Текст книги "Рождение волшебницы"

Автор книги: Валентин Маслюков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 94 страниц) [доступный отрывок для чтения: 38 страниц]

Побоище, похоже, кончилось. Вся площадь была усеяна телами павших: из рваных ран пучками торчала солома, нарисованные рожи на тряпичных головах застыли в воинствующем выражении. Толпы зрителей бродили среди поверженных кукол, однако поглядывали и туда, где скрывалась за толстыми стенами Золотинка. Какая-то возня происходила у самого подножия башни. Глубже засунувшись в бойницу, она увидела, что Лжевидохин нежданно-негаданно попал в дурацкий переплет – он остервенело бранился, отбиваясь от Зыка.

Среди зевак толкались Ананья и Лжелепель, настоящее имя которого, как она поняла, было Мамот. Озадаченные лица послужильцев конюшего выдавали всю меру их растерянности.

Низкий душою пес вымещал полученные от Рукосила побои на беспомощном старике, в котором, естественно, не признавал хозяина. Не признавали хозяина, но уже по другой причине, и Ананья с Мамотом. Так что Зык беспрепятственно терзал старика, озлобляясь все больше. Грузный Лжевидохин изнемогал в неравной борьбе, крупные капли пота летели со стариковского лба. Наконец Рукосил решился подать знак, бросил красноречивый взгляд в сторону послужильцев. Ананья нерешительно обнажил кинжал, но Зык опрокинул тщедушного защитника молниеносным прыжком; грохнувшись под смех толпы на каменья, Ананья выронил оружие и прикрыл голову. Замешкал безоружный Лжелепель, откровенно оробевший перед свирепым псом. Зато явился с обнаженным мечом кольчужник, один из доверенных охранников Рукосила, что были с ним в башне.

– Кончай пса! – злобно выкрикнул обессиленный Лжевидохин.

Острие вонзилось в плоть, вздыбленный стоймя Зык дергался, разрывая себе нутро железом, царапал меч, чтобы дотянуться до врага, и хрипел, роняя хлопья кровавой пены. Пасть отвалилась, Зык сдавленно засипел, роняя хотенчика вместо с хлынувшей горлом кровью. Выворотившись с меча, пес рухнул невероятно длинным, в человеческий рост телом – хлестко шлепнулся о камни.

Скользкий от крови обрубок, что вывалился из пасти, лихорадочно кружил над землей, повторяя предсмертные корчи Зыка, – толпа в изумлении загудела. Один только Лжевидохин сейчас же понял, как важно перехватить палку, – едва оклемавшись, он кинулся ее ловить. В первые мгновения это было еще возможно, как можно при удаче поймать на лету муху, но Лжевидохин не был Рукосилом, о чем на свое несчастье забыл. В смелом и крайне неуклюжем броске он споткнулся, обрубок же мстительно долбанул старика в лысину, отчего тот охнул и растянулся тряпичным чучелом.

В этот миг, содрогнувшись, пес испустил дух – кровавый обрубок палки взвился выше голов и по крутой дуге саданул в укрытую железной чешуей грудь убийцы. Кольчужник упал – скорее от неожиданности, и получил град ударов – в челюсть, по рукам, всюду, куда пришлось. Следом хотенчик бросился на Ананью и жутким тыком в живот выбил из него дух. Выпучив глаза, тонконогий человечек рухнул без вскрика.

Никто не мог избежать молниеносных выпадов, в глазах рябило от бросков рехнувшейся деревяшки. Несколько случайных зевак получили по зубам прежде, чем успели сообразить, что с ними произошло. Уткнулся в землю, не досмеявшись, жизнерадостный толстяк, до последнего мгновения полагавший, что присутствует на каком-то потешном представлении. Кто-то ползал, зажимая окровавленное лицо.

Истинные размеры постигшей людей напасти Золотинка поняла, когда осознала, что злоба хотенчика не может ни выдохнуться, ни ослабнуть – со жгучей жаждой мести, Зык, закусив хотенчика, испустил дух. Безмозглая ненависть стала участью Золотинкиного создания до скончания дней. Отделившаяся от поверженного Зыка ярость, самый сгусток, крайнее выражение злобной собачьей души, повела свое собственное, без осмысленного начала, существование. Бешенство палки может прекратиться лишь с самым ее бытием, когда ненависть без остатка размочалится в щепу. Но и щепки, мельчайший дрязг, будут нести в себе разрушение, пока не сотрутся в пыль. Прах ненависти, рассеиваясь по свету, станет язвить глаза и жечь руки, как невидимый и неразложимый яд.

Ближайшим следствием случившегося, однако, явилось некоторое облегчение для затравленной беглянки. Золотинка оставила бойницу, чтобы осмотреться и сообразить собственное положение.

Помедлив, она решилась разобрать накиданный в углу мусор – пустые ящики, корзины, бочарную клепку. Сначала раскопала стражника с безобразно располосованным горлом, а под ним нашла Черниха, тоже в крови.

Она закидала тела тем же мусором.

Более тщательный и подробный осмотр помещения не прибавил ничего нового: Анюта и Видохин исчезли, не оставив следов. Поднявшись в мастерскую ученого, Золотинка нашла в посудном поставце среди потребных для опытов склянок остатки съестного. Она поела, не присаживаясь: черствый хлеб и кислое молоко. Потом, зажав в зубах огрызок краюхи, взялась за окно. Пришлось подсунуть в щель конец кочерги, чтобы приподнять застрявшую в грязных пазах оконницу.

Открылся обзор на большую часть площади. Одержимый хотенчик по-прежнему сеял смятение, а люди выглядывали из окон, жались по углам и в укрытиях. Чудовища, дикари, скоморохи перемешались с господами и челядью, и однако большого испуга как будто не примечалось. Зрителей все же было много больше, чем пострадавших. Люди переговаривались и громко, в голос кричали через всю площадь. Слышно было, кричали про сети для поимки «съехавшей с глузду» деревяшки. Никто не знал только, где эти сети искать и как их ставить, если найдутся.

Лжевидохин между тем перебрался к водоему. Тяжело припав на закраину, старик-оборотень черпал воду, чтобы замыть окровавленную лысину, – широкие рукава шубы вымокли выше локтей. Поддельный Лепель стал на колени рядом с хозяином и тоже зачерпнул воды. А старик что-то ему внушал – Золотинка поняла это по особенной неподвижности молодого оборотня, тот замедленно полоскал руки и, забыв плеснуть в лицо, внимал. Что-то они затевали.

Золотинка дожевывала краюху, ожидая последствий сговора. В самом деле, Лжевидохин заторопился оставить водоем, из последних сил, тяжело опираясь на закраину, поднялся и заковылял, хватаясь руками за грудь и разевая беззубый рот.

Пока Золотинка следила за Лжевидохиным, объявился с высокой корзиной в руках Лжелепель. Подложный скоморох на виду всего честного народа надел на себя плетенку так, что она села чуть ли не до колен, прикрыв от нападения палки и голову, и грудь, и то, что ниже. Потешное изобретение было замечено, ротозеи приветствовали затею выкриками. Но это было еще не все, что придумал шут. Оснащенная ногами корзина шустро двинулась туда, где хотенчик молотил неосторожного юнца.

Лжелепель смело прикрыл малого, и безмозглая палка перекинулась на новую жертву. Тогда шут присел, побежал мелким гусиным шагом, так что казалось, будто опрокинутая корзина поехала по мостовой сама собой – хотенчик вился и жалил, не достигая цели. Восторженный рев зрителей приветствовал это представление. Лжелепель быстро увлекал за собой злобную деревяшку.

В узком месте площади пространство стесняли два строения друг против друга: двойной портал церкви Рода Вседержителя и громада амбаров. Обращенные к башне Единорога ворота амбара, прежде как будто запертые, были теперь приотворены. В неширокий раствор их и ринулась самодвижущаяся корзина – бесноватый хотенчик влетел следом. Створ ворот пошел внутрь и щель сомкнулась. Рехнувшаяся деревяшка попала в ловушку. Площадь перевела дух и загомонила.

Спохватившись вдруг, что даром теряет время, Золотинка оставила окно и кинулась к лестнице, как если бы взошло ей на ум что путное. Спустившись на поземный ярус, она споткнулась в полутьме о кирпич. Примечательный только тем, что прежде она на этом месте как будто не спотыкалась. «Ага!» – сказала она сама себе. Подняла штуковину, чтобы посмотреть вблизи сквозящего из бойницы света.

Обыкновенный, со следами застарелой грязи и пыли кирпич, из тех, что валялись тут по углам со времен каких-нибудь починок. Не доверяя этой заурядности, она нагнулась оглядеть мусор, догадываясь уже, что именно нужно искать… Нашла почти сразу – точно такой же, с такими же сколами на гранях и такими же пятнами грязи кирпич. Совершенной, немыслимой точности двойник. Второпях Рукосил не озаботился даже убрать с глаз подальше образец, с которого он сделал обращенного в кирпич человека.

В памяти вертелись заклинания чародея. Перебирая в уме эту дребедень в поисках чего-то, похожего на «кирпич», Золотинка наткнулась вдруг на «киршупичшу». Стало понятно, что «киршупичшу» и есть тот строительный материал, который обжигают в адских печах.

Она попробовала испытать заклинание. Ничего не произошло.

Тогда она взялась за дело вдумчиво и последовательно. С осторожностью, которой требовал такой вызывающий уважение предмет, Золотинка уложила «киршупичшу» на бочку и повторила заклятие при вспышке Сорокона. Попробовала еще раз, переиначивая, переставляя местами запомнившиеся ей слова и пуская в ход изумруд. Потом она догадалась записать вещьбу, как она помнилась, палочкой на слое пыли. И опять стала переставлять слова, пока заклятие не приобрело, наконец, вывороченную наизнанку последовательность:

– Опак пот киршупичшу топ капо!

Рука отлетела, отброшенная ударом из пустоты. Там, где Золотинка держала, касаясь кирпича, Сорокон, осязательно возникли башмаки и голени, прикрытые грязными полами шубы. Видохин явился на бочке во весь рост и с высоты воззрился на девушку. Случившееся представлялось ученому мгновенным скачком с пола на бочку, и так же внезапно вместо пакостных рож мучителей обнаружил он у своих колен бледное Золотинкино личико с отброшенной за ненадобностью маской.

– Прошу прощения, – сказала она, пытаясь вывести Видохина из обалделого состояния с помощью усиленной вежливости, – у вас в кармане шубы, по видимости, ключ. Если я, конечно, хоть что-нибудь понимаю в волшебстве, то у вас точно такой же ключ, какой унес с собой Рукосил. Будьте любезны, пошарьте по карманам.

Едва ли понимая, что делает, старик потянулся к карману, потерял равновесие и шумно сверзился на груду пустых корзин. Когда с помощью Золотинки он выкарабкался, то уселся на полу и молча, не роняя ни слова, выслушал разъяснения.

– Рукосил вернется, здесь нельзя оставаться, – тревожно говорила Золотинка. – Надо бежать.

Видохин вздохнул и глянул вполне осмысленно:

– Куда я пойду? Скитаться по долам и горам? Где я найду в лесу тигли, весы, перегонный куб? Ведь даже хорошую печь быстро не сложишь. Тогда как здесь я могу зачать любомудрый камень уже через два часа.

– На крови золотого духа?

– Всего два стакана. Смотри, какая дверь: железо в палец толщиной и дуб в руку. Пусть ломают. Когда я вздую огонь, никто уж не достучится. Я успею зачать любомудрый камень прежде, чем Рукосил спохватится. Я остаюсь. И ты остаешься.

– Два стакана крови! – горячо возразила Золотинка. – Совершенно исключено! На что я буду годна, если выпустить из меня два стакана крови? Любой прихлопнет меня, как осеннюю муху. Нет уж, извините!

Никакие возражения, ничего вообще из того, что противоречило затвердевшему намерению, не проникало в сознание Видохина. Он цепко ухватил девушку за руку. На тонком ее запястье по внутренней стороне сквозь бледную, почти прозрачную от долгого пребывания в подземельях кожу проступали голубые разводы жилочек.

В мятом лице Видохина обозначилось нечто плотоядное. Он склонился еще ниже, показав обширную лысину, вкруг которой торчали неопрятные завитушки, белесые и редкие, они, казалось, светились нимбом… С невнятным всхлипом старик припал полым ртом к нежным жилочкам Золотинки.

– Ну вот еще! – дернулась девушка.

После недолгого замешательства она прильнула к старику, как это делают базарные воры. Правая рука ее скользнула в карман шубы, потом змеиным движением в другой – тут ключ и обнаружился.

– Пойдем наверх! – сказал ученый, обращая к ней воспаленный взгляд. – Там печи и перегонный куб.

– Видохин! – молвила Золотинка, когда упрятала ключ к себе в кошель. – Ничего из вашей затеи не выйдет.

– Пойдем наверх, мой мальчик! – сладостно уговаривал он с лихорадочной, натужной улыбкой.

Не было, вообще говоря, никакой уверенности, что Видохин не затолкает предмет своей страсти в перегонный куб целиком – стоит только поддаться. Но Золотинка почла за благо не сопротивляться. Она позволила старику тащить ее вверх по лестнице, рассчитывая перенести неизбежное столкновение куда-нибудь подальше от входной двери.

Они начали подниматься на третий ярус.

– Хотите, я превращу вас в кирпич? Мне кажется, тут ничего обидного нет. Я отнесу вас в какое-нибудь покойное место…

– Ни в коем случае, – возразил он, остановившись на лестнице, чтобы перевести дух. – Никаких кирпичей – довольно! Остался последний шаг, и я отвечаю за него перед вечностью! – Лицо Видохина посерело и облилось крупным потом, он говорил прерывающимся голосом.

Раз или два он изловчился оглянуться, отыскивая взглядом нож. И когда бы мог дотянуться до какого острого предмета, когда бы имел под рукой топор, точно хватил бы кисть как придется.

– Простите, ради бога, – сказала Золотинка и в тот миг, когда он пытался перехватить ее ловчее, вывернула руку на большой палец Видохина и рванула вниз.

Единым духом очутилась она на поземном ярусе и сразу метнулась обратно, потому что обнаружила потерю личины. Суконная харя валялась у подножия лестницы на втором ярусе. Едва цапнув, снова скакнула она вниз под горестные причитания старика. И вот уже тыкала ключом в скважину, дергала дверь, которую некстати заело. Когда, наконец, щелкнуло и дверь отомкнулась, некоторое время ушло на то, чтобы быстро надеть личину и куколь – с дребезжащим воем Видохин схватил ее за плечо. Не оправив маску – тряпка застилала глаза, – Золотинка рванула вон, потянула за собой дверь и как раз защемила старика.

Так они и застряли: шут с черной харей снаружи, а старик большей частью внутри. Зазвенела бронзовая чаша, которую Видохин приготовил для крови золотого отрока.

– Видохин! – жевано сказала Золотинка – рот ее, как и глаза, забился суконной харей. – Вы уронили чашу.

Старик, зажав в зубах нож, вдруг отпустил отрока, чтобы поднять сосуд. А она так же быстро хватилась поправить личину – открыла себе глаза и рот. Он успел раньше и снова схватил ее, пока она путалась на крыльце с тесемками.

Теперь она увидела площадь: притихший люд стоял, обратив к ним спины. Перед толпой в гулком чреве амбара (или это были конюшни?) за закрытыми воротами слышался сокрушительный рев и визг, треск деревянных перегородок. Что-то такое там происходило непонятное и жуткое, что никому и дела не было до жалких перепихиваний старика с шутом.

Золотинка поджидала новой вспышки общей неразберихи, бестолковщины и гама, чтобы благополучно тогда ускользнуть. Старик тоже нуждался в передышке – ослабил хватку, шумно дышал в ухо и бормотал: «Постой, мой мальчик!» Так они стояли друг возле друга, соблюдая известное перемирие.

Вдруг громовой удар сокрушил ворота амбара, они лопнули изнутри, взорвались щепой и распахнулись – что-то вроде исполинского горба врезалось в людей. Золотинка ахнула и рванулась, безжалостно лягнув Видохина. Она бросилась вперед, чтобы смешаться с толпой, а толпа ухнула ей навстречу. Золотинку опрокинули и, едва она изловчилась подняться на карачки, сбили повторно. Так и не поднявшись толком, она разобрала: по площади метался и давил людей исполинский кабан. Темное, в ошметках навоза туловище обезумевшего вепря оплетала оборванная цепь, и увивался вокруг него, как овод, кровожадный хотенчик.

Под градом ударов бесноватой палки вепрь крутился среди людей, как валун среди ломкого кустарника. В страшном коловращении исчезали искаженные лица, мелькал поддетый клыком разодранный бок, хлюпал под копытом живот – и сплошной вопль ужаса, несносный визг, треск и хруст. Мужчины и женщины давились в дверях, прорываясь в церковь, в Новые и Старые палаты – всюду, где были двери. В окнах белели бледные лица спасшихся. Чернели людьми открытые лестницы, все возвышенные, недоступные зверю места. Кто-то карабкался на каменную статую под стеной церкви. Но нескончаемый ужас продолжался для распростертых на площади, покинутых и беспомощных. Гора животной ярости перекатывалась по телам, сшибала бегущих, копыта скользили на жирной от крови мостовой.

В помрачении, приподнявшись, глядела на кровавое побоище Золотинка.

– Вставай, живее! – срывающимся голосом прохрипел опять настигший ее Видохин. – Беги! – он пытался подхватить девушку под мышки, чтобы поднять на ноги. И оставил ее – кинулся навстречу зверю, едва тот глянул заплывшим глазом в сторону золотого отрока.

– Не сметь! – вскричал Видохин в самозабвенной отваге. – Вон! Пошел! – И притопнул, понуждая вепря попятиться.

Среди всего скопища народа старый ученый явился единственным человеком, кто встал на пути зверства. Раскинул руки в опавших рукавах шубы, чтобы заслонить собой дух золота, дух совершенства.

Кабан приостановился, свирепо похрюкивая под неустанными тумаками палки, пасть его сочилась. Черная туша на коротких ногах надвигалась замедленной, как бы разборчивой, с остановками и с приплясом трусцой – так страшно и близко, что, когда кабан хрюкнул, втянув воздух, почудилось дуновение. Густой смрад крови и вонючего стойла распространял он вокруг себя – на грубой, в застарелых рубцах шкуре висел ошметками засохший навоз.

– Видохин, стой! Назад, старая образина! Стой, собака! – раздался дрожащий в крайнем напряжении голос Видохина.

Еще один Видохин орал на самого себя через всю площадь!

Но тот, что защищал Золотинку, не глянул.

– Не тронь отрока! Не тро-о-о… – вскинулся он, опрокинутый, перевернулся и хрястнулся с омерзительным звуком наземь! Загремела по камням медная чаша.

Вскочив, Золотинка увидела, что Видохин мертв. Она ощутила это по изломанной неподвижности тела. Зверь подцепил его клыком навскидку и сам тут же вздрогнул всей безобразной тушей – коротко чмокнув, вонзилась в загривок стрела. Несколько стрел одна за другой – вепрь крутанулся с бешеным хрюканьем.

Самострельщиков было человек пять, они кинулись врассыпную – за спины копейщиков. Дюжины две воинов с копьями и бердышами встали на поперечных ступенях, что отделяли возвышенную часть площади от низменной. И среди них Юлий в светлом, разлетающемся полукафтане, без шляпы и без иного оружия, кроме рогатины. Вепрь уже увидел противника.

Воины смыкались, пытаясь оттеснить наследника, но Юлий решительно вдвинулся между заслонившими его плечами – страшный, неимоверной тяжести зверь начинал сотрясающий сердце разбег. Княжич утвердил пяту рогатины в основание ступеньки, и то же самое со всей поспешностью делали его соседи: не рассчитывая удержать копья в руках, упирали их в камни, выставив навстречу скачущей туше.

Вепрь с маху вломился в затрещавший частокол. Утыканный расщепленными обломками ратовищ, он прянул вбок, исчерпав силу лобового удара. Несколько вооруженных мечами и секирами витязей рубили раненого, тяжело пораженного застрявшим во внутренностях железом зверя. В ход пошли несколько копий с целыми ратовищами, одно из них успел подобрать Юлий. Воткнув в кабана копья, витязи пытались удерживать грузную тушу на месте; часто переступая, они передвигались вместе с вепрем как единое, намертво сбитое целое. Наконец кабан рухнул и завалился на бок.

Юлий, отпрянув, шатался. Возможно, он был ранен, но не заметил этого в горячке боя. Нашлись сметливые люди, которые не замедлили поддержать наследника, а Золотинка бросилась было на помощь и остановилась на полпути.

Отовсюду высыпал непричастный к схватке народ.

Одержимый хотенчик с бездумной мстительностью колошматил изъязвленную тушу вепря.

Какой-то расхлябанной припрыжкой бежал Видохин. Ни на что и ни на кого не обращая внимания, он опустился перед своим же распростертым телом, дрожащей рукой тронул себя за безжизненную щеку и глянул в остекленевшие глаза.

– Мертв! Не дышит… – потерянно проговорил чародей.

Мгновение-другое он пребывал в столбняке, пораженный до полного бесчувствия, кажется… Потом дернулся, оглянулся, пытался вскочить, захваченный множеством одинаково бессмысленных побуждений, с рыдающим стоном рванул на груди мертвого Видохина шубу, кафтан и, не покончив с этим, припал было к груди, чтобы уловить биение сердца, – не сделал и этого. Схвативши запястье мертвого двойника, Видохин сверкнул красным камнем и в крик, не скрываясь, затарабанил заклинания… И снова он сверкнул камнем, снова… снова он бормотал срывающимся от страха голосом могучие и грозные заклятия.

Все было напрасно – ничего не происходило.

Ложный Видохин уже никогда не мог обратиться в Рукосила.

Обращение оборотня было бы еще возможно, если бы в мертвом ученом уцелела хоть капля жизни, если бы последним затухающим светом, смутным бредовым видением жил мозг. Но последняя капля жизни растворилась в вечности прежде, чем Рукосил-Лжевидохин успел подбежать к своему мертвому подобию.

– Сдох… – раздавленно произнес оборотень сам себе и вдруг, вскинувшись, с остервенением саданул кулаком безжизненного двойника. – Сдох! Сдох! – прорычал он, скрючивая в бессильной ярости толстые обожженные кислотами пальцы. И повторил безнадежно, шепотом: – Мертв…

Мертв… Руки упали, поникли плечи. Под действием мучительных мыслей, желтое, в пятнах лицо Лжевидохина набрякло, отяжелело складками дряблой кожи, он уронил голову и застонал в неизбывной, беспросветной тоске.

Одна Золотинка понимала, какое горе постигло всесильного чародея. Для остальных это было только зрелище – жутковатое и ошеломительное даже после всего случившегося. Было на что посмотреть: народ опасливо сторонился одержимой палки, толпился возле поверженного вепря. Нашлись охотники подивиться на двух Видохиных – мертвого и живого: этот недвижен, тот убит горем.

Сделав неимоверное усилие над собой, Лжевидохин поднялся, обронил за спину облезлую шубу, до мелочей, до старых пятен, сходную с той, что была залита кровью и растоптана.

– Стража! – кликнул он, оглядывая окружающих. – Дюпа, Судок, вы! Займитесь скоморохом. – Неуклюжий жест в сторону Золотинкиного куколя. – Это колдунья. Она всему виной и за все ответит.

Дюпа и Судок, сметливые хлопцы, недоверчиво оглянулись, отыскивая подле себя человека, которому мог бы принадлежать нахально распоряжающийся го-

– Живо! Хватайте! – повторил Лжевидохин, озлобляясь собственным горем.

Дюпа и Судок повиновались ровно на шаг, то есть ступили вперед, обозначив тем самым готовность не вовсе пренебрегать повелением, и остановились, недвусмысленно показывая, что повелительного голоса самого по себе еще не достаточно, чтобы распоряжаться такими самостоятельными ребятами, как Дюпа и Судок. Донельзя расхлюстанными по случаю всеобщей сутолоки, перемазанными, в меру пьяными и в значительной степени краснорожими.

– Я – Рукосил! – нетерпеливо притопнул Лжевидохин. – Мерзкая ведьма обратила меня в двойника этой старой развалины без мозгов, что сунулась под кабана. Я ваш хозяин! – И снова топнул – бессильно, неловко и грузно.

Сметливые ребята переглянулись и подались еще на полшажка.

– Ну вот же, вот! – вызверился Лжевидохин и с отвратительной злобой пнул безжизненное тело ученого. – Не бывает двух одинаковых людей без колдовства, понятно, остолопы?

Остолопы переглянулись беспокойно. Ананья и стражник, которые могли бы подтвердить превращение, верно, где-то отлеживались. Из посвященных только Лжелепель имел возможность оказать Рукосилу поддержку, он и высунулся.

– Что стали, выродки! – сходу подстегнул он усердие стражи. – Видохин – хозяин, а я, чтоб вы знали, Мамот!

Дюпа и Судок грохнули смехом. Неистовство шута, бессильная ярость старика только добавляли веселья.

– Заткнись, недоумок! – окрысился на шута старик и с потешным отчаянием схватился за сердце. Шутовской же царь – вот шельма! – изображая почтительный испуг, кинулся подержать болезного под локоток. А тот барахтался в услужливых руках и отбивался, как своевольный ребенок от няньки. Он изловчился закатить шуту оплеуху.

Лжелепель, желая облечь в слова свою покорность, приоткрыл рот и… получил жуткий удар по зубам. Сплошь черная от крови и грязи палка заехала ему в челюсть. С полным костяного дрязгу ртом оборотень еще стоял, выпучив глаза, когда одержимая треснула его по темени. Ни словом не возразив, он рухнул с похожим на бульканье стоном.

Лжевидохин грузно присел и прикрыл лысину руками. Но палка вильнула в сторону красного куколя с черной оскаленной харей.

Не ожидая, что будет дальше, Золотинка одним прыжком перекинулась через низкую закраину водоема. Под водой достал ее ощутимый удар пониже спины. Пруд забурлил. Скользящий удар вдоль спины забросил хотенчика под куколь. Золотинка перевернулась, а рогулька дернулась вверх через плечо и забилась в сукне, оказавшись где-то подле щеки. Этого мгновения хватило Золотинке, чтобы стиснуть руку, – словно рыбу поймала. Она поднялась и сорвала тряпки с головы. Шатаясь, отплевываясь гнилой водой, скользя по илистому дну, Золотинка побрела к берегу.

Хотенчик упрямо бился, но уже затихал в пясти, как остервенелый от истошных рыданий ребенок. Не ослабляя хватки, она распутала замотавшуюся в куколь палку и прижала к губам ее выщербленный бок. Материнский поцелуй успокоил хотенчика, он вздрогнул последний раз и обессилел.

– Вот оно что! – с натужной отчетливостью произнес Лжевидохин, который был уже тут. – Все видели: ведьма она и есть. Хватайте девчонку!

По нехорошему молчанию толпы Золотинка поняла, что времени для долгих объяснений у нее нет.

– Ни с места! – хриплым голосом выкрикнула она. – Хуже будет. Я – волшебница Золотинка! – отчаянным движением девушка встряхнула волосы – полыхнул стриженый вихрь золота.

– Злая волшебница! – высказался в свою очередь Ананья.

Все обернулись на голосок запыхавшегося человечка. Ананья, слишком хорошо известный приспешник конюшего, поспешал, заплетаясь нетвердыми ногами. – А это, – он указал на старика, – конюший Рукосил, ваш хозяин. Возьмите ведьму! В железо! Шевелитесь, собачьи дети!

Распоряжение тонконого человечка походило на заклинание. И Дюпа, и Судок, и другие послужильцы изменились в лице. Они зашевелились с очевидным намерением броситься в воду и в огонь – куда прикажут.

Золотинкина рука нащупала под облепившей грудь тканью Сорокон и замерла. Все они, и стражники, и слуги, влачили на себе железо – в достаточном количестве, чтобы в считанные мгновения вспыхнуть, как раскаленный уголь… Она поняла свою мысль и ужаснулась. Стражники лезли в воду.

– Здесь выполняют мои распоряжения! – забрызганный чужой кровью, в окружении многочисленных приближенных, подходил Юлий.

– Я – Рукосил! – подавшись навстречу наследнику, бранчливым старческим голосом объявил оборотень. А Золотинка ничего не сказала о себе, когда княжич обратил на нее взгляд.

– Помогите выбраться, – заметила она вместо всяких объяснений и заскользила по илистому дну к закраине водоема, где стоял Юлий.

Он отвернулся.

– Воевода Чеглок! Возьмите под стражу этого человека! – повелительным мановением руки наследник показал на Лжевидохина. – Это оборотень. Наложите на преступника кандалы и под строгую охрану. В статуте моего прадеда Туруборана указано, что оборотничество карается смертью.

– Шлушаю, гошударь! Будет ишполнено неукошнительно! – отозвался Чеглок. Это был дородный вельможа лет шестидесяти в порванном кафтане с меховой опушкой. Разбитая в недавней передряге губа придавала словам воеводы нечто дурашливо-шепелявое, тогда как значительное лицо хранило непроницаемую строгость.

Краем глаза дрожащая в воде Золотинка отметила, как попятился, припадая на ногу, Ананья, задвинулся за спины и пропал. Стражники подступили к оборотню. И это был решающий миг.

Среди приближенных наследника имелось немало тайных и явных ставленников Рукосила. Не лишним было бы предположить, что тайные доброхоты Рукосила окружали Юлия со всех сторон. И если уж идти до конца, то пришлось бы признать, что и сам Юлий являлся ставленником конюшего. Люди конюшего если и не превосходили числом явившихся на свадьбу курников, то уж, во всяком случае, не уступали им – недаром стояла на нижнем дворе пьяная застава. И однако никто из Рукосиловых послужильцев, никто из его сторонников, ставленников и союзников не посмел в этот зыбкий час вступиться за оборотня. Несчастье Лжевидохина состояло в том, что каждый из его людей в отдельности, захваченный невероятными событиями врасплох, оказался перед личным выбором. И каждый, в одиночестве среди единомышленников, остановился перед необходимостью узнать в оборотне хозяина. Каждый выбрал повиновение превосходящим возможности отдельного человека обстоятельствам.

То же самое сделал и Рукосил.

– Я повинуюсь, – бесцветно сказал он, когда увидел тупые лица стражи. – Повинуюсь, – прошептал старый, разбитый болезнями оборотень, не обнаружив вокруг себя ни единого сочувствующего лица.

– Отвечаешь головой, – обронил Юлий, обращаясь к сотнику. – Не спускайте глаз. Не оставляйте одного! Никого не допускать – ни людей, ни кошек, ни собак, никого! Никаких разговоров! За все отвечаешь головой.

Сотник, плосколицый малый с невыразительным взглядом и редкой щетиной вместо бороды, внимал, набычившись.

– Слушаю, государь!

Сотник глядел на задержанного с сомнением: тащить или ну его, пусть отлежится? Протяжно постанывая, Лжевидохин грудился на камнях, как рыхлый мешок отрубей. Временами по телу пробегала дрожь, несчастный сучил ногами, и можно было заметить, как поджимаются заскорузлые пясти.

Между тем Золотинка барахталась в воде, безуспешно пытаясь зацепиться за высокий край боковины, чтобы выбраться из пруда. Своим чередом обратил на нее внимание Юлий и наклонился. Он глядел суровым, осуждающим взглядом. Она загадала: подаст руку или нет? Больше ничего, только это.

Он нахмурился еще суровее, прежде чем встать на колени и протянуть руку. А когда потащил, оказалось, что полумерами тут не обойдешься. Пришлось напрячься и подхватить Золотинку под мышки – она скользила по отвесной стене. И когда поднял девушку на закраину, поневоле – чтоб не упасть – должен он был прижать к себе облитое водой существо, такое податливое и гибкое… Верно, Золотинка тоже испытывала сильнейшее головокружение – она едва стояла на ногах.

Когда через мгновение они не без усилия отстранились друг от друга, Юлий оказался весь мокрый, невозможно ведь уцелеть – и следовало бы уяснить это с самого начала! – если решился принять под мышки любимую девушку.

В глазах его было смятение. Золотинка, расслабив губы, судорожно сжимала хотенчик. Весь красный, Юлий отвернулся и сказал в пространство, срывающимся в отчаянии голосом: