняли тело убитого товарища.

Буян так и не глянул больше на Золотинку, он был подавлен и мрачен. Никто, однако, еще не покинул башню, когда со двора послышались встревоженные и озлобленные крики, которые свидетельствовали о новом несчастье.

Стражники имели время подтащить умирающего при каждом толчке Лжевидохина ближе к караульне, расположенной в Старых палатах. До входа оставалось два десятка шагов, когда старик запросил передышки. Он плюхнулся на приступок и бессильно привалился к стене.

Прямо над синюшной его образиной на круглой каменной плите красовалась топорно высеченная харя. Общие обводы хари напоминали обрубленный вверху и сходящий книзу на угол щит; выдающийся вперед, обезьяний рот обозначен был, как рисуют дети, подобием сливовой косточки. Такие же глаза-косточки имели высверленные зрачки – палец сотника ушел в дыру весь и не встретил упора. С чисто художественной точки зрения не вызывал нареканий только нос – по той достаточной причине, что был отбит начисто в незапамятные времена. Под этой-то застывшей каменной рожей, меняясь в лице, постанывая и закатывая глаза, умирал мгновение за мгновением Лжевидохин.

– Ради всего святого! – задыхался Лжевидохин. – Воды! Неужто не найдется доброй души подать старику стакан воды?

Поколебавшись, сотник послал малого помоложе к пруду. Тот, не замешкав, вернулся с перевернутым, как котелок, шлемом и протянул его чародею. Лжевидохин придержал малого возле себя и достал неизвестно откуда перстень – мгновение назад его не было на руке, отщелкнул большой красный камень, словно крышку ларчика. Из неловких старческих пальцев посыпались на колени разноцветные жемчужины.

– Что такое? – испуганно вскричал сотник. – Собрать! Быстро! – На старика он бросился сам.

– Пилюли, – беспомощно отбиваясь, лебезил Лжевидохин. – Одна пилюля на стакан воды, – хрипел он в неравной борьбе. Когда сотник отнял у него красный перстень, старик отправил в рот одну жемчужину.

От горького снадобья свело челюсти. Выпучив глаза, Лжевидохин торопливо перехватил шлем с водой, и малый, что стоял столбом, безропотно его отдал. Щеки чародея пучились, округлившись, словно в позыве рвоты. С выражением величайшей муки оборотень прыснул стиснутыми губами, и от этого вылетел изо рта полупрозрачный язык пламени. Он опалил брови стражнику, который ползал на коленях, выковыривая между камней жемчужины. Стражник опрокинулся – так и жахнулся наземь, сотник отпрянул, не больше хладнокровия выказала и вся остальная военщина.

Как ошпаренный, Лжевидохин поспешно плеснул воды в жарко разинутый огненный рот – вода зашипела, ударив паром, из ноздрей, изо рта повалил дым залитого пожара. Старик окутался клубами. Дым валил толчками, бурливые волны шли выше головы, целиком укрывая чародея. На карачках, не имея духу подняться, убирался прочь сердобольный малый, что притащил больному старикану водички, и растерял жемчужины тот, что собирал. Клубы горючей мглы пучились и растекались по мостовой. Из самой гущи бурления доносился надсадный кашель.

В этот момент растерянные крики: «Бейте, бейте в дым!» достигли занятых в башне Единорога важными разговорами людей. Извержение уже иссякало, и проявились через смутную мглу стена и приступок, где прежде полыхал огнем Лжевидохин. Каменная харя пропала, отворившись внутрь, вместо нее зияла дымящаяся дыра… Чародей не растворился в угарных клубах, а самым естественным образом открыл под покровом дымной завесы тайный ход и ушел.

С остервенелой бранью обманутые сторожа шуровали в дыре копьями, но лезть в коптящий провал остерегались. И только свирепый окрик Чеглока через всю площадь подвигнул двух отчаянных смельчаков, побросав копья и бердыши, сунуться в жуткую пасть живьем. Скоро они вернулись, один, потом другой, чтобы сообщить воеводе Чеглоку, что тьма кромешная, а ход теряется в разветвлениях. Тайные ходы, по видимости, пронизывали все недра замка – чародей ушел безвозвратно.

Стоическое молчание сотника, который под градом упреков и ругательств только бледнел, довело Чеглока до бешенства. Наконец, от крепкой зуботычины честный малый несколько как будто опамятовался и, все еще не владея языком, протянул разъяренному воеводе отнятый у чародея перстень.

Золотинка тотчас узнала волшебный камень Рукосила и подалась вперед. Чеглок сунул заурядный с виду перстень себе в карман.

– Позвольте, воевода! – громко сказала девушка, и никто не посмел ее удерживать. – Дайте-ка мне эту штуковину ненадолго. Дайте-дайте! – воскликнула она в ответ на высокомерное недоумение сановника. – Я укротила вам бесноватую, которую напустил на людей Рукосил. Разве не ясно, что я с вами против Рукосила.

На все лады гомонившая свита примолкла, и Юлий тоже устремил на Золотинку вопросительный взгляд.

– Дайте! – настаивала она с необыкновенной решимостью. – И не бойтесь, даю вам слово, что перстень не задержится у меня в руках – только гляну.

Чеглок поджал губы, поколебавшись, выразительно глянул на охрану (стражники как бы невзначай обступили волшебницу) – и протянул ей перстень.

Точно, это был волшебный камень Рукосила. Камень необычайных размеров на ложе золотых трав и цветов: то багряный, кроваво-красный, то опять прозрачный или белесый, изменчивый многогранник. Золотинка ступила к Юлию два шага, а стража, подавшись следом, все еще ждала, не принимая это движение за окончательное. Она взяла запястье юноши, преодолевая ощутимое сопротивление, и ловко надела волшебный перстень на безымянный палец правой его руки.

Внезапный румянец на щеках княжича, вызванный сначала смущением, а потом и гневом, заставил его дернуться в сильнейшем побуждении сбросить непрошеный подарок. А что могла Золотинка? Умоляюще глянуть необыкновенными карими глазами – так, что Юлий был вынужден отвернуться.

Чеглок, понятно, не стал отнимать перстень у наследника. И если кто-то знал тут, что камень волшебный, то должен был понимать, что камень защищает хозяина и тогда, когда тот, может, и сам не подозревает о своем сокровище. Хмурясь и играя желваками, Юлий провернул перстень вкруг пальца, подвигал его с неопределенным намерением и поднял голову.

– Занять верными людьми все выходы и ворота! – сказал он, оглядывая лица приближенных.

– Ражумеется, гошударь! – отозвался Чеглок, выказывая признаки подавленного раздражения, и бросил последний взгляд на волшебный перстень.

– У нас остались внизу войска? Всех поднять на ноги.

– Да.

– В первую очередь вывезти приданое княгини Нуты – восемьдесят тысяч червонцев готовизны и драгоценности. Завтра же с утра, с рассветом, как развиднеет.

– Мы жаймемся этим сейчас же, гошударь.

И оба едва ли не одновременно обернулись на ожидавшую поодаль Золотинку.

– Беречь накрепко! – велел Юлий довольно двусмысленно.

Но Чеглок прекрасно все понимал – в обоих смыслах.

– В караульню волшебницу, сторожите хорошенько! – распорядился Чеглок, а потом счел нужным отвесить арестованной поклон:

– Позднее я навещу вас, шударыня. Как только управлюсь с первоочередными делами. Надеюсь, вам будет удобно. Поверьте, я знаю, что говорю, караульня сейчас самое бежопасное место в замке.

Солнце уже садилось, и замок весь целиком с острыми крышами его, тупыми углами, со шпилями его и зубцами, с грубо торчащими башнями потонул в виду опустевшего неба. Вершина исполинского утеса, неколебимо высившегося над крепостью, наплывала своим позолоченным куполом на погруженный в сумрак двор, где суетились, переговаривались заполошенными, дурными голосами не очухавшиеся еще от праздника гости.

Все потухло, когда Золотинка ступила в недра Старых палат. Миновав неосвещенные сени, она спустилась по лестнице и попала в караульню. Это можно было понять по застарелым запахам человеческого стойла: дохнуло сырой кожей и табаком, портянками вперемешку с горелым жиром и луком. В сводчатом покое лежали навалом, как дрова, копья и бердыши, по стенам висела обиходная сбруя.

Ее усадили возле пылающего очага и уставились на нее с добросовестным намерением не спускать глаз. Два пьяных молодца, задевая встречные косяки и углы, затащили в караульню сундук с одеждой. Особым повелением свыше Золотинке позволено было переодеться. Прежде всего она заявила, что и не подумает переодеваться, пока все, кто толпится, харкает, сквернословит, дымит, зубоскалит и гогочет в караульне, не уберутся за дверь.

– Но это никак не возможно, сударыня! – изумился сотник. И все остальные примолкли, разделяя, как видно, служебные убеждения начальства. – Мы отвернемся.

– Это вы-то отвернетесь? – фыркнула она, обводя глазами бессовестные жеребячьи рожи караульных.

Золотинка выпроводила всех вон и задвинула изнутри засов, отчего в сенях послышался горестный стон. Пустяки! То ли испытала Золотинка, когда обнаружила, что присланное ей платье – тяжеловесное многослойное сооружение, занимавшее собой весь сундук – невозможно одеть без посторонней помощи!

Это было роскошное, темно-синего бархата, выходное платье, не имевшее никаких застежек, потому что по принятому последние два года при дворе обычаю зашивалось на хозяйку заживо. Там, где обиходные мещанские наряды имели ряд пуговок и петелек – от шеи до пояса по спине, – не было ничего, кроме двух развалившихся кромок. Словно в насмешку, сундук содержал в себе бесполезные ленты, кружева, тончайшие шелковые чулки, подвязки и пару прелестных крошечных башмачков на ножку Нуты.

То начальственное лицо, которое так трогательно позаботилось о пленнице, не видело, может статься, большой разницы между Нутой и Золотинкой, смиренно полагая, что это все женщины.

Между тем тюремщики тревожно скреблись под дверью и, перемежая просьбы угрозами, умоляли сударыню волшебницу поспешить с переодеванием.

Пугливо оглядываясь, она стащила с себя все, что было мокрого, оставила только тяжело скользящую по груди цепь Сорокона. Не найдя в сундуке никакого белья, всунулась голышом в жесткое, ставшее колом платье, оцарапавшись при этом второпях о какие-то загадочные пружины. Платье она перевязала крест-накрест лентами, чтобы корсаж не сползал вперед, а оставшиеся в тылу бреши прикрыла коротким Буяновым плащом. Скоморошьи штаны и куртку, мокрые Лепелевы башмаки она расположила подле огня, отодвинув котелок с кашей, и впустила истомившуюся в дурных предчувствиях стражу.

– Я буду спать, – заявила она. – Садитесь вокруг и следите, чтобы я не взлетела. Как почудится, что колышусь вместе с лавкой, будите. Лучше уж сразу разбудить, чем ловить потом по всей караульне. Вот так. Охраняйте.

Теперь можно было не опасаться, что бездельники заболтаются, оставив ее без присмотра, когда станет подбираться какая-нибудь подпущенная Рукосилом тварь. Под наблюдением стражников она устроилась на составленных вместе лавках, повертелась, чтобы вытолкать из-под спины запавший туда кошель с хотенчиком, сонно попросила укрыть ей босые ноги и заснула.

За решетчатыми окнами караульни мотались факельные огни, слышался говор грузчиков, которые таскали и скидывали тяжести. Стучали колеса, фыркала осаженная вдруг лошадь. Рук не хватало, караул расходился по нарядам, и к полуночи мирный сон Золотинки охраняли только двое вооруженных кольчужников. Они бодрствовали у очага, изредка поглядывая на девушку с восковым от усталости и долгого пребывания в подземельях лицом. На гривке ее золотых волос рассыпались, завораживая сторожей, всполохи искр…

– Что? – очнулась вдруг Золотинка. – Где?

Притихшие, как дети, тюремщики глядели в наполненную шорохом темноту. Старший, обрюзглый хитрован, оглянулся, не доверяя ни пленнице, ни этим невнятным зловещим шорохам. Но пленница была ему все ж таки ближе – живее подступающей из тьмы мертвечины.

– Ктой-то в окно стучит, – прошептал он, испытывая потребность в задушевном разговоре.

Малый помоложе шевельнул блеклыми губами и только.

Окончательно стряхнув одурь, Золотинка заметила мимоходом, что котелок у огня пуст, и забыла про еду. Она отыскала взглядом черный выем окна под самой вершиной свода. В окно, и точно, стучали. Такое вкрадчивое, навязчивое, но осторожное постукивание, которое трудно было бы ожидать от кого-то… из своих.

– Что? – спросила Золотинка, пугаясь вместе со всеми.

Она спустила ноги на пол, нерешительно поправила плащ…

И однако, все хотели определенности. За мутными мелкими стеклами в мазаных огнях, озарявших двор, металась размытая тень размером с птицу. Когда тень налетала на окно, раздавался приглушенный хлопающий звук…

– А вы бы окно открыли, – молвила Золотинка, не решаясь говорить громко.

Верно, стражники того и ждали, что волшебница примет ответственность на себя. Толкаясь, они взялись за окно, но и самых натужных усилий не хватило, чтобы вынуть раму из забитых закаменевшей грязью пазов. Достали меч, чтобы подсунуть лезвие в щель, и перестарались – брызнуло стекло. Все отпрянули от внезапного звона, и вместе с дохнувшей в лицо свежестью тень прорвалась в караульню, вкатилась и порхнула, кувыркаясь в воздухе.

Не летучая мышь, а большой серо-зеленый вареник.

Натурально вареник. Из проваренного теста. И со сложенным, как губы, толстым швом по одной из кромок.

– Заткните дыру тряпкой, не пускайте обратно! – опомнилась Золотинка.

Вареник так и льнул к девушке, норовя поцеловать ее ниже груди, где чуял, конечно же, Сорокон. Она отступила к очагу и, справившись с отвращением, набралась духу перехватить вертлявую, скользкую с виду тварь. Большой ловкости для этого не понадобилось. Оказавшись в горсти, вареник, упругий и плотный на ощупь, с неожиданным проворством вывернулся и цапнул за палец. Она, тряхнула рукой, чтобы освободиться от напасти, и тогда уже поняла, что вареник есть не что иное, как впившийся в палец рот.

Два полных ряда зубов помещались в варенике во всю ширь. Это был обособившийся от человека довольно крупный, так сказать, «ротастый» рот. К счастью, ядреные на вид зубы только жамкали – жутко, но не особенно больно. Они были не многим жестче, чем весь вареник, в истинном смысле слова молочные зубы. Больше испуганная, чем пострадавшая, Золотинка с усилием сорвала с себя мерзкую тварь – отброшенный, вареник взвился в воздух и подал голос.

У него оказался ломкий, неустойчивый голос, крикливый и писклявый одновременно.

– Опо-опо… опознался, – просипел вареник, – обо… обознался… обозначение… знак… значение… значительность… значимость… Кхе-кхе! – прокашлялся он, как не разговорившийся еще вития. И вдруг обеспокоился: – Я сказал или нет? Сказал? В противном случае вынужден буду повториться… Не будете ли вы столь любезны прихлопнуть меня в противном случае?.. Благодарю вас, уже прихлопнули? В противном случае?

Безмозглая тварь, похоже, не умея держать язык за зубами, боялась проговориться. На обратной стороне ее смыкалась и размыкалась в частоту речи узкая щель, так что дырявый рот, оказавшись против очага, сквозил светом.

– Благо… благоприемлемый… благоприятный… приязненный… благоприязненный ветер? – справедливо усомнился вареник. – Благонадежный? Благонадежный ветер… способствует перемещению едулопских туч… Тьфу! – осерчал он сам на себя. – Подходящий ветер способствует перемещению туч. Едулопы не подведут! Едулопы, гроза полей и огородов, прибудут, как воинственная краса!

Закончив сим возвышенным оборотом, вареник примолк. Золотинка без улыбки, нахмурившись, внимала каждому слову этой тарабарщины.

Устрашающий зевок прогнул ряды мягких зубов, вареник присвистнул или дохнул, пропуская через себя воздух.

– Вашим повелением посевы недозрелых едулопов подняты в Ольсоре, Узытасе, Цесуалоре. Едулопы подходят к Ольсорской гряде стремительно-о-о…

– Что за надобность беспокоить недозрелых едулопов? – спросила Золотинка. Притворное ее простодушие, однако, нисколько не обмануло вареника, он и не подумал ей отвечать, хотя продолжал говорить:

– Посевы едулопов подхвачены указанным вами ураганом вместе с землей и лесным сором. Они образовали три основных стаи и продолжают наступательный полет в общем направлении на Ольсорскую гряду – Клебанье – Каменец. Верные едулопы будут на месте до рассвета.

– А скажи мне… – пыталась повернуть разговор изрядно встревоженная Золотинка, но вареник талдычил свое.

– Недозрелые едулопы выполнят свой долг, повелитель!

Завершив сообщение, вареник начал опускаться к полу и, когда Золотинка поймала его рукой, затих. А стоило ослабить хватку – вывалился сухим стручком на пол. Там он и остался, пустой и сморщенный.

– Сообщите воеводе, – молвила Золотинка, задумавшись. – Надо немедленно разыскать воеводу боярина Чеглока. Передайте ему, что едулопы прибудут до рассвета. Который теперь час?

– Дело к полночи близится, – отозвался обрюзглый стражник, не двигаясь.

Совсем уже ссохшийся было рот вздрогнул на полу последний раз, хлюпнул по-рыбьи губами и успокоился. На глазах загнивая, покрываясь пленкой коросты, он источал дурной запах нечищеных зубов.

Естественно было предположить, что самостоятельно путешествующий с докладами рот и был, собственно говоря, едулоп, который заблудился по дороге к своему повелителю Рукосилу, соблазненный волшебным камнем Золотинки Сороконом. Один из племени едулопов – то есть лопающих еду. Нетрудно было вообразить заросли, сплошь унизанных стручками недозрелых едулопов. Непонятно только, для чего же Рукосил губил свои колдовские посадки? И эти шамкающие, свистящие, писклявые кусаки… они что, набросятся на вооруженных мечами воинов?

– Кто пойдет к воеводе? – спросила девушка. – Нельзя тянуть. Это очень важно. И наверное, опасно.

Что опасно, стражники и сами понимали. Именно потому и не двигались. Старший, обрюзглый седеющий мужчина, не хотел оставаться в караульне без напарника, а младший боялся идти в ночь. Наконец, молодой малый выхватил из очага пылающую головню и удалился сторожким шагом. За опорами сводов он шарил по дальним закоулкам светом, потом, слышно было, потрогал засовы входной двери… И так же медленно, оглядываясь, возвратился.

Никто не произнес ни слова. Старший опустился на табурет, подвинув его к очагу, подальше от засохшего едулопа.

С пугающим хлопком из разбитого окна вылетела затычка, ворвавшийся ветер вздул пламя, с завыванием утягивая его в дымоход. Развешенные штанины взмыли, Золотинка спохватилась уберечь их от огня и по свойству своей натуры бросилась к очагу с внезапностью, которая, может быть, и не оправдывалась грозящей штанам опасностью.

Вмиг вскочили оба ее тюремщика – полетела опрокинутая табуретка, и тот и другой выхватили мечи… Они тяжело дышали, поводя безумными глазами на искаженных огнем лицах.

А Золотинка замерла, застыла в полнейшем столбняке, понимая, что малейшее движение – и ее порубят за здорово живешь. Пораженные страхом, они не разбирали врагов.

Наконец, шумно переведя дух, старший – меч он, однако, не убирал – поснимал одной рукой с простертого над огнем копья подгорелую одежду, осмотрел и даже понюхал, а затем с ненужной грубостью сунул ее Золотинке.

И все задребезжало под напором бури. Разом обнаружилась хлипкость задвижек, петель и ставен, как ошалелые, стучали где-то закрытые двери, и невозможно было представить себе, что делалось под открытым небом. Стражники вдвоем, поддерживая друг друга, вернули в выбитое окно затычку из свернутой комом рогожи. Во дворе раздалась оглушительная дробь, от которой хотелось присесть. И вдруг с обвальным грохотом, закладывая уши, сорвался небосвод, рухнула крыша, рассыпалась лавина черепицы, и самый пол под ногами дрогнул. Золотинка оглохла. Она видела помертвелое шевеление губ: стражники молились, пытаясь довести до бога свой испуг. Жуткий грохот продолжался с одной и той же невыносимой, пригибающей мощью… Прошуршали охвостья лавины, звякнул камешек, другой, и все как будто замлело. Обморочную тишину можно было постичь по слабому свисту ветра в дымоходе. Кто-то набрался духу пошурудить кочергой, пламя выправилось, и в караульне несколько посветлело. Но во дворе царила кромешная тьма. Ни единого огонька не уцелело на площади.

За окном послышался голос. Золотинка бросилась вытащить затычку.

– Боже правый! – говорил человек как бы в пустоте, не было ни малейшего эха. – Все убиты!

Но сам-то он уцелел, и Золотинка испытывала облегчение оттого, что кто-то еще жив.

– Что у вас там? – сунулся в окно стражник.

Слышался неправдоподобно отчетливый хруст шагов, сквозило холодом. И вот появились огни, и в свете редких факелов заблестела ледяными искрами снежная пустыня.

Невероятных размеров град разбил, перепахал и сравнял все, что было оставлено без укрытия под грохочущим небом. Разрушены были крыши, сбиты с петель двери, ставни, сквозными дырами зияли попавшие под косой удар окна. Крошево колотого льда вперемешку со щепой, обломками черепицы покрывало площадь толстым неровным слоем, в котором плоскими валунами возвышались животы павших лошадей и торчали углы разбитых телег. Расселись бочки с мессалонскими червонцами, и золото тоже ушло под лед. В холодном месиве полегли люди: возницы, грузчики, охрана. Пострадал весь подготовленный к отправке обоз – десятки подвод.

– Идите же, наконец, кто-нибудь! – сказала Золотинка. – Что там у них? Где Юлий? Где воевода Чеглок?

Молодой малый отправился искать воеводу, а старый брюзга велел Золотинке вернуться к очагу и тут сидеть.

Золотинка встрепенулась, когда померещился голос Юлия… и услышала его еще раз, наяву: княжич со спутниками, с хрустом ступая по ледяному месиву, миновал окно.

Роняя горящую смолу, в караульню вошли факельщики, стража, наконец, в сопровождении немногочисленных приближенных Юлий и воевода Чеглок. Золотинка встала. Заметная вмятина на крылатом шлеме подсказала ей, что Юлий чудом избежал смерти, захваченный врасплох первыми градинами – едва ускользнул из-под обвала.

Остановившись в трех шагах, он глядел враждебно и пусто. Вельможи и дворяне напоминали кучку лишенных всякого понятия об учтивости зевак, они обменивались посторонними замечаниями, громко переговариваясь за спиной Юлия, и беззастенчиво глазели на Золотинку. Своей говорливостью эти люди лишь оттеняли разительное одиночество княжича.

Юлий вытянул руку. На раскрытой его ладони лежал волшебный перстень Рукосила, багрово-белесый камень на паучьем ложе золотых листьев.

– Вот! – сказал он и уничижительно хмыкнул.

Золотинка испугано передернулась, удерживая ворот платья в опасном положении на ключицах, а княжич, принимая этот беспомощный трепет за ответ, за признание вины, вдруг, размахнувшись, швырнул перстень в очаг.

Этого никто не мог ожидать – все замерли. Но Золотинка кинулась в огонь мгновенным, почти непроизвольным броском. До того бесстрашно и ловко, что выхватила сокровище из горящих углей, не опалив пальцы. Только платье скользнуло на руки, обнажив плечи, но не успело нечто такое мелькнуть пред изумленными взорами, как она – молодцом! – все оправила и вернула на место.

Зачем юноша схватил кочергу, некогда было соображать – она отпрянула. Но он лишь свернул глазами. Оправив корсаж, и она получила возможность сверкать очами. Так они мерили друг друга враждебными взглядами и разве что не пыхтели, как взъерошенные зверьки. Несколько раз успели ахнуть придворные, ах! ах! и ох! – только и разевали они рты. Один Чеглок не позволил себе этого удовольствия, потому что смотрел на дело с его однообразно-утомительной стороны и не тратил душевные силы на бесплодные удивления.