Текст книги "Парикмахерия"

Автор книги: В. Бирюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)

Вот и ещё одна жертва моего попаданства. Сопит и иногда всхлипывает, согревшись у меня на груди. Её уже пытались высечь крапивой, бить плетьми, изнасиловать, зарезать. Я здесь просто в эти края забежал на минуточку дух перевести, а она уже несколько раз чудом оставалась в живых. И теперь вот – влюбилась. В меня. В чудище "грозно, обло и лайяй". В бестолкового, ничего не умеющего, мало чего понимающего... В "чужого". Абсолютно чуждого этому миру. Её миру.

Да ладно, Ванька. Детские влюблённости – товар скоропортящийся. Девочкам в определённом возрасте нужен символ. Какой-нибудь киноартист или музыкант. Нечто такое... принципиально недосягаемое. В отношении которого можно безопасно навоображать ощущение чувств. Этакий тренажёр эмоций. Чучело гипотетического любовника для отработки стрельбы стрелами амура. Об эффективности попадания в цель речь не идёт – чисто отработка приёмов. Отход – подход, упал – отжался. "Тяжело в ученьи – легко в бою". Тренинг волнений и переживаний. Именно для такой разминки нужно недосягаемое. С минимальной реальной начинкой. Чтобы всё остальное можно было свободно вообразить. Фотография – оптимум. Уже ролик – создаёт проблемы. "Ты представляешь? Он, оказывается, косолапит! Как я могла влюбиться в такого урода!".

"Это пройдёт" – было написано на перстне Соломона. И это – правда.

Так-то оно так, но тот же царь написал слова:

"Трёх вещей я не понимаю, и смысл четвёртой скрыт от меня:

путь корабля в море,

путь птицы в небе,

путь змеи по камням.

И путь мужчины к сердцу женщины".

И это говорит человек, у которого было 700 жён и 300 наложниц! Который взял в жёны дочь фараона и тем прекратил полутысячелетнюю вражду с Египтом, длившуюся со времён Исхода. Который принимал у себя царицу Савскую и сделал это так хорошо, что результат "встречи на высшем уровне" – последний правивший эфиопский император Хайле Селассие – официально признавался потомком царя Соломона и царицы Савской в 225 колене.

И вот прошло три тысячи лет. Мы, человечество во всех своих миллиардах, как-то разобрались с первыми тремя вещами. И насчёт теплового зрения у змей, и насчёт магнитного компаса у птиц, и кораблики у нас по спутникам ходят. Но... "смысл четвёртой – скрыт от меня".

"Только нецелованных не трогай,

Только негоревших не мани".

Эх, Серёжа... Да кто бы против... Что я, мусульманин какой? Для которого рай – толпа озабоченных девственниц. Это ж какой труд! Да ещё они все наверняка – малолетки. Мелкие, чёрненькие, сопливые и хихикают. Над каждым словом или шагом. Такой... рай для дырокола. Или – отбойного молотка. Пока его от компрессора не отключили.

Но что делать, если просто факт наличия себя – уже преступление? И деяние есть зло, и не-деяние. И бытиё, и не-бытиё. И просто попытка уйти из бытия. Как же изощрённо господь построил этот мир: человек виновен. Всегда.

"Ты виноват уж тем,

Что хочется так думать".

И вот это – "хочется так думать" – не волку про ягнёнка, как у дедушки Крылова в басне, а самому "барану" про себя, круторогого.

"Человек? Виновен. Статью мы подберём, верёвку принесёшь сам".

Я тихонько позвал Сухана. Хорошо – он меня и шёпотом отовсюду слышит. Завернули заснувшего наплакавшегося ребёнка в попону, отнесли на поварню. Сначала Домна никак открывать не хотела. Пришлось голос подать. Потом Светана откуда-то со двора нарисовалась. Спешила бедненькая: на ходу платье от сена отряхивает. И сходу меня успокаивать:

– Не волнуйся, господин. По первости это бывает. Сейчас мы её подмоем, травками отпоим, ванночек понаделаем. К завтрашнему вечеру, ежели будет хотение...

– Уймись. Не тронул я её. Устала она просто. Вот и заснула.

– А чего так? Не влезло? Или не встаёт?

В здешнем мире все твёрдо уверены, что стоит хоть на минуточку оставить одних мужчину и женщину не слишком старого возраста, и они немедленно начнут штамповать детишек.

"Ночь. Лежу на чужой жене.

Одеяло прилипло к попе.

Штампую я кадры Советской Стране

Назло буржуазной Европе".

За исключением оттенка пролетарской культуры и марксистской идеологии – здешнее всеобщее мнение.

Сентенция: "А поговорить?" представляется запредельной вершиной философской мысли и допускается к существованию только в среде русских алкоголиков. Как наиболее философски погружённой общности хомосапиенсов.

Последний вопрос Светаны – характерен. Единственная уважительная причина. Которая – неуважительная. Напрочь выбивает уважение общества. Вместе с моими претензиями на лидерство. В общественном мнении альтернативой "фаллосу брызгающему" является только "меч карающий". И "брызги во все стороны". Или – спермы, или – кровищи. Надо с этой дурой что-то делать. И с дурёхой – тоже.

Последующие дни прошли у меня в непрерывном стуке топоров. Я торопился поставить крыши, мы с Суханом занялись делами плотницкими и очень хорошо, что я всех обрил – щепок и опилок в щи меньше сыплется.

Для начала меня просто поразил Чимахай. И вправду – "железный дровосек". Рубит и рубит. Причём, если стоячее дерево он бьёт синхронными махами двух топоров, подрубая ствол с обеих сторон, то, разделывая лежачее – противофазными ударами. Так, что один топор откалывает древесину, а второй следом – просекает древесину поперёк ствола. Пенёк, и правда, получается плоский – сидеть можно.

Чимахай хвастался, крутил свою "мельницу" то в одном варианте, то в другом. Презрительно поглядывая на Ноготка со Звягой. Типа: "учитесь детишки, пока я живой. И не вякайте в присутствии старших". И такие же понты начал кидать и в мою сторону. То ему – не так, это ему – не эдак. Запомни, дядя, право на исключительность в этом дурдоме есть только у меня. Даже до торканутого принца это дошло. А уж тебя, деревенщина-посельщина... Королей из дровосеков пускай девочка Элли делает. У неё – Тотошка, а у меня – Сухан. Разницу между говорящим пёсиком и помалкивающим зомби понимаете?

Когда Сухан, наглядевшийся за время сеанса показательного труда и демонстрационного лесоповала на манеру Чимахая, по моей команде, абсолютно точно воспроизвёл все его захмычки, типа: перекинуть топоры из руки в руку перед началом, стукнуть обухом о ствол перед первым ударом... народ заржал. Чимахай, естественно, надулся. Не было у них в лесу пародистов. Дикие люди – не знают, что это должно быть смешно. Но когда Сухан в той же частоте, откалывая такие же, примерно в сантиметр толщиной, куски ствола, начал крушить дерево, все заткнулись. Общее впечатление выразил Звяга:

– Тоже мне... Чимахай-искусник. "Я один такой, я один...". "Одна – у попа жёнка". А таких-то... Сучкоруб.

Пришлось успокаивать, разводить и примирять. Назвать дровосека "сучкорубом"... Зря это он.

Лес валить приходилось? Я имею в виду – в промышленных масштабах, а не в фольклорных:

"Я пойду, пойду погуляю,

Белую берёзу заломаю".

Если лесоповал ведётся не тракторами из третьего тысячелетия с мощными гидравлическими захватами, которые позволяют дерево удержать вертикально, то срубленное или спиленное надо положить. Ну, валится-то оно всё равно – куда само захочет. Но хоть знать – куда хотеть его завалить. Так вот, дерево кладут кроной не в лес, а в сторону пустого пространства. Если в лес – оно повисает на соседних, стоящих ещё, деревьях, цепляясь ветвями. Ещё пару-тройку стволов и имеем полноценный лесной висячий завал. К которому и подойти страшно – он внутри себя сам трещит, просаживается и в любой момент может рухнуть. И куда полетят высвобожденные при рывке стволы и, главное, их комли – одному богу известно. Выбирается в бригаде один самый... храбрый, глупый, искусный, бестолковый... Главный характеризующий признак – по выбору коллектива. Избранный персонаж лезет в вершину завала. И там, на верхотуре, сидя на суке, который он сам же и рубит, начинает обрубать сцепившиеся ветки, на них же приплясывая, чтобы стволы упали, наконец, на землю.

Вся остальная команда не работает, а подаёт советы. Но – издалека. Я уже сказал: ствол из висячего завала идёт, в общем-то, вниз. А вот его комель... как на душу ляжет. Вы представляете состояние души только что срубленной сосны? Так что – "весь персонал – за две длины ствола".

Это – ненормальная, нештатная, аварийная ситуация. Нормально – деревья кладут кронами на пустое место. Так, ровнёхонько, в рядок. Класс. А дальше? Дальше их надо немедленно с этого места убрать. Потому что иначе на них ляжет второй... рядок. С перекрытием. Потом их фиг растащишь. Как стволы утягивают стальными тросами с помощью тракторов типа знаменитой "сотки" Онежского тракторного – знаю. Но там – стосильный мотор, он дёрнет – сучья треснут. А иначе надо сваленное дерево развернуть и тянуть уже комлём вперёд.

Вот это действие – "тянуть комлём вперёд" в нормальных условиях средневековья, да и вообще в России до середины 20 века – делается лошадьми. Зимой, по снегу – идёт нормально.

А вот вывернуть положенное дерево, занести его комель дальше от леса, за крону – только по ГУЛАГовски – ручками. Лошади здесь ноги ломают. Так что "раз-два взяли и понесли". "Весело взяли, весело подняли, весело понесли...". Проваливаясь в снег и спотыкаясь на древесном мусоре под ногами. Разгон пишет, что на этой работе за два месяца из партии в 250 китайцев-зеков в живых остался один – он поваром был.

Пока Чимахай один молотил – они втроём как-то управлялись. Не шибко, но ковырялись помаленьку. Когда лес валить начали в две "мельницы"... А от меня помощи в этом деле... Мне по настоящему, по-взрослому, "на пупок брать" – развяжется.

Странно, ни про одного попаданца не слышал, чтобы у него грыжа выскочила. Похоже – ничего тяжёлого в руки не берут. Типа: "Беременные мы. Светлым будущим". А иначе... А откуда у них навык? Даже нормальный пятипудовый мешок с зерном без навыка на плечо не вскинешь. А уж ствол сосны строевой и вчетвером не всякий утянешь.

Мда... Не моё. Постучал топориком по стволу – сил не хватает. Не хорошо – я, вообще-то это занятие люблю. Что, неприлично позитивно относится к лесоповалу? Даже когда это не музыка, а техпроцесс? Так мне на все приличия... Правда, я вот об этом, исконно-посконном, варианте. Когда деревья валят топорами, а не пилами. Не говоря уж о мотопилах. А тракторами... там уже одни погонные метры хлыстов и кубометры деловой древесины. Тоже интересно: построение технологической цепочки, превращающей хаос живого леса со всем его разнообразием и непохожестью всего друг на друга, в жёсткую упорядоченность пиломатериалов определённых типоразмеров... Уменьшение энтропии мироздания... Только разум может уменьшать энтропию – все естественные процессы её увеличивают.

Но это для ума. А вот для души и тела – дерево надо валить самому. Топором. Вы никогда не пробовали танцевать танцы, где партнёрша практически неподвижна? Выплясываешь вокруг неё, подпрыгиваешь и притоптываешь, коленца всякие выкаблучиваешь, а она стоит и смотрит так... равнодушно. А потом раз – и упала. Лежит и чуть подрагивает. И только причёска – по сторонам россыпью.

Так и здесь. Очень точный танец. Пляшешь всем телом, включая дыхание. Ударил сверху наискосок – отколол, отщепил кусок ствола. Ударил поперёк, просёк этот кусочек ствола. Он отлетел в сторону, а ты снова. "Не промахнись, Асунта". Каждый удар должен попасть точно в своё место. Горизонтальный – в одно и то же. Даже миллиметровые погрешности... "Не, не лесоруб". Наклонный – допускает варианты. Толщина щепы – сколько может прорубить конкретно твой топор в этом конкретном стволе. Если отщепил больше, чем смог прорубить – нужен второй горизонтальный удар. Потеря времени, потеря ритма. Если меньше – будут лишние ещё и косые удары – потеря времени. Приноровился, вошёл в ритм. Косой, боковой. Косой, боковой. И тут надо сделать шаг. Чуть обойти дерево. Меняется положение тела, относительная высота. Под ногами же корни. Поймай прежнее положение топора, прежнюю траекторию ударов. И измени для этого своё собственное положение. Потому что линия разруба не должна играть, пенёк должен быть плоским. Иначе – впустую тратил время и силы.

С правой руки получается? Очень хорошо. Теперь – с левой. Симметрично с другой стороны ствола. А теперь пошли по кругу. Сделал шаг – снова. Косой, боковой... Один разруб расширяется перед тобой, второй за тобой тянется. И вот так, удар за ударом, шаг за шагом, обходишь дерево. Обгрызаешь его как бобёр – по кругу.

И каждый удар, который ты делаешь топором по стволу, отдаёт тебе в руки. В ладони. Тем же топором. С той же силой, с которой ты бьёшь дерево. Третий закон Исаака, нашего, знаете ли, Ньютона. "Сила действия, она того, равна противодействию". С пальчиками, которые только к ложке да мышке привыкли... "Вон мелколесье. Походи там, потренируйся. Сынок".

Обходишь вот так дерево по кругу. И уже стоит над тобой огромный карандаш. Высоченный. На вершину глянуть – шапка валится. Уже дрожит. Не только от ударов – сам по себе. А ты его затачиваешь. И остаётся только пяточек, сердцевина древесной ткани, на котором всё это держится. А потом в стук топоров, в обычный шелест леса вокруг, вдруг добавляется скрип. Сперва – еле слышный. И обычное, колебательное движение дерева перед тобой, вдруг, сперва ещё почти незаметно, становится поступательным. Не возвратно– – безвозвратно-поступательным. Всё быстрее. Пошла красавица.

Нарастает треск, рвётся пяточек, последняя часть подрубленного ствола, последний кусок живой плоти дерева. Резко шумят ветви. Удар о землю. Влетает облако снега. Или – пыли. Смотря по сезону. Спружинив кроной, ломая собственные сучья, упавший ствол подскакивает, качается, затихает. Ещё несколько секунд трясутся, мечутся, дрожат ветви. На уже срубленном стволе. Всё. Следующее.

"За деревней у реки

Рубят лес мужики

И творят, что хотят.

Только щепки летят".

Это – "топорный" лесоповал. Когда валят деревья "Дружбой" – спил делают наклонный, чтобы ствол по нему съехал в нужную сторону. Часто не круговой, а односторонний, так что последний кусок остаётся с краю. Дерево по нему рвётся, и на пнях остаются торчащие куски-отщепы. Иногда пильщики зовут помощников. Те упираются в дерево выше пропила жердями-слегами и давят. Чтобы пилу не зажимало, чтобы дерево пошло туда, куда бригадиру захотелось. Ерунда это. Куда дерево реально ляжет – знает только водитель трактора с мощной гидравликой. Все остальные – только догадываются. Чутьём, интуицией. Как оно росло, как на нём снег лежит, зацепил ли твой топор на одном из последних ударов что-то мягкое внутри, глубоко ли, дует ли ветерок? Внизу-то его не чувствуешь, но кроны-то шевелятся.

Но, даже уронив дерево в нужное место, никто не знает – далеко ли от него убегать надо. Оторвавшийся от пня ствол находит новую точку опоры в своей кроне. И как оно сыграет, как там сучья в землю лягут и насколько они крепкие... Бывало, что крона превращалась в центр круга. Где ствол выступал в роли радиуса. И этот "радиус" – "заметал" площадь. Которая как известно "пи эр квадрат". И ко всем кто на ней, на этой площади – прилетал вот этот самый "пи". Как пел Эдуард Хиль:

"Э-ге-гей!

Привыкли руки к топорам!

Лесорубы,

Ничего нас не берет -

Ни пожары, ни морозы!

Поселился

Наш обветренный народ

Между елкой и березой!"

Ничего не берёт. Кроме летящего произвольным образом комля свежесрубленной "лесной красавицы". Поэтому чётко – "за две длины стола". Хотя никто это правило не выполняет – так ничего не наработаешь. А на лесосеке от летящего комля не спрячешься. Особенно, если несколько вальщиков одновременно дерева "роняют". Выход один: делай своё дело, но кроме вот того красивого танца с ритмом – крути головой. И держи дистанцию. Не по длине ствола, а по собственной скорости реагирования. Чтобы успеть выскочить. И только поперёк – вдоль от дубины не бегают. А бегать от падающей лесины в снегу по пояс...

"Трусишка заика серенький

Под ёлочкой скакал".

"Какал" – это от испуга. Бывало, что и взрослые, матёрые мужики на лесосеке "скакивались". А этому животному повезло – ёлка мимо прошла. Но заикой – сделала.

Не понимаю я наших экстремалов. Зачем на какие-то высотные здания лазить? С парашютом с них прыгать, людей нервировать...

Вот в Южной Америке есть племя. У них там как мальчик захотел... ну, сказать, что он уже... ну, большой мальчик, так загоняют его на вершину самой большой пальмы, привязывают пару пальмовых верёвок. Обратите внимание на уровень садизма – к лодыжкам привязывают, не к шее. И предлагают: или прыгай, или... или не хоти. И ведь прыгают же! Видно, сильно хочется.

Надо бы и в нашем отечестве что-то подобное спрогрессировать. Всех в тайгу, на сосну. За неимением пальм. Верёвки – лыковые. За неимением чего я сказал. За ножки – привязали, за ручки – раскачали... Экстремал? Экстремируй. Адреналина – столько же, а расходов – меньше. А потом – остальных. Ну, мальчиков. Ну, которым хочется. А также девочек. Поскольку у нас равноправие, эмансисипация и торжество демократии. Народу у нас, конечно, много, но и тайга большая – ёлок на всех хватит.

– Глава 108

Жаль – лесоповал пока без меня обойдётся. Когда рядом две такие... "щепоструйные установки" молотят... Вы никогда не наблюдали в реальности за половым актом слонов? Не по телевизору или, там, через телескоп, а – "в живую"? Со звуком, с запахом... Говорят, зрелище обеспечивает полную импотенцию на длительное время. Правда, только для белых людей. Негры к этому событию относятся с... профессиональным интересом. Животноводческим. Но я ж не негр! А как белый человек со своим топориком возле этих... дровосеков и лесоповалистов... я не уместен. Пойду-ка я отсюда. Проинспектирую покособище.

Нет, конечно, не просто так. Надавал ценных указаний, организовал народ, поднял боевой дух и трудовой энтузиазм, оптимальным образом расставил кадры... Пообещал, указал, предупредил... короче – руководнул. А, ерунда. Взрослые мужики, в этом деле – больше моего понимают. Если гонор не заест – сами разберутся – кому где стучать. "Не плотники, а стучат". Лишь бы друг другу по мордасам не настучали, остальное – не мой случай.

Я уже говорил, что проблемы создаются не количеством людей, а степенью их близости. Пока Хохрякович жил в Рябиновке, мне было глубоко плевать – чего он там делает. Но когда это... "орудие говорящее" не говорит и не орудирует, а нагло дрыхнет под кустом, засунув себе ладошки между коленок... Те самые ладошки, которые по моему гениальному прогрессорско-попаданскому замыслу должны сейчас двигать косу, а также мировой прогресс, торжество демократии, истинного гуманизма и моё личное здешнее благосостояние... Пришибу гада!

То есть, я, конечно, понимаю: у парня впереди встреча с Домной. И он старательно отсыпается впрок. Я те дам впрок! Никакого "прока" не будет – будешь у меня всю ночь в карауле стоять и звезды считать! Я-то знаю, сколько их видно. Не сойдёмся в счёте – без сладкого оставлю!

После пинка "орудие говорящее" отнюдь не заговорило. Но визг был далеко слышен. Шорох листьев заставил меня раздвинуть ветки куста, где обнаружились две испуганные мордашки: Кудряшковой бабёнки и "пламенеющего горниста". Вру: быстро бледнеющего.

Разврат, разруха, разгильдяйство и... р-р-разорву на р-р-аз!

Молодёжь всё поняла и мгновенно рассосалась. Вместе с инструментом. Уже вдогонку успел спросить

– А остальные где?

– Тама. Вона.

Ну, пойдём-поглядим. Чего оно – "тама-вона". Чует моё сердце, что придётся снова любоваться видом голой Хотеновской задницы между женских коленок. Сколько ж раз он мне в такой позиции уже попадался? Как-то уже начинаешь воспринимать такую картинку как неотъемлемый элемент здешних Угрянских пейзажей и интерьеров. Скоро и до баталистов с маринистами дойдём.

Нет, всё пристойно. Хотен старательно изображает подгонку деревянных вил:

– Эта... тута... кончик тупой малость... заострить вот...

Светана тоже при деле:

– Мы тут жбанчик с квасом... В прохладное место поставили... А может, боярич кваску желает?

Ага. А копну сена в лес затащили просто так? Шли мимо и чтоб пустыми не ходить? А заодно и утоптали. Типа: разминка перед постановкой главного стога? А сено у неё на платке – само запрыгнуло?

У русских замужних баб сена в волосах не бывает. Никогда. Причина простая – повойник. "Повыла, повыла и – одела". Первый, нижний платок замужней женщины надевается так, что полностью и плотно закрывает волосы. Никаких – "миленький завиточек на шее" или там – "коса на улице". Позднее, у донских казачек повойник превратиться в шапочку на затылке, а на Западе трансформируется в столь знакомый всем дамский чепчик.

"И обновила наконец

На вате шлафор и чепец".

И вот вижу я, что на её повойнике полно сена, будто она с копной бодалась. Затылком. А по его форме – что косы, которые я всем срезать велел, по-прежнему – там лежат и выпирают.

– Хотен, бери-ка вилки свои и давай на луг. Быстро.

Хотен шмыгнул носом, подхватил вилы и радостно удалился. Через минуту с луга донёсся его командный голос – он демонстративно-энтуазистически выговаривал Кудряшковой на тему неправильного направления сгребания сена по отношению к розе ветров. Рвение демонстрирует. А вот эта демонстрирует совсем другое.

Светана сначала манерно ойкнула: "Ой, чтой-то в пятку кольнуло!". Мотивировано уселась на это... "утоптанное силосное ложе любви". И, стервозно улыбаясь мне глаза, откинулась на спину, на локотки. Повторила свою вчерашнюю позицию.

Мда... Всё-таки, вот так, неторопливо, вольно, слегка волнующийся подол женской рубахи... а также юбки или платья... или иной какой, но, главное, женской одежды... Когда он чуть выше обычного... Именно что чуть. Но – в правильном, увлекательном и притягательном, направлении... И он так... привольно висит на ещё скрытых им её коленках. Скрытно двигающихся. Под тканью. В полутьме и тайне. То натягиваясь, когда она их раздвигает... о-ох..., так неторопливо, что хочется принять в этом движении активное и посильное участие, ускорить, продолжить и... расширить.. То свободно, как-то беззащитно, бессильно провисая, когда она их чуть сдвигает... Именно что чуть... Как это всё... волнуется... волнообразно... Так... вольно, так... волнительно. Так и хочется кинуться во всё это... приволье. Колеблющееся. Приглашающее. Меня.

Ванька! Дважды на одни и те же грабли! Или – в одно и то же место... Так даже артиллерийская болванка не попадёт!

Лихая баба: ночью с Чарджи кувыркалась, только что – с Хотеном. Ещё от него не остыла, а уже и меня на себя тянет. Заманивает... "на приволье поиграть". Слушай, ты, "инцест второго рода", это только в уставных отношениях отход-подход должны выполняться единообразно. А вот в неуставных – "отдание чести" следует варьировать. Во избежание привыкания и потери чувствительности.

Хотя... может, она и права – нафига выдумывать и заморачиваться, когда у меня с чувствительностью... и остротой восприятия – всё в порядке. "Как у волка на морозе". И в части глаз, и в части... остальных частей тела.

Блин! Крышу сносит! Спокойно, Ванёк! Стоять! Спокуха. В Советском Союзе не было секса – вот он и кончился. Не секс, конечно. А на "Святой Руси" – есть. И ещё восемь веков будет точно. Восемь веков непрерывного... процесса общения. Всех со всеми. Во всех вариантах. Кроме этой птицы. Которую "не поймали". Береги силы, Ваня, восемьсот лет такого занятия... тут головой работать надо. Ты у нас кто? Ты у нас прогрессор. Ну-ка, спрогрессируй чего-нибудь. И быстрее, а то она уже свой подол через коленки перетягивает! Что-нибудь со свалки, что-нибудь из домашних заготовок, что-нибудь старенькое... Которое как новенькое... Быстрее! А то мозги вышибет! Опа! Есть!

– Ты... эта... встань-ка.

– Чегой-та? Тута хорошо. Сено такое... мякенькое. А, Ванечка? Ты подойди, пощупай. Сено-то...

– Я сказал: встань.

– Да полно тебе, Ванюша, лёжа-то лучше. Стоя-то... росточек у тя маловат ещё – не дотянешься.

– Встань. На колени.

Светана, задумчиво разглядывала меня, продолжая неторопливо поглаживать низ живота. Потом, вероятно сочтя такой вариант в пределах допустимого, вздохнула: "ох уж эти детские капризы", без суеты, плавно, "волнительно", перевернулась на живот. Несколько потопталась по утрамбованному сену, выдёргивая край подола из-под коленок, устроилась на четвереньках спиной ко мне, и, наконец, даже не глянув через плечо хоть мельком, поинтересовалась томным голосом:

– Ну, где ты там? Милёнок.

"Мой милёночек лукав

Меня дёрнул за рукав

Я ж лукавее его -

Не взглянула на него".

Точно. Она – лукавее. Я ещё и не дёрнул ни за что, а она уже не взглянула. Только встала так... характерно.

Мда... При визуальном контакте с таким... ракурсом... в душе моей возникли... глубокие сомнения: а не переоценил ли я свою решимость? А также стойкость, мудрость и непокобелимость. Вот как я ей сейчас... Но на глаза попалась безрукавка, оставленная Хотеном. Эта-та ещё от предыдущего не подмылась, а тут я... вслед за смердом моим... "члены одного кружка". Причём – не революционного. Люди, конечно, все равны, но между ними надо делать хотя бы небольшие антракты. Для гигиены.

Я обошёл её по кругу, полюбовался наглой, покровительственной и многообещающей улыбкой, и почти незаметным волнообразным движением её спины. "Ракурс" и в этом ракурсе выглядит... "волнительно". Погладил её по голове, наблюдая за уменьшением доли покровительственности и уверенности в её усмешке. Сменяемыми неуверенностью и сомнением. И, ухватив её сквозь платок за волосы, одновременно сдёрнул из-под опояски свои штаны. Она ошарашено уставилась на явившийся солнечному свету мой "инструмент воспроизводства человечества". Резко дёрнулась назад, одновременно высказывая, с помощью различных междометий и отдельных звуков, своё недоумение, неприятие и даже где-то возмущение.

"Закрой рот, а то муха влетит" – русская народная мудрость. Не муха, но влетело. Она ещё пыталась вывернуться, как-то отодвинуться. Почувствовав во рту инородное тело... Конечно – инородное. Родного такого у неё нет. Она раскрыла рот до предела, панически стремясь избежать даже прикосновения к... к этой гадости. Раскрыла так широко, что я мог бы, при желании, провести полную диагностику её гланд. И всё продолжала попытки вывернуться из моего захвата за волосы.

Я уже говорил об особенностях здешней одежды. Туземные штаны поясов не имеют. Их подтягивают чуть ли не до подмышек, сверху это накрывается рубахой до колена, а посередине перевязывается опояской. Опояски бывают весьма разные. От дорогих, шитых золотом и серебром поясов и кушаков, до дешевеньких лыковых и пеньковых верёвочек. У меня сегодня простенький такой вариант уровня несколько ниже среднего – просто круглый кожаный ремешок. Не в этом суть. Главное отличие от брючного ремня – штаны сваливаются, а пояс остаётся на месте. И всё, что на поясе. Например, ножичек Перемогов.

Для меня это уже стандартный, накатанный технологический приём – ножичек остриём к глазику.

– Тпру! Стоять! Руки убери! Дёрнешься – очи вырву! Тихо.

Мгновения равновесия. У меня не хватает сил, чтобы притянуть её голову, у неё – решимости освободиться. Одурело, расширенными глазами косит на лезвие клинка, на его недавнюю заточку до бритвенной остроты, на отблеск солнца на стали. Тяжёлое, хриплое дыхание.

– Ну вот и молодца, ну вот и славненько. А теперь потихоньку рот закрой. Ме-е-едленно. Как подолом качала. Волнительно. Ну!

Она начинает медленно прикрывать нижнюю челюсть. Оттягивает губы, чтобы не дай бог, не прикоснуться, не почувствовать. На зубах нервных окончаний нет – не почувствует. На её белых зубах влажно поблёскивает слюна. Колышется при каждом её хриплом вдохе-выдохе.

Рычаги, как демоны и инцесты, бывают первого и второго рода. С неподвижной и подвижной точкой опоры. Здесь – подвижная. В форме её зубов. Хорошие зубки – никаких следов кариеса. Ну, об этом я уже говорил. Точка опоры перемещается. Соответственно, дальний край моего "рычага" поднимается и проезжается по её нёбу. Она снова дёргается, ещё резко, но уже несильно. И – не долго. Стоим. Она ещё не решилось, ещё не смирилось. Но... А язычок у неё чистенький, розовенький. Это хорошо. Язык – зеркало желудка. Значит, ничего такого несвежего у нас на стол не попадает. Я это и сам чувствую, но поварёшки вечно тянут в рот всякое чего из недоеденного.

– Губами держи. Губками. Мягко. Дурить будешь – глазья вырежу. Чувствуешь чего у тебя на языке? Вот и давай. Ощупывай язычком. А то он у тебя больно длинный.

Язычок дрожит. Можно сказать – трепещет. Дёргается чуть ниже "инородного тела". Будто пытается уйти, отодвинуться, избежать соприкосновения. И вдруг, решившись, резко, толчком, всей своей длиной прижимается снизу. И сразу испуганно отдёргивается. "Быстро поднятое – упавшим не считается". А "быстро убранное – прикоснувшимся"?

Дыхание, которое она задержала на пару секунд, вырывается с хрипом. Ох, какие ощущения. Сухая или влажная кожа – весьма по-разному реагируют на движение воздуха. Ну, понятно – с влажной поверхности происходит активное испарение молекул воды. В результате чего на поверхности возникает ощущение холода. Холодка. Снизу. По всей длине. Но выдыхаемый человеком воздух воспринимается человеком же – как тёплый или, даже, горячий. Жаркое дыхание. Сверху. Тоже – по всей длине.

– Давай-давай, работай. Кончиком – вдоль. От корня до головки. Ну! А теперь по кругу. А теперь всоси. Мягче! Прирежу! Вот так.

Полный объём лёгких здорового человека 5000 кубиков. Другое дело, что объём обычного вдоха/выдоха в десять раз меньше. Но из меня высосать и столько – нельзя. Мне – моё дорого. Так что, соразмеряй степень разряжённости с... с моей чувствительностью. Ничего, сейчас приноровимся.

– А теперь я сам. Вперёд. Медлен-н-но. До упора. Во-от. И назад. Носом дыши. Спокойно. И не крути головой. Вот так. Губками чуть сильнее. Да без зубов же! Ещё. Ещё разок. Вот и хорошо.

Мцыри – дурак необученный. Хотя, что взять с грузинского монашка? Он так рвался на волю. Ну и на: три дня свободы со смертельным исходом. По-подглядывал за грузинкой на пляже да поигрался с кошкой. Угробил горного барса насмерть. Ох уж эта молодёжь – ни в чем меры не знают!

"Но в горло я успел воткнуть

И там два раза повернуть

Моё оружье".

К чему такая спешка? Да ещё предварительно кошечку дубиной по лбу шандарахнул. Неужели нельзя как-то мягче, интеллигентнее? Так, чтобы не ограничиваться только "два раза провернуть". Я понимаю, что после стольких лет монашеского воздержания у мальчика гормональная буря напрочь снесла все тормоза. Особенно, после подглядывания за девушкой.

"Она скользила меж камней,

Смеясь неловкости своей".

Понятно, что пластика женского движения, скольжения "меж камней" – возбуждает. Но зачем же бедное животное – насмерть? Ни себе, ни... Гринпису. Сдерживать надо себя, ограничивать, притормаживать... Тогда и процесс будет более... результативным. А то – всего "в горло успел воткнуть" и уже в "Красную книгу".