Текст книги "Рождение волшебницы"

Автор книги: Валентин Маслюков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 94 страниц) [доступный отрывок для чтения: 38 страниц]

– Пошушайте, шударыня прыншеша! – прошамкал он разбитыми губами и поморщился.

Шепелявые разъяснения воеводы состояли в том, что незадолго до града наследник пострадал от летающей нечисти – что-то такое вроде «жубаштого рта». И эта нечисть, разыскав Юлия в толпе дворян по красному перстню Рукосила, который навязала наследнику Золотинка, цапнула его за палец. «Жубаштая» тварь укусила наследника как раз пониже камня, и ближние люди тотчас же искромсали ее кинжалами, пояснил Чеглок. Он сопроводил обвинение самым любезным поклоном.

– Вот! – вскинулась Золотинка. – Я посылала к вам нарочного, как раз насчет едулопа. Вот он – едулоп! – Она пнула босой ногой гниющий на полу вареник.

Едулопы, похоже, никак не могли отыскать Рукосила – в новом его обличье и без волшебного камня, который, нельзя исключить, как раз их и породил. Но, к несчастью, это ничего уже не меняло в их намерениях – целые тучи едулопов нужно было ожидать к рассвету. Так толковала волшебница.

Мрачный воевода, остановив ее, выразительно оглянулся на свиту – на всех этих латников, кольчужников и празднично наряженных вельмож в рваных кружевах и лентах. Он просил всех выйти и молчал, дожидаясь, пока лишний народ не переберется в сени.

Не лишними предполагались тут, очевидно, сам Чеглок и Золотинка. Что касается Юлия… Разумеется, не лишний, он оставался, как всегда, ни при чем, предполагая про себя все, что угодно. Пространные объяснения девушки и строгое, как будто даже почтительное внимание воеводы раздражали княжича. Ничего не понимая, угрюмо нахмурившись, – и жестоко страдая! – он наблюдал за беспричинно устремившимся к выходу народом.

За злостью его стоял стыд. Золотинка не заблуждалась насчет того, что значат эти нахмуренные брови, отвердевшие скулы, жестко сложенный рот. То был тяжелый, как болезнь, загнанный глубоко внутрь стыд человека, который чем дальше, тем больше ощущает свою беспомощность как вину. Злобно вертел он в руках кочергу, потыкал дохлый вареник, а затем приостановился, будто прислушиваясь к чему-то. И обернулся к темному провалу окна.

– Шударыня! – значительно продолжил Чеглок. – Я никогда не шомневался, что недоражумение с жубаштой тварью ражъяшнится вполне и оконшательно. Шударыня, я знаю ваше доброе отношение к нашледнику и шмело рашшчитываю на вашу помощь… – воевода запнулся прежде, чем перейти к тому, что его по-настоящему занимало. – Шударыня, но эти ражговоры об ишкрене… нашколько они ошновательны?

Внимательно слушая воеводу, Золотинка не упускала из виду и Юлия, который подкрадывался к окну. Он держался стены, чтобы не спугнуть нечто там раньше времени, и вот – раз! – жахнул кочергой в запоздало встрепенувшееся шуршание – черно-белая птица прянула по засыпанному стеклом подоконнику. Золотинку так и передернуло. Вместо птицы разинула рот и обваливалась на остолбеневшего убийцу старуха. Он отскочил, а старуха обрушилась на каменные плиты без памяти.

Колча!.. Испустив дух, она вернулась, как всякий оборотень, к подлинному естеству. Старческий лик ее, прошибленный безмерным, не вмещающимся в разум удивлением, закаменел.

Юлий в ознобе сжимал кочергу. Караульня заполнялась хлынувшими обратно дворянами, они безобразно гомонили. Кто-то пытался высунуться между прутьями оконной решетки во двор, подозревая там еще одну недобитую старушку, кто-то куда-то бежал, топая башмаками, все много и без нужды лязгали железом. Потом пятеро кольчужников взялись за старуху. Так что несчастная Колча на мужских руках, что почившая в бозе матрона, поплыла вон из караульни, не меняя раз навсегда застывшего, почти нечеловеческого, птичьего уже лица.

Караульня быстро освобождалась. Качая головой, Юлий подвинул кочергой полураздавленный каблуком вареник, а потом подцепил его и…

Полный боли крик ударил Золотинку под сердце.

Выронив кочергу, Юлий согнулся пополам и тут же вскинулся. Но никакие рывки и дрыганья не помогали: на запястье левой руки, за обрезом железных наручей, прирос серый бугор – вонючий едулоп ожил и впился. На громкие стоны наследника кинулись люди, но Золотинка оказалась проворнее всех. Едва осознав несчастье, она перехватила пораженную едулопом руку и прежде, чем Юлий, пронзенный болью до обморока, успел вырваться, зажала зубастую тварь под самый корень, чтоб дернуть изо всей силы. Юноша вскрикнул и обмяк. Она вывернула к себе на живот раненую руку и прижала Юлия спиной к стене.

В отчаянии чувствовала она, что едулоп не дается. Он быстро разбухал, наливаясь кровью – это была хищная и сильная тварь. Юлий судорожно дышал, разевая рот, сипел и дрожал, Золотинка ощущала невыносимый его озноб и торопилась. В лихорадке она пыталась скользкую едулопову плоть крутить – Юлий дернулся, не сдержав крика, словно Золотинка раздирала его живьем. Отвердевшие, зрелые зубы едулопа вонзались в руку княжича, будто сдавленные чудовищной челюстью.

Платье окончательно соскользнуло, путая руки и страшно мешая, – обнажилась на груди цепь. Сорокон навел Золотинку на мысль, что едулоп потому накинулся на Юлия, что тот остался без защиты волшебного камня, когда швырнул его в огонь. Волшебным камнем, значит, и нужно было действовать. С самого начала!

Не отпуская бьющегося за спиной Юлия, она ухитрилась стянуть Сорокон через голову. Едва изумруд коснулся разбухшей нечисти, полыхнул испепеляющий свет. Едулоп дернулся, зашипел, как обожженная змея, и на глазах съежился. Сорокон полетел прочь, громыхнул по скамье – Золотинка не дала себе передышки ни на мгновение. Она выдирала едулопа по частям, раздирая помертвелую кожу, выщипывая десны, и нашла под кровавым мясом плотно поставленные костяные кочерыжки, которые вонзились в руку. Попавший на обрез наручей коренной зуб продавил насквозь пластину доспеха, не говоря уже о подстилающем железо рукаве кожаного полукафтанья!

Золотинка впала в исступление. Раз за разом она пихала Юлия на стену, чтоб не корчился. Спиной перебирала она острые углы и крылья его железной груди, но едва ли соображала свои действия и ощущения по отдельности. Корявые, покрытые скользкой кровью, корни зубов впивались ей в пальцы острыми щербинами и отростками. Оскалившись от усилия, напрягаясь спиной и шеей, она выдирала очередную костяшку и швыряла. Юлий надрывно стонал, но Золотинка не ощущала ни чужих, ни своих страданий. Подушки пальцев ее окровавились, она стискивала их с неестественной силой, словно немела в железной хватке. Черные ямки на месте выдранных кочерыжек тотчас же заполнялись кровью, которая шла толчками. Все было залито кровью: растерзанная рана, спустившееся Золотинке почти на локти платье, щеки, рот, обнажившаяся грудь – тоже измазана.

Зубов оставалось все меньше, но каждый раз, роясь в чудовищной ране, она в отчаянии чувствовала, что не ухватить. С мертвящим постоянством они прорастали в плоть. После мгновения растерянности она припала к ране ртом, захлебываясь кровью, и закусила расплывшуюся, потерявшую прежние очертания кочерыжку – послышался несносный треск раздираемой заживо плоти… Но она выдрала эту гадость онемевшими зубами и выплюнула, опять навалилась на Юлия спиной и снова вгрызлась в липкое изорванное запястье. Она ощупывала, драла, перебирала язву зубами и языком… И ничего уже как будто не находила…

Тогда, в чудовищной усталости, она распрямилась. Она ощутила, как болят пальцы и горит рот.

К несчастью, Золотинка слишком рано позволила себе перевести дух. Множество не находивших себе применения людей тотчас оттерли ее от мало что соображающего Юлия, а у нее не хватило сил воспротивиться. Они же никак не могли исправить оплошность: Золотинка пропустила зуб. Тот, что пробил железо наручей и целиком ушел под поверхность пластины. Помраченный нечеловеческой пыткой, что мог сказать раненый? Весь в поту, он потерял сознание, и взор его помутился.

В стороне от больного, когда Золотинка боролась с осевшим на руки платьем, припомнился ей вдруг брошенный в горячке Сорокон… Скользнул по скамье… И на пол?

Золотая цепь с большим зеленым камнем не могла бы укрыться от лихорадочно ищущего взора, если бы… если бы лежала там, где упала. Золотинка схватилась за грудь, не имея мужества вместить разумом размеры беды. Изумруда не было и под одеждой, где привыкла она ощущать его теплую тяжесть. Пропал! Отерев отдающий едулопом, словно набитый жгучей жвачкой, рот, Золотинка отметила, что щеки ее измазаны темно-красной коростой… Она вернулась к платью, ощупывая и там, где нечего было искать, и охнула… Но это было только лишь Рукосилово кольцо. Неведомо как и когда она ухитрилась сунуть его за ворот, и кольцо провалилось к поясу.

Великий Сорокон, наученный вызывать искрень изумруд, могучий волшебный камень, она бросила подле себя на скамью, когда едулоп терзал Юлия… Что ей было тогда до всего мира, до всего сущего?

И Золотинка вскричала так, будто обступившие Юлия дворяне находились на другом берегу реки:

– Караул!

Душераздирающий призыв этот, указывая на неведомую опасность, оборвал галдеж и заставил всех оглянуться. Она заключила:

– Воевода Чеглок, подойдите сюда скорее.

Действительно, Чеглок уразумел суть происшествия с полуслова: ведь волшебница сверкала изумрудом у всех на глазах. Воевода встревожился не меньше ее самой. С тяжелым сердцем, оглушенная новым ударом, Золотинка настаивала на обыске: досмотреть людей, не разбирая чинов и званий! Но это легко сказать. Едва ли воевода боярин Чеглок имел достаточно власти, чтобы подвергнуть личному досмотру окружавших его вельмож и военачальников. Он замялся. Золотинка выскочила в сени: кто тут кого стерег, можно ли перекрыть выход?

Тоскливый вскрик Юлия бросил ее назад в караульню.

Без панциря, без верхней одежды, с обнаженной рукой, бледный от потери крови, княжич слабо корчился на составленных и укрытых тощим тряпьем лавках. То он вытягивался, то поджимался, стискивал в кулак здоровую руку и закидывал назад голову, жмурился и сипел сквозь зубы. Мир исчез для него, осталась одна лишь боль. Имел ли он силы, чтобы признать Золотинку, которая сунулась между державшими княжича людьми? Рану они перевязали и повязка сплошь пропиталась кровью.

– Давайте… я попробую. Надо что-то делать, – сказала она, страдая.

Ладонь ее, однако, не ощущала раны. Она лишь чувствовала, что от растерзанного запястья исходили толчками жгучие волны боли, мука эта отдавалась под сводом черепа и в позвоночнике, острые, как лезвия, лучи ее возвращались ознобом до самых кончиков пальцев. Одеревенев от напряжения, Золотинка раз за разом соскальзывала с бурлящих мучений куда-то в сторону, в холод, теряя самообладание и веру.

И пробовала она все то же при горящем камне Рукосила, но он мало чем помогал. Попорченный от соприкосновения с темной душой прежнего владельца, камень светил тускло. Хуже всего было то, что она натыкалась на преграду – чужеродную волю, заклятие, через которое не могла проникнуть, чтобы сомкнуться с естеством раненого.

За ее спиной ожидали очереди сумрачные мужи Шист и Расщепа. Врачи успели скинуть кафтаны, закатали рукава. А на лавке, нарочно пододвинутой, разложили набор костоправных приспособлений, всякое отточенное, граненое, изогнутое, зубастое железо. Врачи готовы были взяться за дело тотчас, едва беспомощная волшебница уступит место у ложа больного. Более округлый, степенной полноты Расщепа и его угловатый, сложенный корявыми уступами товарищ Шист.

Когда Золотинка отстранилась в изнеможении, Шист, удерживая голову больного, поднес к его стучащим зубам стакан маковой настойки. Расщепа принялся разматывать повязку. Врачи изъяснялись отрывисто и неполно, но даже нескольких замечаний было достаточно, чтобы уразуметь их намерения. Именно: выдолбить, выдернуть, вывернуть, вырезать, а при необходимости и выжечь. Оставалось только надеяться, что здравый смысл и природная человечность уравновесят в нужных долях костоправное рвение.

– Боюсь, товарищ, придется отрезать руку, – негромко пробормотал Шист, ощупывая посиневший локоть юноши.

– Инородное тело между лучевыми костями, – сказал Расщепа, ковыряясь в ране железным крюком.

Достаточно было взгляда на прошибленные потом лица врачей, чтобы уяснить себе, как плохо обстоят дела. Золотинка напряженно дышала, ожидая, к чему они придут, и не стерпела.

– Не надо отрезать, прошу вас! – воскликнула она с мольбою. – Пожалуйста, сохраните руку!

– К вечеру, барышня, – раздражительно возразил Шист, – огонь поднимется до плеча. Тогда нечего будет и отрезать!

– По локоть, – пояснил Расщепа, показывая глазами место, где нужно будет отпилить руку.

Бледный, изможденный лицом Юлий мучался, прикрыв веки, вряд ли он сознавал, что происходит. Золотинка сделала усилие, чтобы овладеть собой, и сказала вполне твердо, столь твердо, сколько нашла мужества:

– Подождите до полудня, я говорю! Иначе… будете отвечать головой!

Бедные врачи! Сколько раз они отвечали головой за всякий хрип и сердечное колотье вельможных особ! Они склонялись к тому, чтобы принять к сведению предостережения волшебницы, независимо от того, имела она права на угрозы или нет.

Тогда Золотинка переметнулась к воеводе Чеглоку, который на той стороне очага толковал под стоны Юлия со своими полковниками и сотниками.

– Нужно искать Рукосилову библиотеку, – загорячилась она, – дайте мне людей. Человек десять крепких ребят, придется ломать стену. Иначе до книг не доберешься.

– Щавей, найдете десять? – вскинул утомленные глаза Чеглок.

Они не успели это выяснить… За раскрытой дверью на лестницу всплеснулся вой – яростный, но лишенный внутренней силы – испуганный.

В этот миг отчаяния и неопределенности, вполне понимая, что трещат последние оплоты, под ужасные стенания Юлия, когда дворяне сбились в кучу вокруг Чеглока, ощетинившись, как стая рычащих с испугу собак, Золотинка вспомнила о своей людоедской образине – на губах ее запеклась кровь. Нужно было, наконец, и умыться! Она удовлетворилась кувшином кислого вина. Пока в проходе за дверью лязгали под жуткие крики мечи, слышался остервенелый топот и грохот падения, она наскоро смыла с себя кровь.

Ратники раздались, и в проеме двери выросли очертания воителя, который в одиночку разметал стражу. Витязь не имел головы и сражался голыми руками. Безголового витязя рубили и кололи напропалую, не причиняя ему вреда. Он продвигался по караульне, упавшие расползались из-под тяжелых медных ног.

– Порывай, стой! – крикнула Золотинка, не имея за душой ничего другого.

И медный человек остановился. Порывай или Лоботряс, другим словом.

Где был теперь этот лоб? Расплющенную и свернутую набок голову трудно было уже назвать головой, в смятой башке не различались ни лоб, ни глаза, ни нос. И если Порывай и отличался когда подходящими к такому имени ухватками, то ныне в скрипучей его поступи не осталось ничего порывистого, мерный шаг его наводил тоску мертвенной неумолимой медлительностью. Претерпев падение с каната, Порывай-Лоботряс перекорежился: одно плечо выше другого, тонкий стан прогнулся. Медный человек подволакивал ногу и неважно владел рукой. Грудь его и плечи, медные пясти и локти поблескивали свежими зарубками.

Павшие духом ратники старались хотя бы прикрывать стонавшего княжича. Врачи же, нисколько не устрашенные пришествием истукана, продолжали ковыряться в ране и без успеха пытались выдрать засевший в костях зуб.

– Чего ты приперся? – заносчиво спросила Порывая Золотинка.

Тот развернулся, словно желая отвечать. И стоял столбом. Казалось, голос девушки имел над ним тайную власть. Она же лихорадочно соображала, как бы это так исхитриться, чтобы отправить болвана восвояси.

– Вот что, дружище, – продолжала она с притворным добродушием. – Сейчас я напишу письмо Рукосилу, и надо его снести. Ну то есть Рукосил теперь Видохин, ты отлично это знаешь. Так что понесешь, понял?

Ни единым телодвижением не выдавал он затаенных побуждений: не соглашался, но и не выказывал возражений. Ждал.

Золотинка оглянулась: Чеглок и присные его засуетились, показывая друг другу жестами и выразительным вращением глаз, что волшебнице нужно. На счастье, нашелся писарь, он молча выложил потребные принадлежности на скамью, где Золотинка устроилась писать. Она не раздумывала. Вскрики и стенания тяжело страдающего Юлия подстегивали мысль, оттого и письмо получилось короткое, решительное, но не весьма хитрое:

«Рукосил! У меня твой перстень, ты понимаешь, что это значит. Ничего хорошего для тебя. Не обольщайся. Мы могли бы разойтись по-людски, если бы ты освободил Юлия от едулопова зуба. Золотинка».

Она не особенно уже удивилась, когда Порывай принял письмо – как будто за ним и явился. И заскрипел назад в сени – к хозяину, мимо охотно расступившихся ратников. И дальше… дальше слышен был в коридорах трудный скрипучий шаг. Каким образом удивительное посещение болвана входило в расчеты Рукосила? Золотинка не успела это обдумать.

– Что вы можете предпринять, шударыня? – веско расставляя слова, спросил Чеглок, едва только посланник чародея удалился.

– Спасение в книгах Рукосила! Нужно знать, вот что! Если бы я знала… Может быть, все очень просто, проще простого, – горячечно говорила Золотинка, тиская руки. – Дайте мне людей. Придется ломать стену.

Воевода щелкнул пальцами, оглядываясь:

– Елизар!

Призванный был измучен и часто вытирал рот тыльной стороной ладони.

– Людей мало, человек сорок, – доложил он. – Неладно выходит, воевода. Этих, которые Рукосиловы… Они все живехоньки в подземелье, куда мы их загнали, а наших градом побило. – И он, наклонившись к воеводе, засвистел сиплым шепотком: – Так не будет ли распоряженьица? Всех бы их подобрать, под корень… Пока под замком. Положили бы как овец, вот ладно-то было бы. Аккуратно. – В мужиковатом, опухлом с перепоя лице служилого не видно было и признаков чего-то жестокого или хищного, скорее так… хозяйственная озабоченность.

Чеглок обдумывал предложение.

– Послушайте, как вас?.. – не стерпела тут Золотинка.

Служилый ответил не прежде, чем получил молчаливое разрешение воеводы.

– Елизар Пятой, барышня. Шевырева пешего полка сотник. За мной караул по замку.

– Послушайте, Елизар! – продолжала она с едва прикрытым негодованием. – Вас сюда на свадьбу пригласили!

Поразительно – сотник смутился. И, совсем уж трудно поверить, неловко заерзал Чеглок.

– Пойдемте со мной, – сказала Золотинка мягче. – Я выведу из тюрьмы Поглума. Страшный зверь. Если мы поставим его на караул, никакие полки не пройдут.

– Дайте ей десять человек, Елизар, – коротко сказал воевода. – Пусть распоряжается.

Начинать нужно было, пожалуй, с дворецкого Хилка Дракулы – поднять его на ноги. Иному проводнику Золотинка и не могла бы довериться.

Она задержала взгляд на запрокинутой голове Юлия – лицо без кровинки. И с тяжелым сердцем заспешила вон, на волю. Невозможно было выносить в бездействии безысходные страдания раненого.

Между растерзанными бурей облаками в смутном небе неслась луна. Горбатились разоренные градом крыши. Внизу багрово искрились на подтаявшем льду редкие костры стражи. Сообразив стороны света по вершине башни Единорога – ущербный месяц летел справа – Золотинка прикинула время и получила обескураживший ее итог: до рассвета, до первого брезгу оставалось часа два.

Неровный слой раскисшего льда хрустел под ногами. Золотинка скользила слишком большими для нее башмаками Лепеля. Много неприятностей доставлял тяжелый подол платья, волочившийся по смешанному со снегом мусору. Разорванный ветром огонь факела давал неверный свет. Перебираясь через павшую прямо в оглоблях лошадь, она споткнулась и побила ладони. Оставалось только скрипеть зубами, чтобы не смущать спутников отъявленной портовой бранью.

В конторе дворецкого по обеим смежным комнатам гулял сквозной ветер. Под разбитым окном на столе поблескивали мокрые осколки, страницы растрепанной книги переложены были снежным месивом, подтаявшая вода заливала пол. Опрокинувшись на лавку, Дракула хранил торжественную неподвижность. Колом торчала борода, на глаза легла плоская шляпа с мягким осевшим верхом и узкими полями.

– Будите! – Золотинка отстранилась от лавки. – Как хотите, а поставьте мне Дракулу на ноги!

Но никакие меры не могли вернуть дворецкого из блаженных угодий, куда он своевременно удалился. Затрещины, колотушки и уговоры оказали заметное воздействие лишь на шляпу – она свалилась на пол, то есть в лужу. Обступившие бесчувственное тело служилые хранили все же известное уважение к чину и возрасту: потерянную шляпу возвратили по принадлежности – водрузили на лоб и для верности прихлопнули. Однако шляпа не задержалась на безвольно мотающейся голове, а снова соскочила в лужу. Лицо и борода Дракулы покрылись грязными брызгами. Наконец, дружным усилием всей ватаги непослушное тело дворецкого было вздернуто стоймя, хотя и нельзя сказать, что на ноги. Некоторое время его удерживали в обманчивом равновесии, а шляпой, не прибегая к промежуточному нахлобучиванию, прямо отхлестали по роже.

Встряхнувшись, Дракула икнул, слипшиеся веки его дрогнули, и мутный взор застиг Золотинку.

– Царевна-принце-есса! – пробормотал он, искривляя губы. – Позвольте ручку…

Она заторопилась:

– Дракула, очнитесь! Я в отчаянном положении! Помогите! Без вас не обойтись!

Вместо ответа он захрипел и вывернулся из ослабевших объятий служилых, рухнул на пол и стукнулся головой. Золотинка только зубами скрипнула:

– Сколько нужно времени, чтобы привести дворецкого в чувство?

Служилые не высказывались, полагаясь, как она поняла по некоторым взглядам, на суждение одного тощего ветерана, который и заговорил:

– Чтобы поставить на ноги, это, значит, один образец. А ежели, чтобы в понятие вошел… так тоже есть средство. А все ж таки как натура позволит. Как натура уширится.

– Ну, мне у натуры спрашивать не с руки, – резко сказала Золотинка. – Трясите!

Они предпочитали поливать голову дворецкого ледяной водой, собирая ее с полу при помощи размокшей шляпы. Досадливо переминаясь, Золотинка отступила к порогу смежной комнаты, где ее ожидал Елизар Пятой.

– Так видел я давеча ваш изумруд, барышня. Что вы беспокоились, – заметил вдруг сотник.

– Где? – ахнула она и сама перебила ответ, возвратившись к частностям: плоская цепь, большой изумруд в листьях…

Елизар частности не оспаривал.

– Только не наше это дело, барышня, краденое покупать. Не приучены, – важно сказал он. – Парнишка-то больно шустрый: куда там! А что прямая цена цепочечке-то той будет? – спросил он осторожно. – Парнишка хотел двенадцать червонцев. Так я не дал.

– И ты его упустил? – опять ахнула Золотинка.

Понятливый сотник сразу уразумел необходимость перейти на шепот. Они зашли в темноту смежной комнаты.

– Ежели бы я, к примеру, взял вашу цепь за дюжину полновесных червонцев, да потом бы, к примеру, вам ее и принес честь по чести, положили бы, вы, не спрося, где взял, дали бы дюжину червонцев сверху?

– Да.

– А что прямая цена будет?

– Двести червонцев, – тихо соврала Золотинка и сейчас же поправилась: – Никак не меньше, во всяком случае.

– Двести червонцев?! – ахнул в свою очередь Елизар.

– И ты его упустил? Где это было? Когда?

– Да кто ему среди ночи больше даст! – ворчливо возразил Елизар. – Ко мне и вернется. Прохиндей не хуже всякого. Цепочку я вам принесу.

Золотинка едва удержалась от искушения бросить Дракулу и сейчас же отправиться на поиски Сорокона. Но, надо думать, Елизар Пятой добычи уж не упустит.

– Разыщи меня тотчас, когда… сразу… – напутствовала она собеседника. – Сейчас я иду в тюрьму, чтобы выпустить на волю голубого медведя, а потом наверх, в Рукосиловы покои. В Старых палатах, там на третьем ярусе библиотека.

Елизар ушел. Она вернулась в освещенную сильно чадившим факелом контору дворецкого.

– Ну хватит! – велела она звенящим голосом. – Вот что: готовьте носилки. Протрезвеет на ходу!

Бывалые мужички сняли с петель дверь, и оказалось готовое ложе. Пока они это ладили, Золотинка обнаружила в испоганенной шапке Дракулы заколку с золотым украшением и ею, наконец, застегнула себе спину пониже шеи. Между тем дворецкого взгромоздили на дверь и подняли. Дракула, вознесенный под потолок, очнулся и, пытаясь привстать, вывел из равновесия всех шестерых носильщиков.

– Царевна-принцесса! – хватился за край двери дворецкий, отыскивая глазами девушку. – Когда… позволите…

– Поздно, Дракула! – оборвала Золотинка. – Тебя несут в тюрьму. Где ключи?

Он показал вполне осмысленно платяной шкаф, а потом подумал-подумал и обвалился навзничь – все шесть носильщиков шатнулись в другую сторону. Тяжелая корзина с ключами нашлась, где было указано, Золотинка поручила ключи ветерану, который предупредил ее о возможности натуры «уширяться», а сама последовала за носилками, замыкая шествие.

У большого костра из разбитых телег, из колес и драбин, сидели под охраной курников разоруженные и лишенные ключей тюремные сторожа, которых Золотинка сейчас же признала.

– Поглум? – замялись они, блудливо переглядываясь. – Неладно со зверем…

– Идемте, – велела Золотинка своей свите, не вступая в объяснения.

Загремели засовы, распахнутый зев тюрьмы встретил гулом. За прутьями клеток томились разоруженные ратники Рукосила, многие из них, не прочухавшись еще с перепою, валялись у ног товарищей.

– Пить! Воды! Нутро жжет! – просительный вой преследовал странное шествие с поднятым на дверь дворецким.

– Терпите, братцы, что делать, – лениво отбрехивался сторож. – Я и сам без ключей.

Ватага углубилась в путаные, непроницаемые для голоса и света, неровно вырубленные ходы. Впереди ступал мягкими кожаными бахилами сторож, которого Золотинка отлично помнила по собственному тюремному опыту. Это был поджарый, с рыскающей походкой хмырь. На небрежно вылепленной роже выделялся несоразмерно большой изменчивый рот. Одевался он подходяще для подземелий – во все темное. Имя его было Карась. Путь предстоял неблизкий, потому что Поглум, как, осторожно выражаясь, объяснил Карась, учинил большое беспокойство и ребята «после всей это чертовщины, барышня» заманили медведя в колодец.

Временами Золотинка заглядывала в боковые проходы, где узнавала все те же серые лица и костлявые мощи узников.

– Освободить! Немедленно всех освободить! – решительно сказала она, ни к кому в особенности не обращаясь.

– Кузнец нужен, – уклончиво возразил Карась.

– А это кто? Как зовут? Как она сюда попала? – Золотинка свернула к расположенной на отшибе выемке, где куталась в падающую до земли гриву сошедшая с ума красавица.

Имени ее не знал даже тюремщик. А может, не хотел говорить.

– Не трогайте вы ее лучше, барышня, – пробурчал Карась, оставаясь в полутьме. Намерение распоряжавшейся в тюрьме девицы освободить всех узников без разбора оскорбляло его глубинные, составляющие основу жизненных воззрений понятия. Угрюмый и необщительный, он склонялся перед случайно взявшей вверх силой, не более того.

– Сколько она здесь?

– Три года будет, – обронил тюремщик. – Да что там – четыре!

Золотинка колебалась, не имея возможности задерживаться, и только откровенное пренебрежение к загубленной жизни, которое выказывал Карась, заставило ее коснуться узницы и отвести с лица паутину волос. Зрачки дрогнули, девушка вскинула беспокойный взгляд.

– Осторожней же, говорю! – с непонятным злорадством повторил сторож.

Но волна подмывающего чувства уже влекла Золотинку. Смелым движением души она зажгла Рукосилов перстень, сколько можно было выжать из тухлого камня, присела, взяла девушку за плечо. И со страстной жаждой гибели, желанием раствориться в чуде, перехватила ее под густым покровом волос за спину, прижала к себе, а губами нашла губы. Содрогаясь, она ощутила трепет пойманного существа.

Болезненный ток пронизал сумасшедшую девушку, она сделала неверную попытку отстраниться и, окончательно потеряв себя, прильнула, гибко обвилась вокруг Золотинки, как прибитая течением водоросль. Судорожная дрожь пробежала по слившимся телам… И вдруг узница дернулась и глянула распахнутыми глазами.

Заполнившие тесноту подземелья вооруженные люди строго молчали. То была благоговейная и возвышенная тишина, исключавшая легкомысленное, пустое слово.

Девушка отстранилась и увидела каменный свод, лица, тени… Она подвинулась, пугаясь, совершенно осмысленно, испуг ее уже ничем не походил на безумие, – и поймала под волной волос цепь… В лице выразилось напряжение мысли, словно узница припоминала ускользающий сон и не могла припомнить.

– Что это? – сказала она, жалобно оглядываясь. У нее оказался чудесный полнозвучный голос.

– Как тебя зовут? – затрудненно, будто глотая слезы, спросила Золотинка.

– Кто этот человек? – вздрогнула узница, наткнувшись взглядом на Карася.

– Не бойся, – быстро сказала Золотинка.

– Пусть… не подходит. – Узница брезгливо тряхнула головой, выражая этим движением больше того, что сказала.

Золотинка глянула, и тюремщик, искривив лягушачий рот в невыразимой смеси нахальства, смирения и растерянности, попятился.

Тут, словно что-то вспомнив, узница порывисто вскочила, обнажившись с ног до головы. Нагота девушки заставила мужиков помрачнеть, кто потупился, кто закусил губу. Сжалось сердце у Золотинки: отчетливая рябь ребер, впалый живот, исхудалые бедра, на которых углами проступали кости таза. Только волосы, безумное буйство волос на плечах и на темном лоне не изменило красавице. Кто-то из ратников накинул на плечи узницы истрепанный походный плащ, опавший на самые щиколотки.

– Рубите оковы! – со злобным ожесточением бросила Золотинка.

Зазвенели мечи, полетели искры.

– Не оставляй меня! – шептала узница, прижимаясь к спасительнице. – Не оставляй меня, с ума сойти можно!

Оглядываясь вокруг, она ничего не спрашивала. Не вопросы – детское любопытство выказывали ее чудесные, живые и влажные глаза.

– Меня зовут Золотинка, – сообщила волшебница, когда вспотевшие от работы ратники, немало попортив мечи, разрубили цепь и стих все подавляющий звон.

– Золотинка? Зовут?.. – девушка встрепенулась и вспомнила: – Меня зовут Фелиса. Фе-ли-са, – протянула она, как будто пытаясь освоить и запомнить чужое имя.

– Пойдем со мной, Фелиса, нам нельзя останавливаться, – сказала Золотинка.

– С тобой, – кивнула та.

Золотинка прихватила конец цепи, чтобы не болтался на ходу, и закинула правую руку девушки себе на плечо, рассчитывая поддерживать ее хотя бы первое время. Но Фелиса цепко ее обняла. С нехорошим беспокойством Золотинка начинала понимать, что так просто от этого беспомощного, прильнувшего к ней душой существа уже не отделаться.

Идти было неудобно. Фелиса морщилась, стонала, попадая босой ногой на камешки, и шаталась. Во влажных глазах ее стояли, не просыхая, слезы. Иной раз она принималась судорожно дышать, как в припадке. Растянувшись гуськом, теряя конец шествия на поворотах, они двигались теперь невыносимо медленно. Золотинка подозвала плечистого молодца, пытливый, исполненный сострадания взгляд которого приметила еще прежде. Этому великану ничего не стоило нести девушку на руках – только в радость.