Текст книги "Парикмахерия"

Автор книги: В. Бирюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

" – Давай дружить!

– Давай! А против кого?"

"Лысый! Лысый! Встань, пописай!"

Это детишки селянские голосок подают – берут пример со старших. Народовольцы. Выражают народную волю – посмеяться вволюшку. Над "вятшими", над начальными, над опасными. Над чужими и пришлыми. Над "не такими". Инстинктивная ксенофобия, инстинктивная социализация. Так я же об этом уже погрустил! А они опять... Но если одни мои люди не будут бояться других моих людей, то... то и меня они бояться перестанут. И дело не будет делаться. Потому что я сам везде не поспею. А над слугами моими "благонравные святорусские жители" будут матерно хором издеваться. И этот, необходимый для получения требуемого результата организованной человеческой деятельности, страх придётся вбивать заново. Кровью. Их – точно. Но, может статься, и моей собственной. Жалко. И чего делать?

Плюнуть в глаза. "Плюнь в глаза тому, кто скажет, что может объять необъятное". "Объять" – невозможно. Но к этому надо стремиться. Под "необъятным" я понимаю здесь наш исконно-посконный фольклор. Поскольку ответ на последнюю дразнилку я помню ещё из второй половины двадцатого века. Что-то не встречалось прежде попадистов-фольклористов. Никогда не слыхал, чтобы социальные конфликты в среднем средневековье решались с помощью домашних заготовок в области детских дразнилок конца второго тысячелетия. Ну и что, что не слышал? Надо же кому-то быть первым. Ну, с новым прогрессированием тебя, Ивашка-попадашка!

– Слышь, лохматый! Сядь – покакай!

– Ась?

Общество повернулось в мою сторону. Смешки и весёлый гомон детворы постепенно стих. Вот сейчас и проверим – насколько вид бритых подбородков и затылков моих слуг изменил мнение пейзан обо мне самом.

Продолжительность наполненной народным молчанием паузы сама по себе давала количественную оценку расцвета торжества демократии и взлёта духа независимости в данном конкретном коллективе. Филька потянулся, было, снять шапку под моим взглядом, но тут на глаза ему попалось безбородое лицо высунувшегося из-за спин сотоварищей Николая. На Филькином лице автоматически появилась радостно-наглая ухмылка и он, сменив, буквально – полу-движением, позу на более уверенную, из вполне раболепной на вполне свободомыслящую, не убрав весёлого выражения с лица, повернулся ко мне. С шапкой на голове и твёрдой уверенностью в своей правоте.

– Тута, эта, кастраты. Ну. Дык ты глянь – морды-то, эта, вроде знакомые. Но – без волосей. Гы-гы... Бородей-то... гля, нетути! Как эти... ну... которые без мудей. Вроде, ну, мужики были. А ноне что?

– Головёнка – гладенька, а в портках-то – гаденько. Гы-гы (Это – "глас народа" из толпы сельчан).

Древние греки в качестве высшей меры наказания использовали остракизм. В ряде древнегреческих полисов, в том числе в Древних Афинах, остракизм означал изгнание гражданина из государства по результатам всенародного голосования. У нас тоже общество голосует. Правда, не черепками, как в Афинах. И избирает человека не на изгнание, а на осмеяние. Афиняне посылали далеко и надолго, путём всенародно выраженного и демократически оформленного волеизъявления. Даже Аристотеля послали. Но по их закону – наказание сроком не более 10 лет и с отбыванием только на чужбине. У нас голосуют круче – в дерьмо и пожизненно.

Ну нужна в каждом коллективе хомосапиенсов "плевательница"! Этакий эталон. "Вот так жить нельзя". Чтобы сравнить себя, возвысится и возрадоваться. И возблагодарить Господа: "я – не такой. Меня – ценят. Уважают". Кто ценит? Кто уважает? Такие же тайно неуверенные в себе люди, ходячие сундуки комплексов, маний и фобий? "Скажи мне кто твой друг, и я скажу кто ты" – народная мудрость. "Скажи мне – над кем ты смеёшься...". До такой мудрости народы – не дорастают.

"Что ж мне в петлю или в пень головой?

Что я, люди, вот такой "не такой"?

Что родился, коли мать родила?

Иль что небо чернота залила?"

Готовность широких народных масс высмеивать обладателей врождённых или приобретённых аномалий хорошо рассмотрена в мировой литературе. Тот же "Собор Парижской Богоматери" или "Человек, который смеётся". Прелесть коллективного осмеяния в том, что любой и каждый конкретный человек может быть оценён как дебил или урод. В том или ином социуме, в той или иной эпохе. Один и тот же набор внешних признаков в одном месте-времени превращает человека в альфу, в другом – в гонимого парию. А душа-то – одна и та же. Была. Очень немногие личности могут выдержать постоянное давление мнения окружающих. Хоть – вверх, хоть – вниз.

"Хвалу и клевету приемли равнодушно,

И не оспаривай глупца".

Эх, Александр Сергеевич, что ж вы собственного совета и не послушались? И нарвались на пулю у Чёрной речки.

Но Пушкин это к музе пишет. А я – не муза, я – зараза. Вирусу всё равно – можно и "глупца оспаривать". Я стянул с головы шапку. Затем – бандану. Медленно провёл по голове ладонью.

– "Головёнка – гладенька" – это ты точно заметил. Теперь посмотрим – у кого будет "в порточках – гаденько".

Ухмылка медленно сползла с Филькиного лица.

– Дык... эта... мы... ну...

У человека печень справа. Очень удобно бить с левой. Резко. На выдохе. Укол дрючком. От всей души. "А-ах" резко согнувшегося в поясе мужика. Прижавшего локоть к боку. Слетевшая под ноги его шапка. Какое-то неясное, но слитное движение всей толпы на меня. И, пойманное краем глаза, движение Сухана. Разворачивающего свою еловину на изготовку. Снова многоголосый, но едва слышный, "а-ах", чуть заметный откат крестьян назад. Мгновение неподвижности, колебания. И... волна по толпе – люди опускаются на колени. Без команды, окрика, приказа. Сами, инстинктивно, естественно. Не падают, не рушатся – стекают. Одёргивая зазевавшихся соседей, ещё без воя, нытья. Текут. Проседают. Опускаются. Молча.

Беременные бабы поддерживают животы, опираются на детишек под рукой. Ещё ни кряхтения, ни жалоб. Сначала – наклонили головы, потом спины, потом опустились на колени. Но движение не закончилось. Уже коленопреклонённые они продолжают течь дальше. Уже стоя на коленях, снова пригибают головы, чтобы не попасться под мой взгляд, чтобы не выделяться. Ниже, ещё ниже. "Пасть на лицо своё". Дошли, до упора, опустились, "пали".

"И милость к падшим призывал".

К каким "падшим"?! К вот этим?! Которые "на лицо своё"? От страха наказания за глупые шутки? За смех над попыткой навести хоть какую-то чистоту? Хотя бы "на морде лица". Побойтесь бога, Александр Сергеевич! Вы ещё попросите за туберкулёзника, который свои сопли в яслях над кроватками развешивает. Нету у меня для таких милости. И не будет.

Картинка как в большой мечети в пятничную молитву – ряды торчащих задниц, уходящие к горизонту. Наверное, в этом есть глубокий смысл: человек лучше всего воспринимает суры Корана именно этой частью тела. Только в мечетях – задницы мужские. Квартал "Красных фонарей", сменивший ориентацию. Неужели и Аллах – гомик? И вот это зрелище – "радует всевышнего и привлекает благодать и милость его на головы верующих", на обрамления другого, входного, отверстия пищеварительного тракта?

Саввушка многому чему меня научил. Вот так стечь, "пасть ниц" я теперь и сам могу. Но во мне это воспитывал профессиональный палач в третьем поколении. Мастер правдоискательства и истино-вбивательства. А эти? Это же просто пейзане, просто чьи-то предки. Наши чьи-то щуры и пращуры. Откуда у них такая готовность "... и распростёрся на лице своём"? Кто в них это вбивал? – Кто-кто. "Конь в пальто". "Не мы таки – жизнь така". Называется – "Святая Русь".

Последним к общему стаду торчащих в небо задниц присоединился Филька. Задницы явно отличались от мечетских: много мелких – детских. А вот мужские и женские почти не различаются. Рубахи-то у всех длинные. Торчит что-то, полотном обтянутое. Мда, положение "мордой в землю, раком кверху" при наличии длинной свободной одежды обеспечивает наивысший уровень гендерного равенства и единообразия. По крайней мере – для стороннего наблюдателя.

– Вот и славно. Я сам хожу с голой головой и причины для смеха в том не вижу. А коли есть кто особо смешливый – пусть встанет. Я послушаю, может, и вместе посмеёмся. Нету? Жалко. Скучно как-то стало. Не смешно. Тогда сделаем так. Ивашко, мужиков Пердуновских немедля обрить, как и вы сами обрились.

– Как!? Господине! Да за что ж такая казнь египетская?! Да в чём же мы согрешили-то?!

– Не "за что", а "почему". По слову моему. Кому слово моё не указ – встал да пошёл. Отсюда и до "не видать до веку". А кто будет тут мне перечить... Мужи мои три ямы выкопали. Две уже заняты. Кому-то охота в землю нынче лечь? Место готовое, ждёт – не дождётся.

Смерды заткнулись, зато дружно завыли смердчяки. В хор ноющих, умоляющих, упрашивающих женских голосов мгновенно вступили высокие детские. Одна из баб, не поднимающая головы, и потому считающая, что и я её не вижу, ущипнула за задницу стоявшую рядом с ней девчонку. Та взвыла. Со второго такта попала в тональность мамаши. Вой усиливался.

– Тихо! Мать вашу! Молчать!

Скулёж не прекратился, но заинтересовано притих. "Ну и чего этот придурок ещё скажет?". Надо ловить момент. Потому что моё главное оружие – слово. И его надо использовать максимально эффективно. Иначе придётся применять следующий мой инструмент – еловину Сухана и гурду Ивашки. Ночью я двоих уже потерял. Эдак весь народ русский изведу. Мечта изобретателя нейтронной бомбы и обывателя времён застоя – полные магазины и никакого народа.

– Кто мявкнет – отрежу язык. Чтоб не болтался до колена. Остальным, всем! – всю волосню выщиплю. Чтобы чесались и вспоминали. Понятно?

Народонаселение несколько изумилось, притихло и попыталось переварить услышанное.

"Пятый прокуратор Иудеи всадник Понтий Пилат выждал некоторое время, зная, что никакою силой нельзя заставить умолкнуть толпу, пока она не выдохнет всё, что накопилось у неё внутри, и не смолкнет сама.

И когда этот момент наступил, прокуратор выбросил вверх правую руку, и последний шум сдуло с толпы".

Я – не всадник, не Понтий, не прокуратор. Даже – не прокурор. Поэтому я вскинул не правую, а левую руку. С зажатым в ней дрючком. И провозгласил:

– Ощипаю. Всех. Везде. Как курей. Каждую волосину выдеру. За всякую вошку-блошку. За всякий вой-ной. Взыщу – не помилую! Чтоб у всех всё было чистое. Как перед смертью. И во дворах. Чтоб всё блестело. Мужикам – стоять. Остальные по подворьям... Рысью! Живо! Бегом!

– Глава 101

Глас народный – как глас божий – ничем не заткнёшь. Бабы с детишками стали подниматься с колен и тут же загомонили. Кому подзатыльник, кому инвентарь взять, а обедать когда придёшь? а я знаю – как боярыч скажет... а вечером-то на луг пойдём? так конечно же – стог-то вершить надо... а чего тогда я как дура вилы тащу, а почему "как", – дура и есть... ой бабыньки, чегой-то поясницу прихватывает... а ну пошли быстрее – а то тут прямо на дороге и рассыпется...

Чимахай со зверским выражением лица приступил к обриванию Фильки. Тот сперва поскулил. Но я углядел у одного из мужиков блоху на воротнике и завёлся. Я насчёт – "блоха – ха-ха" уже объяснял. Ко всем прочим несчастьям "Святой Руси" – здесь нет лекарств.

Не так – лекарства есть. "Приложи лист сырой капусты белокочанной", "прополощи настоем шалфея шесть раз с молитвой"... "и всё пройдёт". Верю, проходит. Но хирургия, типа аппендицита, или санитария, типа антракса – здесь смертельны. Здесь они не лечатся. Антибиотиков нет напрочь. Сепсис – как дышать. Остаётся только "на божье чудо уповать", что мне как атеисту... ну понятно. Или – карантин. По принципу чумного барака: "Ждём пока все вымрут. Оставшееся – сжечь".

Так что мужичков быстренько раздели догола, загнали в реку, где они и утопили свою одежонку до полного вымывания всех паразитов, и обрили уже везде. Всё остальное местное общество торчало головами своими над деревенским частоколом, наблюдая волнительную картину публичного и повсеместного обривания своих отцов и мужей. "Глас народа" постепенно рос в децибелах, пока я не объяснил выразительным русским языком, что если последующая проверка даст в селении хоть какое насекомое – все оставшиеся жители незамедлительно приобретут аналогичный вид.

Вот уж никогда не думал, что такие элементарные вещи будут вызывать во мне столь сильные эмоции. Но я был просто в бешенстве. И – в панике. В совершенно неконтролируемой, едва сдерживаемой, панике. Понятно, что эпидемия начнётся не сегодня. Но она будет. Обязательно. И не одна. Как у той крестьянки у Некрасова. Неизвестно – когда, неизвестно – что. Может быть – завтра. А у меня – в принципе никаких средств противодействия. Заворачивайся в простыню и ползи на кладбище. И не обо мне, любимом, речь.

Ползти на кладбище будут всё. Я тут какие-то планы строю, как избы ставить, как крыши делать... Пустое. Одна из этих блошек не туда прыгнет, не там укусит, и вот эти люди, мой народ русский, который я собираюсь учить, благоустраивать, просвещать... Можно спеть "Let my people go" под Армстронга. Так это... бархатисто. Понимая, что весь мой народ, весь "my people", в который я душу свою вбиваю и жизнь трачу... – в любой момент делает "go" в... в просто падаль двуногую. Которую – только закопать. И поскорее – пока зараза не расползлась.

Смерды выдирали друг другу волосы из подмышек и паховых областей, взвизгивали и канючили:

– Дык как же ж... мы же ж в миру живём, всякая живность вокруг, блошки-то и по скотинке скачут, клопики-то и по деревам ползают, комарики-то на лугу летают... никак не уберечься... всякая живность – от бога... всё ж божьем соизволением в Ноевом ковчеге спасалось...

Ага. А потом ковчег пристал к Арарату, и вся эта гадость разбежалась. И что? Обвиним армян в биологической войне против всего человечества? Путём распространения ползучих и кровососущих?

Кто-то из европейских путешественников второй половины 20 века описывает тибетского гуру, перед которым две служанки непрерывно мели дорожку. Чтобы этот святой не наступил ненароком на какое-нибудь насекомое. Сам он закрывал лицо марлевой повязкой, чтобы случайно не проглотить какую-нибудь мошку. Поскольку душа его учителя, как и душа любого человека, может воплотиться после реинкарнации в любом живом существе. "По делам его". Только непонятно: если Будда, взвесив человеческую душу, засунул её в платяную моль, то это душа такого низкого качества, или у этого бога весы "среднюю температуру по больнице" показывают? И не будет ли благом раздавить такое насекомое? Дав, тем самым, этой душе шанс нового, более успешного, воплощения?

Местные мужики насчёт Будды и всех "харей Кришны" – "не в курсах". Остаёмся в рамках христианской традиции. С небольшими добавлениями из "инструктажа молодого специалиста".

– Кого бог у Ноя на корабле от потопа спасал – их с Ноем забота. А ваша забота – чтоб было чисто. Не умеете – научу, не можете – помогу, не хотите – заставлю. Но если в чьём доме найду насекомое... И не говорите: не заметил, не разглядел там – глаза неряхе-неумехе по кулаку сделаю. Как у филина при запоре. Во все стороны сразу видеть начнёте. Если угляжу грязь на утвари кухонной, плесень какую – вот этим песочком речным отдраю. Не котлы – морды. Так что и шкура слезет. Блохи по коровам скачут? Так и коровку свою умой. Тёпленькой водичкой, ласково, начисто. Не сделаешь – я тебя самого умою. Кровью твоей. Тёпленькой.

Мои покатывались с хохоту, теперь пришло их время смеяться. "Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним" – ещё одна общечеловеческая мудрость. Опять же – ложная. "Над анекдотом общество смеётся три раза: сначала – те, кто понял. Потом – те, кто не понял. Потом – над теми, кто не понял". Ну и какой смех лучше? Для чего я всю прошлую жизнь анекдоты рассказывал? Что бы насладиться зрелищем ещё одного очередного "недогоняющего хомнутого сапиенса"?

Мужички уныло выкручивали мокрую одежду.

– Эта... ну... а панихиду кто служить будет? А то ж эти... ну... неупокоенные... повылазят, однако. Вот. Шляться тута будут. Выть по ночам. Безобразничать-пакостить. Нечисть, прости господи.

Всё-таки, Филька – прирождённый лидер: первым озаботился возможным появлением упырей. И потенциально проистекающих из этого естественного явления неестественной природы проблем для всей общины. Панихиду служить... Да не поп же я!

Да и смешно мне это – как-то на глаза попалось: "Пожертвование на исполнение требы (одно имя) – 42$". Я тогда долго думал – это с НДС или без? А скидка за мелкий опт будет? Это притом, что отпевание – в принципе не коммерческое мероприятие.

– Не будет этим покойникам отпевания. Недостойны. Язычники.

Ну, тут я прав: "Из уважения к прижизненным взглядам усопшего от отпевания следует воздержаться, в случае если усопший был крещён, но по какой-либо причине утратил веру и приобрёл иное мировоззрение: сознательно был язычником или атеистом по взглядам и по образу жизни, а также, если усопший враждебно относился к Церкви". Я взгляды мертвяков уважаю, а они поклонялись "цапле" и в церковь попасть не успели. Так что "мирного лежания" вам, "мужички-цаплеане", а не "царства божьего" как христианам.

– Вона как. А ежели встанут?

– А звери дикие дохлые в лесу встают? Ты у любого попа спроси – разницы никакой. Прах к праху.

– Как-то оно...

Мужик полез по привычке почесать в потылице. Рука наскочила на голый затылок. Несколько мгновений он удивлённо рассматривал свою длань. Потом вспомнил, понял, отдёрнул, плюнул на землю. И задал самый свой главный вопрос:

– А Перун с его бабой? Они-то крещённые. Их-то отпевать будешь?

А ведь деда с бабкой Пердуновские мужички и посмертно побаиваются. Видать, покойный Перун сильно резковат был, насельникам воли не давал. Круто дедушка верховодил, если его уже и упырём представили и испугаться успели.

"Жили-были дед да баба

Управляли хуторком.

Рассердился дед на бабу

Стукнул в брюхо но-жич-ком".

– Нет, не будет им отпевания. Дикие вы тут – простых вещей не знаете. Самоубийц – не отпевают. Слышал такое? В Православной Церкви принято относить к самоубийцам и погибших "при разбое", и умерших от полученных ран и увечий. Баба Перунова на меня с ножом кидалась. Это ли не разбой? А как дела её воровские вскрылись, то за них и убита была. А сам Перун... ну, ты же сам слышал, ещё в усадьбе, какие слова он на меня говорил. И потом не остановился. Чистый разбой. За что получил увечие и, волей божией, помре. Вору – смерть воровская – без панихиды. Ни к чему Святые Силы тревожить, коли душам этим одна дорога – в аду гореть. Да и на попа тратиться не надо. Но ты, если очень хочешь, можешь заказать. Хоть акафист, хоть литию, хоть сорокауст. Покойники от молитвы не испортятся. Только смотри – как бы твоё благочестие в воровство против господина не переросло. А то ведь третья яма пока пустая стоит. Тоже может без креста остаться.

Тут я несколько... не точен. В свою пользу. Традиция эта – связывать разбой и самоубийство, утвердилась в русском православии позднее. Похоже – в Смутное время. Когда и разбойничков было много, и все они – ну истинно православные. Похоронить их без исповеди, причастия, панихиды... – остальные, которые "пока в живых" – не поймут. А отпускать из банды попа живым после всех таких ритуалов... с полученной информацией... Так что – полный запрет на исполнение. Под угрозой отлучения во избежание похищения с последующим уничтожением. Как в Вифлееме: все туристы въезжают на территорию Палестинского государства – свободно. Кроме граждан Израиля. Причём запрет установлен самим правительством Израиля – надоело разбираться с придурками-террористами, которые захватывают заложников.

Я и ещё по одному поводу несколько... нет, не лгу – мне это невозможно, а, скажем так, – "толкую расширительно". В православии к самоубийцам относят людей, пошедших на "скок" с оружием в руках, и нарвавшихся. Убитых или смертельно раненных злодеев в ходе вооружённого конфликта при исполнении ими противоправного деяния. Я же добавляю и убиенных в последующих, от злодеяния произошедших, разборках. Да ещё добавляю к татям – воров. Которыми, по здешним понятиям, являются мятежники, бунтовщики, "борцы за...." или "борцы против...". "Политических", а не только "социально близкий советскому трудовому народу уголовный элемент". Терминологически нечётко, зато исторически достоверно: бунтовщиков и мятежников, например, пугачёвцев, часто казнили без отпевания.

А мне очень не хочется тащить сюда, за двадцать вёрст от ближайшей церкви, попа. И не в расходах дело. "42 у.е. пер душу" я найду. Даже с НДС. Но пускать сюда грамотного, соображающего, независимого от меня мужика... при моих-то делах типа "источник мёртвой воды"... "Умножающий познания – умножает печали" – мудрость царя Соломона. Только ведь царь нигде не утверждает, что оба "умножения" относятся к одному субъекту. Какой-нибудь попик "умножит свои познания", а у меня потом мои собственные "печали умножатся"? Или мне потом этого попика "умножить"? На ноль...

Во всякое время стремился я к научению. Изо всякого деяния, мною ли совершённого, возле меня ли произошедшего, норовил извлечь суть да и запомнить её. Дабы в последующие времена к пользе применить. Немалое количество слов, и навыков, и умений моих, коии после к вятшей славе Руси применены были, из сих, из Угрянских мест и времен.

Так и с отпеванием. Установленный мною впоследствии запрет на отпевание «худых людей», не токмо татей, в бою убиенных, но и воров, и иных крамольников, многие хулы и злобы на меня воздвиг. Однако же и множество душ христианских от глупой да ранней смерти спас. Страх божий небесный да закон мой земной немалое число человеков от злодейств отвратили.

На этом мы разошлись. Я со своими отправился на заимку, хорошенько нагрузившись взятыми из хозяйства покойного владетеля вещичками и припасами. Чеснок у Перуна с прошлого года остался. Добрый продукт, злой, аж слезу вышибает.

А местные мужички потопали к своим "смешливым" семействам. Жаль, не могу послушать, как недавние насмешки вернуться к главам домов. "Бумеранг – это штука, которая всегда возвращается. Если послали правильно". Не уверен насчёт количества смеха, но слёзы в селище будут. Или я не знаю наш народ. Судя по ночным экзерсисам Ивашки с Кудряшковой бабой – в Пердуновке ожидается "ночь любви". Мужички просто так своё унижение "парикмахерией" не проглотят. Обязательно "спустят по вертикали власти". Поскольку на самом нижнем уровне местной социальной иерархии находятся младшие дети и собаки, то реву и лаю будет много.

У меня нет иллюзий: чистоту в жилищах они не наведут. "Собака лает – ветер носит" – это нормальное отношение россиян к очередному начальственному выверту. Сам такой. Правда, у местных обоснование другое: тиф, чума, холера, дизентерия..., кровавый понос – наказание божие. За грехи. Нужно молиться, поститься и в церкви жертвовать. Причём здесь вошки-блошки? Поддержание чистоты требует ежедневного постоянного труда. А мор... то ли будет, то ли нет. Мабуть, колысь, авось... Так нафига каждый день самому корячится? На всё ж воля божья.

Новые обычаи, изменения образа жизни с одного начальственного окрика не устанавливаются. От моего визга ни зубы чистить, ни задницы подмывать они не начнут. Это всё придётся вбивать годами ежедневных проверок с обязательным и неотвратимым наказанием. "Ежевечерне кричащими ягодицами". По-хорошему, надо было бы уже сегодня устроить полномасштабную поверку. И прогнать всё население через поголовную стрижку и тотальное проваривание барахла. Но чуть прижму – пойдёт "всенародное возмущение". Грязнуль и нерях. И кого-то придётся убивать. Чтобы выжившие начали блох давить. Чего-то мне не хочется.

Может, обойдётся? Живут же они. Хозяйства у них – устоявшиеся, народу прохожего толпами – нет. "Родные" блошки "пришлых" блох не пустят. Может как-то потихоньку-полегоньку? Тихой сапой, маленькими шажками? Как-нибудь... милосердно? Нет, ну правда: снова ломать, напрягать людей, снова захлёбываться в этом во всём... в потоке негативных эмоций, в злобе и ненависти окружающих... Напрягать душу свою... Да что я, зверь лютый?! Лучше как-то по-доброму, как-то благостно... Иван-милостивец... Звучит...

И вновь повторю я: и милость моя – смерть ваша, аки и ярость моя. Не ищите у меня милости. Ибо и она – мука ваша. Даже лишь увидевший меня, лишь на одной со мной земле воздух вдохнувший – обречен. Ибо пришёл я, здесь я уже. И оттого видно стало, что снисхождение, о коем молите, есть гибель ваша. Вас и детей ваших. Гибель глупая, мучительная, бестолковая. Не ищите пощады – не будет её!

Нет, ну что за жизнь! Ну ни на минуту отойти нельзя! Какой идиот сказал, что в средневековье жизнь была спокойной? Проблемы создаются не количеством людей, а степенью их близости. В третьем тысячелетии всё просто: появилось дурное настроение, съездил в другой город, прямо на перроне набил первому попавшемуся морду – и быстренько назад. Эмоциональная разрядка, никакого стресса. И никто не найдёт. А здесь и искать не надо – все на одном пяточке крутятся. Ты ему в морду плюнул – он в драку лезет. Бумеранг-с, однако. Причём не тупая австралийская палка, а со всеми вывертами высшего пилотажа, свойственными человеческой психике в замкнутом пространстве.

В воротах заимки нас встретил Кудряшок. "Коленопреклонённый". На ногах стоять он не может, но может, как оказалось, шустро ползать на коленках. Что он и исполнил. Дабы упредить, предупредить и донести. Об измене, воровстве, разбое и гражданских беспорядках. Имевших место быть на вверенной ему территории, которые он, с риском для жизни и исключительно уповая на милость благородного господина, то есть меня конкретно, пресёк на корню и задавил в самом зародыше. Не щадя живота своего. И других частей тела. "Гражданские беспорядки" стояли раком в сарае. В виде привязанной за шею к поперечной лаге отсутствующего пола и с выкрученными за спину руками Кудряшковой жёнки. Как сообщил нам "коленоходный страж правопорядка", воспользовавшись отсутствием всех остальных жителей заимки, Кудряшкова жёнка решила убежать. Наличие двух коней в усадьбе делало этот план вполне реальным. Однако преисполненный ревностного долга и горящий неизбывным желанием сыскать милость мою...

– Кудряшок! Хватит! Ты мне попрошайку папертную не изображай. Давай по делу.

Ага. Заставить вора говорить по делу... Только пыткой с калёным железом. Но смысл понятен: баба допустила одну ошибку – предложила присоединиться к побегу своему венчанному мужу.

– Ну, дура, сказывай – как дело было.

Зарёванное, мокрое от слёз, опухшее от рыданий и от душащего ремня на шее, лицо несовершеннолетней "дуры". Бритая голова с подсохшими порезами от бритья и свежими ссадинами от "оказания сопротивления при задержании". Порванная в нескольких местах и задранная на спину рубаха. Которая не сколько "прикрывает наготу нежного девичьего тела", сколько интригует: что, и там, под оставшимися лоскутами ряднины такие же по всему этому телу коллекции синяков разной степени давности и цветности?

Ремень я ослабил, но ничего кроме бесконечного "у-у-у" не услышал. И вряд ли услышу в обозримом будущем. Поскольку – "Преступление и наказание". Попытка побега – преступление. И плевать, что она формально – свободная женщина. Здесь женщина свободной не бывает никогда. Есть муж, отец, свёкор. Хозяин. Или просто хозяин – владетель. Эта "дама" – замужем. И уйти со двора не спросившись у мужа – не может. Не имеет права. А он, по его словам – возражал. И как отягчающее обстоятельство идёт то, что она, вполне следуя супружескому долгу и клятвам венчального обряда, попыталась не только сама от неволи спастись, но и своего, по "браку, совершаемому на небесах" супруга вытащить. Преступление, поскольку, опять же с его слов – против его воли. Юная, ослабевшая от бурной групповой любви нескольких последних дней и ночей, девушка чуть ли не силком тащила к свободе здорового и обезноженого парня. За что и поплатилась. И ещё... поплачется.

Есть куча этических систем, в которых действия этой женщины можно описать как выполнение высшего долга, или проявление героизма, или как неотъемлемое право личности на свободу выбора, совести и перемещений. Но для меня, здесь и сейчас, это попытка конокрадства, это попытка своеволия моей холопки, "орудия говорящего". А поскольку решать мне, то и закон здесь – мой. И если это моя личная мания величия, то воспринята она как непреложная истина уже несколькими.

И ещё одна мелочь. От которой у меня снова уши горят. Очередной прокол имени третьего тысячелетия. Нельзя оставлять не усмирённого невольника рядом с конями. Чисто моя ошибка. Были бы мобильники – я бы сообразил и аккумуляторы вынуть. Как делает охрана американских посольств в европейских странах. И автомобильные ключи в замке зажигания не оставил бы. Но кони... Не подумал. А слуги мои верные, советники премудрые... даже и не заикнулись. Хоть бы кто подсказал.

Ага, много ты, Ванюша, чужих советов слушаешь. Косу делать – кузнеца похоронили. Избы ладить – опять только по твоему, вошек выводить – всем бороды долой. Чуть что – пришибу, зарежу... Народ-то и опасается лишний раз голос подать. А ты сам... как был здесь – бессмысленный... Ну, может, самую малость... А гонору-то...

Мда, если бы она с Кудряшком сбежала бы да среди людей про дела мои по-рассказывала.... Или, вернее, сам Кудряшок навёл бы... Кони были бы наименьшей из моих потерь. Ивашко, похоже, это уже сообразил:

– Слышь, Кудряшок, а ты чего с ней не побежал? Бросил бы господина и... на конях вы бы далеко уйти могли.

– Да ты ж, Ивашко, слышал, как я господину говорил. Искренне раскаялся я. И свет ангельский в душе моей возжёгся. Как с господином-то, с бояричем Иваном свет Акимычем поговорил. Речи его укоризненные всю-то мерзость прежнего моего бытия высветили. И вот, устремилось сердце моё к искуплению, к искреннему служению господину нашему бояричу Ивану. А когда сия предерзкая бабёнка силком меня тащить стала, да краями дальними прельщать, разгорелось сердце моё на сию изменщицу и, хоть и слаб я ныне, и калечен в ногах своих, но исхитрился воспрепятствовать сему злодеянию и на злодейку узы крепкие наложил...

– Ага. И не только узы. У бабы все ляжки семенем заляпаны. С утра – мытая была. А кроме тебя мужиков на заимке не оставалось. Чего, так разгорелось, что и донести не смог? Не дотерпел? Слуга верный, духом просветлённый. Ты лучше прямо скажи – идти тебе с такими ногами – некуда. Прежним своим подельникам – ты такой и даром не нужен. Кормить бездельника они не будут. Придавят ненароком. А здесь... господин-то добр. Может, и поживёшь чуток.