Текст книги "Парикмахерия"

Автор книги: В. Бирюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

– Так ты, Ивашко, в Торческе бывал?

– Чего "бывал"! Да я там год службу служил! Там ещё кабак такой был...

– А коней у безухого Ахмета брали? Дураки всегда у него коней покупают...

– А мы – не дураки. А ты вот такого-то знаешь...?

Всё – воины мои нашли общий язык и тему для разговора. Если сегодня не подерутся – хоть в этой паре будет мир. Постоянно ловить своих людей, чтобы они друг с другом не перерезались – утомляет.

Ага, а вот, по производственной цепочке, ещё одна "сладкая парочка" образовалась: Чимахай Звяге головой махнул. Бригада лесорубов. Чимахай просто рядовым быть не хочет. И под кем-то ходить – не будет. А большую команду ему пока не потянуть. Добавляем к ним Ноготка. Чтобы не спали да языками попусту не чесали. Ноготок не воин – палач. Конечно, не дровосек, а "голово-тело-сек". Но такого жёсткого ограничения по автоматизму моторики у него нет. "Тригада" – в самый раз будет. А так они ещё и разные хитрости "топорные" друг у друга переймут.

Полный двор барахла – Николай, в роли завхоза, и Домна, в качестве домоуправительницы, со всем этим разберутся. Остальные – взяли косы, грабли, вилы и за мной – "шагом марш". Как это у Любэ во "Властелине колец" имени "Гоблина" славно получилось:

"Шагом марш, в ногу, шагом марш! – Ать-два, ать-два!

Шагом марш, в ногу, шагом марш! – Слышь, браток, куда идёте?

Шагом марш, в ногу, шагом марш! – Рота!

Шагом марш, в ногу, шагом марш! – Песню, запе-вай!".

Со строевой подготовкой у местных... никак. Но ничего – сделаем. И песням научу. Если уж светлые эльфы – строевые поют и маршируют по-ротно, то нам и сам бог велел.

Пришли на луг и началось...

Во-от! Квинтэссенция прогрессорства! Апофеоз просветительства и апогей удобрения! Ну, в смысле: делать людям добро – их удобрять.

Я сделал косу и теперь научил аборигенов её правильно использовать. Наконец-то! Завёл "горниста" и Хохряковича вглубь луга, где в низинах даже в жару трава не пересохла, дал в руки косы. Объяснил, показал, дал попробовать.... Как в прежней жизни привык учить – "на три шага": сперва сам, потом под мою диктовку, наконец, самостоятельно. Не сразу, не с первого маха, но – пошло. Сбиваются иногда. Нервничают, устают быстро. Но толк будет. Конечно, до меня с Суханом... – им "семь вёрст лесом и всё рачки". Однако начало есть, дальше – просто практика. Под присмотром "старших опытных товарищей", конечно. Но дело – пошло!

Я смотрел со стороны на новоявленных косцов, дёргался всё указать им, подправить.... И вдруг поймал себя на ревности. Я этим ребяткам завидую. У них теперь есть это занятие. Простое, понятное, спокойное. А у меня его больше нет.

А ведь это занятие – косьба – было для меня формой аутизма. Способом бегства от здешней реальности.

"Человек с аутизмом неспособен к полноценному социальному общению и не может, подобно обычным людям, интуитивно почувствовать состояние другого человека". А как я могу быть способен "к полноценному социальному общению", когда вся здешняя социальность – для меня сплошной дурдом и извращение! Состояние – "как у антрополога на Марсе".

"Вопреки распространённому убеждению, аутисты отнюдь не предпочитают одиночество – им сложно завязывать и поддерживать дружеские связи. Чувство одиночества у них связано более с низким качеством имеющихся отношений, нежели с небольшим числом друзей".

Так это же как раз про нас, про попаданцев! Я же ещё по дороге в Рябиновку понял, что дружбы с туземцами у меня нет и быть не может – разные мы. Вот я как-то суечусь, дёргаюсь, людей собираю. И постоянно, на каждом шагу, жду от каждого из них какой-нибудь подлянки. Не по злобе, а... разные мы. И не только они меня не понимают, но и я их. Вот, чуть не поссорился с Чарджи. В прошлой жизни я бы и сам лучшего полкового снайпера на лесоповал не послал бы. А здесь я и не понимал, чего сделать собираюсь, пока мне Ивашка не объяснил. Так хорошо, что объяснил. А то я бы рогом упёрся бы. И так – постоянно, на каждом шагу.

"Интуитивно почувствовать состояние" другого человека я не могу – слишком разные стереотипы поведения, базовые реакции. Соответственно, каждая ситуация не воспринимается мною интуитивно, "не думавши" – нужно постоянно напрягаться, просчитывать возможные варианты. Не выбирать наиболее реальный естественно, "как дышать" – нужно всё продумывать и просчитывать. Мозги просто постоянно кипят. "Недопонял, недодумал, не предвидел...". Постоянное напряжение и тревога. И всё равно – проколы. Вот как было с Кудряшковой бабой и конями. Пока меня спасают случайности. "Новичкам везёт". И тот бред, который я ухитряюсь городить, используя накатанное и нахватанное в прежней жизни. Но ведь это в любой момент может кончиться. Они же ведь предки, но не дураки. Расколют мой трёп, да я и сам забуду, чего вру. А потом... "мама не горюй".

Вот от этой внутренней, постоянной паники, тревоги отнюдь не беспричинной, а "слишком-много-причинной" я и сбежал на покос. Ваня, себе-то врать не надо – именно сбежал. Вцепился в косьё как... в мамкину титьку. Тут так хорошо, так спокойно. Ни с кем говорить не надо, всяких заморочек, типа конской упряжи – в поле видимости нет. Каждое движение, каждое последствие каждого движения – понятны на интуитивном, рефлекторном уровне... Нет причины для тревоги, ощущение защищённости и комфортности...

А ведь это – слабость и трусость, Ванёк. Это вариации на тему внутренней эмиграции – "эмигрировал вглубь себя". Ты там, у себя за пазухой, ещё политического убежища попроси. Как Березовский в Англии. И тайком вылезай гадости окружающим делать.

Как-то это на меня не похоже. Я, конечно, не "герой – штаны с дырой", но проблемы привык решать, а не бегать от них. Или там – "кучкой мусора" прикидываться. Только вот многовато этих... "вопросов". И цена ошибки... Страшноватенько.

А мозги работаю сами по себе: молотилка захлёбывается от потопа новизны, жидкого болота непонятной и недостоверной информации, и тащит со свалки старое, хорошо знакомое. Строит в этом болоте островки твёрдого, дорожку, тропиночку из кусков былого, надёжного. Отсюда и постоянное вытягивание на поверхность сознания старых анекдотов, кусков прочитанного, собственного прожитого. "Былое и думы". Когда человека по самые ноздри захлёстывают всякие "думы", непонятки, то мозги тянут из памяти для собственного спасения куски "былого". "Старое, доброе". Чтобы нейроны не перегорели. Человек всегда, когда сталкивается с новым, соотносит его со старым. Даже названия для нового использует старые. "Собака белого человека" – это вообще не собака, это название лошади, распространённое среди североамериканских индейцев. Гиппопотам – "речная лошадь" – вообще не лошадь. А "муха белого человека"? Тоже, совсем не муха.

А теперь мой "санаторий для одинокого психа-неврастеника" с таким исконно-посконным названием "покос" – кончился. И придётся снова смотреть этому миру в лицо. Снова идти к людям, как-то их уговаривать, как-то объяснять... При явном сдвиге по фазе между нами. И этот страх мой, страх общения с туземцами, заставляет завидовать косцам. "Ревновать покос"... Скажи кому – пальцем у виска крутить начнёт.

Вроде бы – странно. Я же этого хотел. Это удача, что два довольно молодых парня попали мне в руки. "Горнист" несколько примороженный – ему, как Сухану, показать правильно, он так и будет делать – сильно выёживаться ему соображалки не хватает. Хохрякович – моложе. А главное – смертельно меня боится. Он из кожи вылезет – лишь бы я на него сурово не взглянул. И оба ещё не взрослые, матёрые мужики – их ещё можно чему-то новому научить.

Как-то не так я себе представлял "победное шествие прогрессивных идей по планете". "Авангард светлого будущего" из двух недорослей: тупого и запуганного.

И зря: "Принципиально новые идеи в физике – физиками не воспринимаются. Просто поколение носителей прежней идей – вымирает". Точно так же – не только в физике. "Для биологического прогресса – нужна смерть особи, для социального – её молодость".

Точнее – детство. Вполне по концовке "Убить дракона". Без этого никакого прогрессизма не получится. "Янки" это чётко понимал. И Ярослав Мудрый – тоже. Первое известное на Руси училище – создано им в Новгороде для сирот. Летописец специально отмечает, что три сотни мальчиков обучались там не только воинскому делу.

Нужно работать с детьми. А где их взять? Нет, я знаю, откуда дети берутся. Но... Нужна школа. Интернат, пансионат, лицей... Приют. Царское правительство в разное время и по разным поводам, но вполне осознано создавало интернаты для воспитания и обучения подрастающего поколения своей элиты. Что Царскосельский Лицей, что Смольный институт благородных девиц.

Ещё один обще-попаданский прокол. Чтобы сделать что-то серьёзное, долговременное – нужна школа, нужны ученики. На Руси это постоянная проблема. Гениальные открытия Ломоносова не были восприняты мировой наукой именно потому, что после него не осталось школы. Наоборот, Аристотель и Пифагор известны нам потому, что постоянно не только придумывали свои эпохальные мысли, но и учили нормальную молодёжь.

У меня тут... как у Ломоносова. Ну, положим, смысл фразы в "Горе от ума":

"...С ума сойдешь от этих, от одних...

ланкарточных взаимных обучений"

я понимаю. И Ушинского от Песталоцци – отличу. "Внимание – единственные ворота, через которые сознательное знание, одно только плодовитое, может перейти в умственные способности ученика. Недостаток способностей в ученике есть по большей части не более, как неумение быть внимательным, и в этом неумении всего более виновата сама школа, потому что умение не родится с человеком (детское внимание всегда мгновенно), а приобретается навыком" – это Ушинский.

"Как лечить и как учить – знают все". А вот как заставить открыться эти "единственные ворота" Ушинского... Полтораста лет после него прошло, а общего решения нет. Ну, разве что – подвести к партам электропроводку. И постоянно повышать силу разряда.

Пожалуй, самая эффективная для попаданства технология, мечта попаданца, супер-вундер-фафля – технология "Азазель". Умение отчётливо выявить таланты ребёнка, я уж не говорю – развить, мне бы здесь, в "Святой Руси" очень не помешали бы. А почему только здесь, а почему только в попаданстве? "Дайте мне "Азазель" и переверну мир!". Именно педагогика и есть "архимедова точка опоры" для человеческого общества. Жаль только, что "общество" этого не понимает. А те, кто понимают – устроились уже так уютно, что ничего "переворачивать" не хотят.

– Хрясь!

Это у меня вилы сломались. Да сколько ж можно! Сколько можно быть таким бестолковым! Ни у кого вилы не ломаются, а у меня уже вторые. Ты, Ванька, вместо того, чтобы совмещать прогрессирование с педагогированием, лучше сам научись – как этими вилами работать. Вот этими деревянными, неудобными, дерьмовыми вилами. Которые хрустят при каждом втыкании.

Конец девятнадцатой части

– Часть 20. «... и женюсь на тёще»

– Глава 105

Бабы – Светана с Кудряшковой, сгребали сено в кучи-копны. Мы, я с Суханом и Хотен, стаскивали эти копёшки в одно место. Стога я хочу поставить большие, "по-колхозному". Метра 4 в высоту, метров 20 в длину. Дело ручкам знакомое, понятное. Кроме одного: вершить стога самому не доводилось. Видеть-видел, участие принимал, а вот чтоб всё сам... Хотен расхвастался: он-де, великий мастер. Ну-ну.

Стог сена, вообще-то просто ставится: утаптывай и всё. А вот верхушка... Там нужно вроде крышки сделать. Аналог соломенной крыши на домах. Чтобы вода не проникала, а скатывалась. Иначе под осенними дождями стог весь водой пропитается и будет сплошное гнильё. Вот и требуется пласты слежавшейся сухой травы правильно уложить. А это же не рубероид, не шифер, где порядок укладки однозначен. Сено – масса путанная, беспорядочная. Простите великодушно, но в этом... борделе – я теряюсь.

В третьем тысячелетии сено сразу прессуют и упаковывают. Часто – сходу в плёнку. Эдак пройдёт ещё немного времени, и очередной попаданец уже и знать не будет, как это – сохранить сено без полиэтилена.

Давила жара, воздух аж звенел от зноя. Душно, парко. Скоро, наверное, гроза будет. Кусочки стеблей сухой травы, листочки, всякая труха сыпались из поднимаемых вилами охапок сена. Попадали на лицо, за шиворот, под одежду. Всё чесалось. Временами со стороны открытого пространства луга накатывал волнами лёгкий ветерок. Накатывал волнами жаркого воздуха. Как из печки. Пекло. Мокрая от пота одежда подсыхала. На спине у Сухана уже были видны белые разводы соли на рубашке. Хотен наверху сперва энергично покрикивал, но теперь и он угомонился. Только однообразно ругался себе под нос, когда я подсовывал очередной клок сена не туда, куда ему было нужно. Тихо. Только иногда басовито прожужжит шмель. Интересно, как же он летает против всех законов аэродинамики? Вру, сейчас – не интересно. Сейчас – ничего не интересно. Монотонное занятие под давящим зноем. Наколол очередную кучку, надулся от напряжения, поднял вилы с копёшкой "на пупок", понёс к стогу. Ещё напрягся – закинул. Пошёл за следующей. Никаких мыслей, никаких планов. Прострация робота. Вольтер говорил, что "все пороки человечески происходят от безделья". А добродетели? От тяжёлого, утомительного, отупляющего занятия под давящей жарой? Ну, если считать добродетелями терпение, смирение, послушание... – то да. А также совершенно отпадают чревоугодие, похоть и гордыня – слишком жарко. Чем вообще можно гордиться в такую жару? Какое чревоугодие, когда брюхо чешется от будилья? И насчёт остального:

– Вы любите тёплую водку и потных женщин?

– Конечно, нет.

– Тогда пойдёте в отпуск в феврале.

Вот опять всплывают старые анекдоты. К старости, по мере нарастания нарушений в работе мозга, человек всё чаще вспоминает детство, и все реже интересуется настоящим. А как с моими мозгами? Проверяем. "Когда я был маленьким"... Не, не интересно. Меня больше интересует: "когда же я стану большим?". В очередной раз.

Наконец, Хотен съехал на заднице с верха стога, утёр мокрое лицо полой рубахи и сообщил:

– Эта... Поставили. Вроде. Теперь бы дух перевести.

Идиома "перекурить", как и производная от неё народная мудрость: "кто курит – тот перекуривает, кто не курит – работает" – здесь ещё не появилась. Табак курят индейцы, опиум – китайцы. Наши "курят берёзу" – курная печь непрерывно горит на малом огне – "курится".

Даже слово "передохнуть" используется здесь только в варианте с ударением на "о". Так что: "перевести дух". Ну и на что мы его будем переводить?

– Хотен, второй стог где ставить будем? Ну иди, там в тенёчке отдохни. А я пока баб из леса выгоню, пока сгребём, да основу натаскаем. Отдохнёшь маленько.

Сухан с вилами и Хотен, тяжело отдуваясь, отправились к месту будущего копностроительства и стогометательства, а я пошёл к лесу, в тень которого нырнули наши бабы. При моём появлении на тенистой полянке, где они устроились, Кудряшкова немедленно поднялась на ноги, подхватив грабли и, услышав Светанино:

– Ты иди, иди. Я догоню.

рысцой отправилась к месту свершения очередного трудового подвига. Я, несколько медленно соображая от этой жары, проводил её взглядом. Такое ощущение, что, когда она вышла из лесной тени, солнечный свет и раскалённый воздух ударили её, заставили вздрогнуть. Она ещё больше ссутулилась и шагнула на солнцепёк.

Я перевёл взгляд на Светану. Та сидела на охапке сена посреди полянки со снятой, из-за жары косынкой, которой обмахивалась, с полу-распущенной и перекинутой на грудь косой. Вот так, босая, с непокрытой головой, в одной рубахе на голое тело, она совершенно не выглядела матроной, взрослой женщиной, матерью семейства. Сколько же её лет? Судя по возрасту её старшей дочери Любавы – 23-24? Бальзак в 19 веке писал, что "женщина начинает стареть в 23 года". Так что "дама бальзаковского возраста" для моего прежнего время – довольно юная особа. У нас здесь не Франция времён Империй, а куда всё проще – "Святая Русь". Сочетание ранних беременностей с их непрерывностью, с постоянными тяжёлыми полевыми и домашними работами – как правило, очень быстро истощают женский организм.

"Как правило – истощают". Но есть исключения. Вот этот конкретно женский организм – отнюдь не выглядит истощённым. Скорее – наоборот. Усталым, пропотевшим. Утомлённым, но и томным. Настроенным... игриво.

Под моим взглядом Светана многозначительно улыбнулась и, вместо того, чтобы встать на ноги и взять в руки грабли, наоборот – медленно откинулась назад на локоть. Мгновение подождав, она глубоко вздохнула и запрокинула голову. От этого её старая, застиранная, и поэтому довольно тонкая, местами откровенно просвечивающая, рубаха натянулась на груди, выразительно обрисовав скрываемое. О! Так меня совращают! Взрослая замужняя женщина совращает тощего плешивого подростка. Это... интересно.

Я смотрю на окружающий мир глазами вот этого тельца. Глазами созревающего самчёнка хомосапиенса. И нормальных, обычных здешних женщин просто не замечаю. Как не запомнил крестьянок в Пердуновке. Такой подростковый эгоизм. Селективно-сексуальная оптика. Вижу только то, что хоть как-то попадает в рамки моего представления о "секс эпл". Хотя пребывание в "Святой Руси" существенно расширило эти рамки. Как-то где-то даже размыло. Но Домну, например, я, не смотря на все мои гормональные взбрыки, воспринимаю как человека, а не как женщину. По крайней мере, пока она одетая. И – слава богу. А то, не дай бог, поссоримся... Или – наоборот...

Не обнаружив явной реакции с моей стороны, Светана принялась снова меня рассматривать, добавляя в свою улыбку многообещальности и даже стервозности. Затем она, продолжая внимательно, с некоторым непонятным сомнением, разглядывать меня, демонстративно развела лежавшие вытянутыми на траве ноги. Позволила им полежать на траве в таком положении пару-тройку мгновений. И согнула в коленях. Длинный подол рубахи несколько приподнялся, приоткрыв моему взору довольно приличной формы, сухие, слегка загоревшие, щиколотки, покрытые лёгком светлым пушком. Это – на первом плане. За ними, в полутьме, создаваемой тенью подола, проглядывали неясные очертания белых ляжек и смутно темнеющее место их соединения.

Женщина несколько недоуменно-выжидательно разглядывала меня. Конечно, "крышу" у меня уже должно было "снести". Вышибить, как затычку из бутыли с забродившим вином. Только я ведь знаю, что там бродит у меня в крови. "Предупреждён – значит, вооружён". Ну, хоть как-то. А ещё я помню туеву кучу старых анекдотов. В том числе – и по данной теме. При случае – обязательно расскажу. Которые позволяют управлять потоком сознания и фокусом внимания. – Управлять?! – Ну хоть как-то.

В принципе, для этого годится всё что угодно, хоть таблицы Брадиса, если помнишь их на память. Католические монахи и православные старцы в подобных ситуациях гонят молитвы. Смысл тот же: вызвать душевное состояние, ассоциируемое с этой акустической последовательностью, для того, чтобы притормозить собственное нынешнее восприятие. И – инстинктивно естественное действие. Проще – "помолись господу, а то крышу снесёт".

Осмотрев меня с ног до головы и обратно ещё раз с внимательно-оценивающим видом, Светана окончательно перевела усмешку на своей физиономии в разряд "блудливой девчонке очень хочется" и, глядя мне в глаза, медленно развела и свела колени. При этом замедленном движении подол сперва чуть натянулся и приподнялся, увеличивая поле наблюдаемого, потом чуть провис между её ногами. Такое... волнительное колыхание.

Не люблю слово "волнительно" в применении к событиям или людям. А вот в рассказе экзальтанутого подростка о колыхании полузадранного дамского подола – вполне уместно. Повторив это упражнение ещё пару раз, и не добившись немедленного выражения ожидаемой реакции, Светана положила одну руку на приподнятое бедро, чуть-чутьпогладила себя, и потихоньку, манерно, прихватив ткань двумя пальчиками, потянула полотно рубахи. Линия подола рубахи медленно поползла вверх, чуть задержалась на коленках и... – неторопливо съехала по бёдрам. Мудрый Каа подманивает бандерлогов. То же подчёркнуто замедленное, затянутое, интригующее, завораживающее движение. Ткань сползает с поднятых коленок, как занавес на сцене театра, как упаковка с давно и горячо ожидаемого подарка, медленно ползёт, будто живая, будто сама собой, по белой коже бёдер, и всё внимание фокусируется на этом: "а что там? А дальше? А ещё?". – А ты чего – не знаешь? – Знаю. Но... интригуюсь. И – завораживаюсь.

Скромница прикрыла хвостиком подола промежность и, оставив для моего лицезрения свои ножки от пяток по ягодицы включительно, ещё пару раз качнула ими. Чуть сводя колени. Уменьшая этим движением мой обзор и создавая причину для не осознаваемого, но ощущаемого волнения: "А ну как все закроется и закончиться?". Но её колени снова чуть раздвинулись. Будто приглашая: "Пока не поздно. Количество билетов ограничено".

Нет, не то – кинематически логично, эстетически неправильно. Тайна потеряна. Элемент неопределённости, пространство для фантазии. То есть, для местных это, наверное, "ну вооще!". Но когда каждый день на всю страну по всем каналам гонят пляски разных "поющих трусов"... Ах да, не пляски – песни. Это – пение? Так и запишем: "всенародная прививка от порнографии и потенции произведена песенным путём". Ну вы же знаете как делают прививку – вводят в организм ослабленный штамм болезнетворного микроба. Бледное подобие. Потом приходит настоящий, а уже... не интересно.

Тем временем, Светана, не заметив с моей стороны никаких явно выраженных поползновений, кроме всё более и более выпучиваемых глаз, перешла к откровенно доходчивому инструктированию: её ручка сначала погладила сквозь тонкую ткань низ живота, затем, перевернувшись ладонью кверху, поманила меня пальчиком. Лёжа на том самом месте. Круче – только вот так и – свистнуть в два пальца. "Свистать всех наверх!". Ну, можно и наверх.

В чём разница между мужчинами и бандерлогами? В количестве шерсти. А, ещё бандерлогов подманивает только мудрый Каа, а мы... А потом – "змея подколодная", "гадюка домашняя"... Хотя по продолжительности удушения, заглатывания и переваривания – всё-таки удавы ближе. Гадюки – это, обычно, быстрая смерть, долго мучиться не придётся.

Совершенно по-детски шмыгнув носом из-за откуда-то на такой жаре взявшихся соплей, и пробормотав что-то пейзанистическое типа: "Эта... ну... тогда конечно... раз зовут, то...", я подчинился помановению дамского пальчика и направился к призывному... ну, пункту.

В каких, всё-таки, твёрдых правилах воспитывают здешних женщин! Какие они все... богобоязненные и целомудренные! Настоящее святорусское воспитание, исконно-посконное. Никаких вольностей. Вместо того, что бы рвать на мне одежонку и лезть в штаны потными руками, Светана, убедившись, что я правильно встал на колени в правильном месте, не начала длинно и нудно рассказывать инструкцию о необходимости снятия штанов, технологии безопасного секса и гармонизации личной и мировой психических энергий, а спокойно улеглась на спинку и стала наслаждаться умиротворяющим шелестом листвы над головой. В просветах между ветвями было видно небо. Редкие бегущие по нему облака навевали ей, вероятно, сентиментальные детские воспоминания.

"Облака – белогривые лошадки.

Облака, что вы мчитесь без оглядки?

Не смотрите вы, пожалуйста, свысока,

А по небу прокатите нас, облака".

Нет уж, бывал я в этих облаках. Там мокро и холодно. И заниматься там чем-нибудь подобным... Так что пусть уж "смотрят свысока".

Я, конечно, понимаю, что в такой позиции большинство женщин в первый раз думает: "Интересно, я ему нравлюсь?", а потом, довольно скоро: "Пора, пожалуй, и потолки побелить". Но меня, как соучастника процесса, такое равнодушие несколько... раздражает. Даже – обижает. Хотя... Именно эту манеру поведения и вбивают в здешних. И церковь православная – "грех сластолюбия", и казарменные, по сути, условия жизни. С ноября по апрель – 10 человек на 20 квадратах в одном помещении. Среднестатистически. Так что: "лежи молча". "Терпи", потому что нравиться "это" не может, получать удовольствие – извращение и греховность. И "не ори – детей разбудишь". Которые, естественно, не спят.

Впрочем, у Светаны уже был опыт не только законного мужа. Да и сам я мальчик активный. Она охнула в первый момент. Оторвавшись от созерцания "белогривых лошадок", взглянула на меня с мимолётным интересом и, очевидно, в порядке выражения "пылающей страсти" и "любовных восторгов", обняла меня за шею. Точнее – придушила. Вы когда-нибудь пробовали заниматься любовью в условиях, когда сильная женская мозолистая рука прижимает ваше лицо к старой рубахе небелёного полотна, пропитавшейся сегодня потом явно уже не первый раз? И постепенно сдвигает в сторону подмышки, где ещё не высохло мокрое пятно. Причём под рубахой чувствуется мягкая женская грудь. Которая отнюдь не – "о какая!". Поскольку используется в качестве затычки всех путей. И дыхательных, и слыхательных, и глядетельных. Выдохнуть туда ещё можно, а вот вдохнуть.... Воздуха! Господи, да не умею я дышать с другого конца! И запах... "Запах женщины". Только не в кино, а в носу. Да кто ж против! Но с концентрацией же надо и меру знать!

Так, пока не дышится – старый анекдот:

"Клуб "Кому за тридцать". Дама снимает мужичонку, приводит домой и смущённо сообщает:

– Я в эти моменты... сильно потею.

– Да плевать – у меня насморк.

Посреди процесса мужикашка вдруг вскакивает и кидается распахивать форточки.

– Что, так сильно пахнет?

– Нет. Просто глаза режет".

У меня – не режет. Я их закрытыми держу. Только один раз и открыл. От неожиданности. Когда она меня за ягодицу ущипнула. Типа: давай парень, не спи – работай. Типа: я тут вся "страстью сгораю", а ты дрыхнешь. Да я бы не против. Но мне же для этого двигаться надо! А когда за шею заякорили насмерть... Мадам! Ход моего плунжера ограничен вашим фиксатором! Отпустите мою голову! Я же ей работаю! Даже в такие моменты. Ё...!

Для произведения физической работы у меня осталась только нижняя часть тела.

"Поднимая ветер тазом

Познакомишься с экстазом".

Или наоборот:

"Не бывать тебе в экстазе

При малоподвижном тазе".

Я попытался дёрнуться, как-то освободиться... Ванька, засунь своё свободолюбие в... в куда и остальное засовываешь. Против простых русских женщин ты, со всем своим попаданством, со своей сверхскоростью, сверхэрудицией, и, даже, сверхвыносливостью...

"Бедная, угнетённая и бесправная селянка в порыве жаркой любви придавила юного, но уже многообещающего, прогрессора до смерти. Одновременно применённые гаррота из горячей женской плоти и газовая камера с аналогичным наполнителем, не оставили ему никакой надежды на спасение. Снимите шляпы и почтите минутой молчания".

В какой-то момент до меня дошли посторонние звуки. Воспринимать человеческую речь через толщу женской груди... Что я, фонендоскоп какой-то? Ничего не понятно. Но мощь захвата несколько снизилась, и я смог, продираясь носом через все эти... прелести, повернуть голову. Передо мной, шагах в пяти, стояла Любава. Она в совершенном ступоре рассматривала мою тощую голую задницу, ритмически качающуюся между белых ляжек её матери. Светана, заметив, что ребёнок её не слушает, с досады снова ущипнула меня. А когда я несколько резко задёргался, успокаивающе похлопала по ущиплённому месту, и продолжила инструктирование дочки.

– Ты скажи там, Николаю этому, чтобы вещи наши сложили в том сарае, который поцелее. Ну, где этот безногий и батя твой лежат. Их пусть в другое место перенесут. А наше – туда. И вот, боярича всякое чего – тоже туда же. А Домне передай: боярич велел воды натаскать да согреть. Я волосы промыть хочу. Ну не резать же их, в самом-то деле. Что я, лярва эта бессловесная? А Чарджи скажи...

Тут она несколько неуверенно взглянула на меня. Вид моего полурасплющенного лица на своей груди её успокоил, и она продолжила:

– Скажи, что те бусы красненькие, которые я у него... поносить взяла, у него боярич Иван выкупит. За добрую цену. Ну, беги детка. Да скажи стряпухе, что я сильно прожаренных – не люблю. И ещё...

Но Любава рванула с места в карьер, не дожидаясь завершения монолога матери. Мы оба проводили мелькающее между деревьями белое полотно детской рубахи. Потом продолжали. Точнее, я и не прерывался. Ритмические, чисто автоматические похлопывания свободной руки Светаны по чему-то там, попавшемуся под ладонь, то есть – по моей кормовой части, не давали мне особенного много свободы. Но ритм меня устраивал и, даже, постепенно ускорялся. Другой рукой она, ухватив меня за подбородок, несколько развернула мою голову, чтобы было удобнее разговаривать.

– Чего? Нравится девка моя? Вижу, нравится. Ну и славно – она вся в меня, вырастет – такой же красавицей станет. Не соня, не лентяйка, не неряха какая. Умница, рукодельница. Она тебя и накормит, и обиходит, и в постель уложит. И в постели завсегда ублажит. Счастье. Я её всяким бабским штучкам учу. И по хозяйству, и для постели – чего мужикам надо. Только она ещё не выросла. Ещё годик бы подождать. Не, можно и сейчас, но я ведь внуков по-тетешкать хочу. А нынче – ты ей сразу всё порвёшь-разворотишь, и детишек не будет. А подождёшь – она тебе кучу деток нарожает. Сыновей здоровых. Как я Акиму. Только он, дурак старый, нос стал воротить. А ты-то умнее. И не старый. Аким-то помрёт – имение тебе отойдёт. А кому ж ещё? Ольбегу с этой... боярыней? Да я Чарджи только скажу – он из неё дурость-то выбьет. А брюхо-то – набьёт. И будешь ты – господином всего. А мы – при тебе. Любашка – сударушкой. В доме, в опочивальне управляется, тебя радует. А я так, по усадьбе, с дворовыми кручусь. Да деток ваших лелею. Родной-то глаз – крепче присмотрит. И заживём ладком. Как у Любашки что надо вырастет – я сама её к тебе и приведу. Сам-то не лезь. Ну, там, подержаться, потрогать можешь. Но – смотри. А пока – я и сама могу. Да и потом, когда ей нельзя будет – постельку твою согрею. А то может и понесу от тебя. А что? Сразу и за внуками, и за детьми присмотрю – мне не в тягость. А хорошо бы. То я Акиму сыночка родила, а теперь – внучонка рожу. Эх, Ванюха, короток бабий век, вот это всё скоро состарится, обвиснет, никому ненадобное будет. Может, хоть с Любашкой повезёт, пристроить бы её в добрые руки. Чтоб она простой бабой не осталася, не горбатилась всю жизнь в грязи непролазной. И я – при ней. Ты чего? Ты вынимать-то не вздумай!

Постепенно мне удалось ослабить её хватку и увеличить диапазон моих движений. Светана восприняла это как намерение реализовать основной здесь приём по предотвращению беременности – "прерванный коитус". Что явно противоречило её планам – "сделаем Акиму внучонка". Она вывернула ногу и упёрлась пяткой мне в анус, плотно вмяв меня в себя. Амплитуда моих колебаний ушла в субмиллиметровый диапазон, но процесс был уже в такой фазе...