Текст книги "Парикмахерия"

Автор книги: В. Бирюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)

Тут есть такая тонкость: с точки зрения энергетических расходов мужчины такой способ соития существенно экономичнее обычных. А с учётом особенностей психофизических мужских реакций, основанных на генетических страхах – привлекательнее. В первый период, пока не наскучит однообразие, нормальная частота по статистике – три раза в день. Правда, естественно, требуется некоторый навык участников. Особенно – у принимающей стороны.

Мастерство обеих участниц росло просто семимильными шагами. От каждого шлепка, щипка, хлопка и пинка. Поскольку росло с нуля. Пошли различные шарады, конкурсы и подвижные игры. Фантазия у мужчин – не очень. Но когда их много – кто-нибудь да и подскажет нечто оригинальное. Особенно, при взгляде со стороны: не самому же это делать. Как мальчишки:

– А давай вставим в рот электрическую лампочку?

– А давай!

– Ну и как?

– М-н-х-р!

– И я тоже не знаю – как её вынуть.

Немного выпитого, шум дождя, прохлада после изматывающей жары... Дамы – обе – интимно познакомились со всеми членами мужской части населения поселения. Вру, не со всеми. Я спал в вещевом складе, Сухан – возле меня, Ноготок, как лицо от всего воздерживающееся, работал исключительно судьёй в конкурсных акциях. Но – включая Хохряковича.

Вся эта эскапада, устроенная Домной, оказалась неудачной. Парень был слишком измучен последними днями, а тут его ещё и накормили на убой. Почему-то в России масса женщин старается очень плотно накормить мужчин перед переходом из столовой в спальню. А ведь это просто вредно для здоровья. Мальчик пытался заснуть, пытался отложить, пытался объяснить... Наконец он, вспомнив про охи и ахи в рассказах Хотена, додумался предложить этот вариант Домне. Она восприняла это... негативно. Ну, бывает. Но габариты... Последовала реакция богобоязненной, законопослушной и очень сильной женщины. Часть мебели была разрушена. Наш многострадальный стол, конкретно, – копчиком переетого и изобретательного мужа. Вышибленный под дождь, Хохрякович, естественно, пошёл досыпать к мужикам в казарму. А там уже полный шалман, поскольку "у них с собой было". "Полёты во сне и наяву" под небом поварни юношу несколько разбудили, а пребывание под дождём – протрезвило. Всеобщий восторг команды при виде нового лица – воодушевил.

Юный ум, обиженный на Домну, и, соответственно, "на всех на них" предложил некоторые неординарные развлечения. Что, путём допития очередного жбанчика с бражкой, привело всех присутствующих в сплошной энтузиазм. Мужской гогот резко усилился. А я проснулся. Но не от шума: стук капель и тяжёлые промокшие пологи из дерюги на дверных проёмах, обеспечивают достаточное поглощение звуков человеческого восторга.

Но как можно не проснуться когда к тебе в тёплую постель лезет мокрое, холодное и скулящее.

– У-у-у. Холод-дно. П-у-усти. Они там дерутся. Л-ломают всё. У-у-у....

Это что, попадизм?! Или – аристократизм?! Когда сын, пуcть и внебрачный, пусть и самозваный, но самого Юрия Долгорукого, вместо того чтобы спать после славных трудовых подвигов, должен стаскивать с собственной рабыньки мелкого размера промокшую насквозь рубашонку, зубами развязывать узел на платочке и надраивать дрожащее тельце попавшим под руку мешком? До покраснения, а то ведь – простудится. А потом, отдав сопящей и постанывающей во сне сопливице большую часть одеяла, чувствовать упёртые в собственный бок ледяные пятки. Греть ноги рабыне теплом собственного тела – исключительно боярское занятие. Как сказала Домна: "Узнают – засмеют". Как-то ты, Ванёк, со своими общечеловеческими ценностями... "Только народ смешить"... Может, мне в скоморохи податься?

Я не спал, размышлял. И поэтому – услышал. В монотонный звук дождя по крыши, в приглушённые взрывы мужского хохота из соседнего сарая, в сопение Любавы и почти беззвучное дыхание Сухана рядом, вдруг вплелись странные хлюпающие ритмические звуки. Вот ещё раз. Кто-то ходит по двору. И – остановился. Ночной караул у нас не выставлен. Посчитали, что не один человек или зверь в такую погоду в гости не придёт. Это – если нормальный. А если какой псих с топором? И тогда – всем полный бздынь. Прошлый раз сходное ощущение было, когда к нам на двор "птицы" лезли. Что, опять – "летят перелётные птицы"? Следующая стая? А темно-то как. Ничего не видно.

Как-то в попаданских, да и в других средневековых историях, не слышится ощущения человеческой беспомощности, возникающей в полной темноте. А ведь половину человеческой жизни солнце не светит. Большую часть жизни каждый человек, кроме последних одного-двух столетий, проводит в состоянии слепого. Непрерывно вслушивающегося, неуверенно ощупывающего, напряжено вглядывающегося. В темноту. В старых книгах об этом не пишут, потому что это было естественно. А в новых – потому что новые авторы не представляют себе этого. "Не зги не видно". Постоянно. Доля информации, которую человеческий мозг получает через глаза, последние века растёт. В начале третьего тысячелетия говорят о 90-95%. А здесь... – темно.

Мы освещаем наши жилища, города, дороги. Мы обрушиваем море света на целые страны и регионы. До такой степени, что это становится экологической проблемой. Где-то в Израиле попалась на глаза дипломная работа на тему: "Освещение мегаполисов как причина разрушения природной среды". Зверьё разбегается или дохнет. От света. А вы как думали? И гестапо, и НКВД использовали непрерывное освещение, как одну их форм подавление воли заключённых. Проще – пытка светом. И мы, человеки двадцать первого века, к этим пытошным условиям приспосабливаемся.

А у меня здесь другая пытка – пытка темнотой. Неопределённостью. Ожидаемой, но непонятной и невидимой опасностью. "Там что-то есть" – типовая фраза в американских фильмах ужасов. А у меня тут – постоянно. И – не в кино. Что-то есть. И – хлюпает. По лужам.

Если не помогает телескоп – поможет сонар. Толкнул Сухана, ткнул пальцем в сторону двери.

– Тихо. Слушай. Что там?

Пауза. Мы молчим, и там затихло. Только у Сухана в темноте белки глаз – туда-сюда. Почему человек двигает глазами, когда прислушивается? Не знаю. Пошло. Вроде, в нашу сторону. А у нас на двери просто полог из дерюги. Сейчас он отдёргивается и оттуда какая-нибудь... насекомовидная морда с вот такими жвалами...

– Один. Маленький. Устал. Рядом.

А и фиг с ними! Я подхватил свой дрючок, подскочил к проёму, откинул полог и ткнул палкой в темноту. Попал. В шаге – что-то... остроугольное. Домиком. Блестит. И говорит:

– Сталсый глидень сказал...

Мда... Хорошо, что я не знаю, куда шашечку свою сунул. А то был бы ещё покойник. Так это же Долбонлав!

– Давай сюда! Сухан, свет.

Развернул мальчонку из всех его одёжек, дал сухое, лучина затрещала. Сыро тут у нас – не горит, а тлеет. Мальчишка уставился мне за спину. Ну что там такое?! А, Любава спросонок подскочила – торчит из одеял на моей постели и глазами хлопает. Стриженная. Голая. В постели господина....

Так, это – после. Пришлось взять мальчишку за нос и развернуть к себе глазами. А соплей-то...

– Ты чего прибежал?

– Плибезал. Эта... ну... А! Вот. Сталсый глидень сказал: скажи – лазбойники пауков лезут.

Как быстро восстанавливаются навыки распознавания речи! Я про Долбонлава и думать забыл, а вот услышал и сразу понял. Почти всё.

– Кто куда "лезут"?

– Не, не лезут, а "лезут". Ну, убивают.

Ну вот. Я думал завтра отсыпной устроить. Дождь идёт – всё равно работать нельзя. Тут по месту такая туча мелочей – надо бы доделать. Мда, Ванюша, как бы ты в норку не прятался, в ямку не закапывался, крышами не укрывался, а этот мир тебя будет постоянно... подъелдыкивать и уелбантуривать.

– Пошли-ка к огню, на поварню. И, Сухан, разбуди-ка Ивашку с Чарджи.

Единственная дощатая дверь – на поварне. Чуть не вынес по злобе. Стучу, а Домна не открывает. Пока уже в голос в семь этажей не начал обкладывать. Замотали снова ребёнка в сухое, кружку горячего узвара – в руку, вторую – мне. Тут и Ивашко с остальными подошли. Интересно слушать, как профессионал вопросы задаёт.

– Разбойники? Сколько? Чем пришли? Сколько лодей? Какое оружие? А брони есть? Старшой каков? Что пьют? Что едят? Сколько баб и девок к себе затащили? А сапоги целые или каши просят? А ножи – на поясах или в голенища заткнуты?

Откуда эта "самонаводящаяся боеголовка" может ответы знать?

– Эта... ну... как малёк от пауков плибёг, так сталсый глидень и позвал. А он зе это зе з самое спрашивал.

– Слышь, Ивашко, а зачем тебе это? Про сапоги, к примеру.

– "Волка ноги кормят" – слышал? И татя – тако же. Лесного ли, придорожного. Ты где видал, чтобы вотажок разбойный весь в гожих сапогах был?

Ну ты спросил! Да я нигде ни одной разбойничьей шайки в реале не видел! Из фильмов... Первое, что картинкой всплывает по теме – шайка юной атаманши в "Снежной королеве". Да, там у них с обувкой...

– И чего?

– Ну ты, боярич, даёшь. То ума – палата, а то и на донце – пусто. Это не шиши лесные идут. Сорвались ребятки со службы. Может, караваны берегли, может, под боярином каким ходили. Стало быть – оружные и обученные. Наглые. Не сторожаться. Шиш-то лесной как зверь дикий – чужого за версту чует. И от одного запаха меча уходит. Ну, если не сильно голодный. Этих-то так шумнуть да прогнать – не выйдет. Их бить надо. Они, вишь ты, привычные, что за ними ещё сила есть. И что закон – ихний. Не опасаются.

– А чего им опасаться? Долбонлав говорит: разбойников много. Туча.

– Ну ты слушай больше! Сказал же – лодия одна. Лодия обычная, "рязаночка". Это тебе не "драккар" варяжский, или хоть "смолянка". Там-то уж который век лодии строят да смолят. У смолян-то – Днепр. Великая река. Потому и лодии больше. А по Оке да Десне бегать – великую-то посудину не перетащишь. Потому на "рязаночке" – 12 человек. По каждому борту – по пятаку гребцов, кормщик на кормиле, да глядельщик на носу. Можно ещё в серёдку посадить. Но здесь они так пришли. Не на торг – у купцов серёдка лодии товарами заложена. Не, точно, сорвались со службы и – в разбойники. Тут дожди пошли, Угра поднялась, вот они и мылятся волоки пощипать. А там – и на Десну выкатятся. А к паукам так встали, от сырости. Дождь переждать. Если не трогать – день-два и сами уйдут. А чего их трогать? Хабара ещё нет, оружие да навык воинский ещё есть. Вот кабы они по Десне погуляли да назад через нас пошли...

Интересный подход: вместо предупреждения правонарушения – предлагается "преступление с наказанием". Причём в качестве наказания – собственное преступление – "избиение при отходе". С точки зрения прибыльности и героизма – правильно. "Длань карающая". Отпусти злодея по-злодействовать, а уж потом, с чувством глубоко исполненного долга, с неопровержимыми уликами и под аплодисменты всей взволнованной публики, геройски и красиво... с конфискацией награбленного имущества в свою пользу. "Грабь награбленное" – наше общенародное.

Как-то затихло всё. Долбонлав пригрелся, шмурыжить носом перестал. Чарджи сидит, прикрыв глаза. Ноготок, как обычно, смотрит в пол. Николай в угол посматривает. Там, под рядниной, на животе, выставив пятки в разные стороны, лежит Светана. Бабы тоже на поварню прибежали. Точнее – притащились. После таких игр им не сильно бегается. Похоже, сегодня Николай там произвёл открытие. Ещё одного прохода. Отнюдь не Северо-Западного. Ивашко внимательно разглядывает полки в поварне – где бы ещё жбанчик сыскать? Что-то он опять отвязывается. Остальные – не в счёт, остальные – смерды. А тут дело... оружное. Детям, бабам и мирным пейзанам – вход воспрещён. А оно мне надо? Это дело? Выгода – не видна. Риск... Как бы кого-то из своих не потерять. И вообще – земля тут не моя – Акимово владение, смерды – люди вольные. Хотят биться с этими прохожими придурками – их воля. Нет – пусть терпят. Меня они к себе не звал и вообще – к "паукам" мне ход заказан. Ну его нафиг, Аким – владетель, пусть он и разбирается.

– Слышь, Долбонлав, а владетель чего делать собирается?

– Дык... эта... А ничего. Он как услыхал – озлился, ну узас. А после говолит: сиё Ванькино, хай он и выёзивается. Тля лысая. А сам на постелю и к стене носом. Вот.

– А Яков чего?

– А сталсый глидень лезит, лана у него. Нога плобитая. Ну. Он и говолит мне: беги к боялычу да пелескази. А то полезут. Пауков-то.

Всё-таки – "порежут". И тут заплакал Хохрякович.

– Тама... матка моя... и братик маленький... и ятровки детные... я ж у них один остался... побьют их...

Какие "литровки"? А, блин, недослышал-недопонял – это он жён братьев так называет. Уже не жён – вдов братьев. Мною убиенных. Так, а ведь это меняет дело, Ивашка уже понял.

– Не ной. Кому они нахрен нужны. Отсидятся где. Авось и пронесёт.

– Так-то ты об имении моём заботишься! Они – в холопах у меня. За них серебром плачено. А ты – "авось пронесёт". И ещё там двор холопов моих есть. Будешь лапу сосать да поглядывать – как хозяйское майно умаляется? А? Слуга верный...

Точно, дюжина здоровых мужиков, маясь от безделья из-за дождя, мимо явления под названием Беспута – не пройдут. Возможны эксцессы.

Вспомнилась её наглая, поучительно-воспитательная интонация, зрелище тощей спины с выпирающими позвонками, мослы под кожей ягодиц, ощущение тазобедренных косточек в ладонях, и другие ощущения... в других местах.

"В той деревне, у реки

Топчут девок чужаки

И творят, что хотят.

Только зубы летят".

Бог с ними, со смердами, свободные общинники – сами пусть выкарабкиваются. Но за рабов отвечает рабовладелец. Слышь, Ванька, это про тебя. Жадность как побудительный мотив героизма? Ну, это типично. Хочется откусить кусок побольше, а потом раз... и приходиться геройствовать. И это ещё хорошо. Потому что другой побудительный мотив героической деятельности – глупость. Или самого героя, или его начальника. Очень похоже на мой случай. Я и сам по себе, и как людям моим начальник, – дурак дураковский. У меня бойцов настоящих – двое. Ивашко и Чарджи. Гнать двоих против дюжины... Но отдать своих на съедение... Завтра и эти, кого я поберёг да пожалел... усомнятся в моей "вятшести". "Долг – платежом красен". А долг службы – с обоих концов.

Рискованно. Как бы не нарваться. Численность противника – известна приблизительно. По лодочке. А если следом ещё такая же подошла? Вооружение, выучка... – умозрительные суждения, основанные на неполной и недостоверной информации. "У них сапоги гожие"... Маразм... Схемы постов, места расположения... Страшноватенько. Как бы своих не положить. И самому не попасть. "Ну, мужик, ты попал. На бабки". Так "на бабки" – фигня. Тут покойники будут. По глупости, на ровном месте. Не додумал, не предусмотрел. "Дяденьки! Простите! Я же не знал! Я больше не буду!". Точно, не будешь. Бог простит.

А как же курные избы? Сотни тысяч жизней против, ну, максимум, пары десятка. Всё же понятно – такая очевидная арифметика. И очевидные, логичные, единственно разумные выводы. Сиди тихо, не рыпайся, не рискуй. Ты тут, на всю "Святую Русь" – самая главная ценность. В сейф бы, тебя, Ванька. Для сохранности. За три замка.

"И велю залить цементом

Чтобы не разрыть".

Только... команда посыплется. Нет, можно и новых найти. Но слава – останется. "Боярич своих бросил". И не отлипнет. "Добрая слава – лежит, а худая – бежит" – наше, народное. Нашим народом многократно проверенное, реализованное и сбеганное.

Как хорошо быть одному. Без заботы о репутации, без груза ответственности. Ухватил косу и пошёл... "в аут". Аутизмом заниматься. А здесь... Здесь репутация – условие выживания. "Береги сапоги – с нову, а честь – с молоду". И не только со своего "молоду". Здесь же родовая организация общества. Какой-то прадед в каком-то своём "молоде" разок накосячил, и всем его потомкам не отмыться. Как говорил старый Болконский князю Андрею о Наташе Ростовой:

– Ростовы? Не умны и не богаты.

И плевать – хорошенькая она или уродина, умница или дурочка. Чувства там какие-то... Хоть её, хоть собственного сына. И уже старый, много повидавший, неглупый человек обижает и насмехается над шестнадцатилетней влюблённой девчонкой. "А... Она из этих... из Ростовых".

Ну, чего они все так на меня смотрят?! Ну не знаю я чего делать! И со всем своим опытом эксперта по сложным системам я никогда бандитские шайки не брал. Тем более – чисто холодным оружием. Это же не на бэмэпэшке к пятиэтажке и из пушки... И потом – плотным, проливным и кинжальным во все дырки... Стоило мне начать, как разговор стразу стал общим.

– (Я) Николай, у нас накидки какие есть? Чтоб не промокнуть под дождём пока добежим? Поменьше – мне, побольше – Сухану.

– (Ивашко) Так ты боярич, решил-таки к паукам на выручку идти? Зря. Хоть бы дождь переждал.

– (Николай) Найду. А для себя у меня рогожка есть.

– (Ивашко) А ты-то куда собрался? Вояка – хвост заячий. От тебя в бою проку...

– (Николай) А после боя? Хабар-то принять надо будет. Посчитать, сложить. А то "пауки" всё растянут. Ты ж сам знаешь – народец-то у нас такой..., глазом моргнуть не успеешь...

– (Ивашко) Да какой такой хабар?! Там ещё до хабара... Там и живота лишиться...

– (Николай) А я знаю – какой? Какой будет. Те же сапоги целые. В хозяйстве очень даже.... Вот ты, Ивашко, с бояричем подолее моего. Ну-ка вспомни: когда такое было, чтобы боярич с дрючком своим на дело ходил и без прибыли вернулся?

Все дружно посмотрели на мою "волшебную палочку". Ивашко видел самое первое боевое применение этого... "дрына березового". Ещё у Снова. Вижу, вспомнил. Картинку. "Мозги на палочке". А на коне краденном мы и по сю пору катаемся...

– Так-то оно так, да ведь дурную голову оторвать – одного раза хватит. (Ивашко пытается урезонить "взбесившуюся соплю" в моём лице)

– А где ты видал на дурной голове Покров Богородицы?

Чарджи до сих пор сидел у огня с закрытыми глазами. Изредка взглянет то на Добронрава, то на Ивашку и снова ресницы опускает. Типа: "как меня всё это утомило. Глаза бы не смотрели".

Та-ак. Похоже, они без меня – меня обсуждают. Фокус с кулёчком – даром не прошёл. Теперь они сплетни сплетничают и сказки сказывают. Господин для досужих языков – тема постоянная и на зубах завязши животрепещущая. Они сами придумывают новые подробности к моим похождениям, изобретают мне мотивы на своё усмотрение, воображают мною свои чувства по поводу. А потом, на основании такого фантома, созданного их "местечковым пердуновским фольклором" строят свои отношения со мной реальным. И очень удивляются. Если я недостаточно легендарен, былинен, сказочен, анекдотичен и песеннен. И как управлять этим... мифотворчеством? А – никак. "На чужой роток – не накинешь платок". Мудрость – наша, давно замеченная.

– Стрельбы не будет – тетивы сырые. И коней лучше не мучить – под дождём спины натрём. (Чарджи поднимается, потягиваясь)

– И доспех надо брать лёгкий – десять вёрст по грязюке... (Это Ноготок поднялся, с сомнением оглядел свою секиру и – через двор перебежкой в вещевой сарай).

– Николка, мне тегиляйчик какой найдётся? Брюхо бы прикрыть.

Звяга с сомнением оглядывает своё здоровенное туловище.

– Ты вообще сиди. Твоё место – на лесосеке. (Ивашко пытается воспрепятствовать смердячей наглости – спонтанной самомобилизации трудовых ресурсов).

– Ага. Только я боярычу должок ещё не отдал. Одного злодея зарубленного. Вот завалю какого-никакого, кровушку выпущу и сразу обратно – дерева валять.

– Слышь, Никола, и мне. Только чтоб без рукавов, чтоб плечо свободно ходило. Оба-два. (Чимахай наглядно показывает, как свободно должны у него ходить плечи. И в синхронном, и в противофазном вариантах).

– Чимахай! И ты туда же? Чудище лесное.

– А чего? Ежели я у тебя, княжьего гридня, саблю своей мельницей снёс, так, поди, и у шиша голову снесу. Охота попробовать. Как оно с настоящими-то ворогами, а не со стариком брюхатым.

– Ты! Ты кому говоришь!

– Спокойно! (Тут в бой идти, а они отношения выясняют!). Чимахай, иди – подбери там себе. А ты, Ивашко, старшим здесь остаёшься...

– Как?! Все – в бой, а меня с бабами за печку?! Да за что мне наказание такое? Обиды такие горькие? Или я службу свою где не исполнил? Или поленился в чём? Да и как вы без меня-то? Ты и сам-то... молодой. Да и остальные в этом деле бессмысленные. Не позорь, господине, дозволь рядом в бой идти. Я ж всю жизнь – в княжьей дружине! На коне да с саблей. Я ж воин, а ты меня...

Всю жизнь? Лет пять всего дружинником был. Не цепляйся к словам, Ванька.

– Господине! Возьми меня с собой! Я там все ходы-выходы знаю! Я там во всюда пройду-пролезу! Возьми! Хоть глазком одним на своих-то глянуть!

Хохрякович, отплакав своё у стенки, решил продолжить у моих ног. Руки по-отшибаю! Да за колени же не хватай! Завалюсь же я! Домна! Да отцепи ж ты своего...

– Собирайся. Господине, я сейчас чего-нибудь в дорогу горяченького сделаю. А ты иди. Кончай слёзы лить да брони себе подбери. Пока другие всё не разобрали. Оружие по руке прикинь. За мечи не хватайся – там навык нужен. Булаву бы тебе... такую... с шипами.

И, глядя вслед радостно выскочившему под дождь Хохряковичу:

– Ты... побереги моего-то... а то он дурной – за остальными тянется.... Присмотри там... как сеча начнётся.... Пожалуйста.

– Так, может, лучше оставить его? А, Домна? В тепле, в покое...

– Брезгуешь?! А коли "нет", так чего глупости говоришь? Все в бой идут, а мой – хуже? Только под подол прятаться? Он у меня кто – муж добрый или так, таракан запечный?

Быстрый умоляющий лепет в углу. "Нет! Нет!". Оттуда выбирается "пламенный горнист". Отдирает от рубахи вцепившуюся Кудряшкову. Не поднимая головы, оправляет рубаху, теребит хвост опояски, потом, покраснев аж до боли, вскидывает на меня глаза и сообщает:

– Вот.

И снова – глаза в землю и верёвочку теребить. Аника-воин. И куда такого... смущённого? Против дюжины оружных и обученных злодеев? И оставить – будто крест на его душе поставить. Вычеркнуть из списка мужчин навечно. И не по способу сношении, а по способу отношения. К бедам, к людям, к жизни.

– Лады.

Побежал. Расцвёл и побежал. В углу тихохонько воет его бабёнка. А ему – в радость. На смерть идти.

Так, что у меня ещё осталось? Домна... Она только головой мотнула. В сторону опустевшего стола. Там Потаня и Хотен в конце лавки сидят. Ну что ж, пожалуй, она права. Поскольку на "Святой Руси" женщина сверху быть не может. Верховодить – чисто мужское занятие. Вон Хотен чуть не из штанов выпрыгивает, глазами мои глаза ловит. Только что руку, как первоклашка, вверх не тянет. Ну, навык школьного обучения у него отсутствует. Нет, не пойдёт – сколько можно – будем следовать русскому закону: управитель – холоп. А Хотен – вольный. Да и вообще...

– Потаня, остаёшься на хозяйстве за старшего. Ежели нас там... если чего.... Бери людей, коней, майно и тащи в Рябиновку.

– А владетелю чего сказать?

– Ну... Что Ванька-ублюдок прощенья просит и во всех каверзах кается. Да чего хочешь! Мне-то уже всё равно будет.

– А с рукой-то моей как?

– А и правда. Убедил – придётся возвращаться. Так что насчёт – чего Акиму сказать – мозги не мучай. Ладно, пойду и я собираться.

В вещевом складе толпилось всё мобилизационно пригодное население. У одной стенки на эту суету нервно фыркали оба наших конька, у другой – испуганно поблёскивали из-под одеяла глазёнки Любавы. В середине горели факел и лучины, толклись и ругались мои люди. Голос Николая периодически доходил до визга. Особенно, когда начинали потрошить не тот узел, на который он указал. Парни примеряли доспехи и поддоспешники, шлемы и подшлемники, рукавицы и наручи, оплечья и пояса. Все обновки радостно комментировались. "Как корове седло" – самое мягкое выражение. Хохряковича своим коллективным юмором чуть до слёз не довели. А "горнисту" упорно пытались построить аналог железных трусов, вроде виденных мною в каком-то кино про "Горячий револьвер" – с висячими замками. Дети. Мальчишки бритые. Новобранцы с перепугу.

А вот профи снаряжаются тихо и быстро. Но и у них проблемы: дождь и расстояние. Тащить на себе полупудовый панцирь десять вёрст по разъезжающейся под ногами грязи... С войлочным поддоспешником, который напитается влагой и будет сам по себе весить не меньше...Плащ-палаток – нет, дождевиков – нет. Да ничего нет! Одно слово – "Святая Русь". Эх, мне бы сюда, рулончик полиэтиленовой плёнки....

Не мечтай о несбыточном, Ванюша, лучше прикинь как бы кожаных, если не плащей, то хоть зонтиков каких соорудить. Дождь на Руси – самая мерзкая погода. От снега годится и шерстяная одежда, и меховая. А от дождя – только кожаная.

"Комиссары, комиссары молодые,

Комиссары в черных кожаных тужурах"

Мне бы сюда десяток комиссаров. Или – комиссарок. И – раздеть...

А пока – одеваемся. Или – облачаемся? Пожалуй, самое правильное слово – бронируемся. Сухану – его шлем с кольчугой. А вместо еловины – рогатину. Она хоть точенная? Да. Уже вижу по собственному пальцу. Куда же я шашечку свою сунул? Ага, вот она. И мечи мои парные. Когда же я их вычищу? А когда пользоваться ими научусь? Оставляем. Все собрались? Нет, мне доспехов не надо. Силёнок маловато. Я больше скоростью да изворотливостью. И, само собой, благоволением Богородицы. Как же мне без него! Ну... Стоп. Какой дурак сапоги со шпорами надел? Ивашко, твою в бога душу! Ты куда смотришь! Ладно, не поминайте лихом, ворота за нами заприте. Ну, и ждите. С победой.

"Жди меня и я вернусь.

Только очень жди".

Гениальные строки. Дарующие надежду. И тому, кого ждут, и тем, кто ждёт. Надежду, но, увы, не гарантию.

– Глава 110

Мы топали по лесной тропинке. Сперва вышли к Угре. Потом – вдоль нашего берега, то – отдаляясь от реки, то – приближаясь к ней. Через луг, где дед Перун с моей подачи публично зарезал свою жёнку. Через лес, где моих конников Любава подгоняла. Где-то слева, за лесом, за шумом поднявшейся Угры, в темноте, в дожде осталась Рябиновка. Вот же, думал: "добежал до норки, спрятался". Ага. "Блажен кто верует – тепло ему на свете". А мне – холодно. И очень мокро. С носа капает. И от дождя – тоже. Шапка эта войлочная.... Хоть выжимай. Или – не выжимай – никакой разницы.

Ну ладно – как бегать под дождём, по грязи, в темноте, за двенадцать вёрст, туда и обратно, в сапогах и ватничке, за водкой... я знаю. В прошлой жизни приходилось. А дальше? Ну, добежим мы... Вот такие мокрые и холодные... И чего? "Здрасьте, я ваша тётя. Приехала из Мухосранска. Буду у вас жить". Будешь. Но – недолго.

– Ивашко, какие есть соображения по достижению желаемого результата миссии?

– Чего?! Ты, эта, рот закрой. На бегу не болтают – дыханье собьётся.

Ну, вот. "А поговорить?". А попыхтеть? Пыхтят все. С начала, как вышли за ворота, я оказался впереди. А как же, господин – "впереди на белом коне". Ну я и задал темп. Мне на дело идти – нормально бегом бежать. Я и прежде-то любил ходить. Пешком, далеко, быстро. А уж генная модификация... просто на душу легла, как своё, родное. Ха! А Чарджи-то не ходок. То есть он, конечно, ходок. Но не в том смысле. А вот пешедралом... Привык там у себя, понимаешь, только "конедралом"... Пыхтит. И ругается. Никогда не думал, что грузинский язык настолько богат в этой части. Или это уже аланский пошёл? А говорят – самый богатый по части эмоциональных, они же – матерные, выражений – наш, русский. Врут, однако. Нет, не врут: инал перешёл на "язык родных осин". Устал, видно. Как бы тащить принца не пришлось. Обидится.

Когда проскочили траверз Рябиновки, вперёд пустили Хохряковича. Места-то ему знакомы.

– Давай, парень, выводи к своему дому.

Думал, он совсем скисший. Не, отплевался, просморкался. И побежал. Резво, однако. Тут уже и Ивашко начал... по-грузински говорить. И не только в адрес нашего проводника. Какой дурак убедил "горниста" одеть мини-юбку? Я понимаю, что она кожаная и на ней перья железные нашиты. Деталь боевого доспеха, защищает нижнюю часть тела. В части разных интимных подробностей этого тела. Возможно, парню и нужна дополнительная защита в этой части. В этой компании. Но когда он рушится в дорожную лужу "перьями звеня"... Передвижная колокольня.

– Вынуть и обтереть.

– Так всё же мокрое!

– Тогда – обмыть.

А он только глазами хлопает и глину по лицу размазывает. Ирокез раскрашенный. Говорить не может – только зубами стучит. Это уже не "Танец с саблями" – это уже чечётка пошла.

– Ты боишься?

Перестал стучать. Сцепил и молчит. Только головой трясёт отрицательно. Эх, ребятки, в баньку бы вас, да веничком. Да по стопочке, да па паре горячих девушек, чтобы с каждого боку... Ходу, милые, ходу. А то на свету нас... как баранов...

– Волной никого не смыло? Звяга, нам на верхней Угре цунами не надо. Ты вылезать из лужи будешь или как?

"На волнах качаясь спит

В грязной луже рыба-кит".

И фонтанчики пускает.

– Не тащите его за ноги. И за руки – не надо. Я же говорил! Теперь обоих вынимать. Вот, видите какой я умный – не зря заставил всех побриться. Если бы у вас под носом ещё и по куску грязи на бороде висело – значительнее тяжелее тащить было бы. Звяга, бери пример с Чимахая. Вот, сразу видно – человек в лесу вырос. Не скользит, не падает...

Зря я это, рановато пример для подражания выбрал.

– Помогите-ка ему подняться. И топоры проверьте – все ли на месте. Ну что, мужи мои славные? Все на ногах стоят? Может, кто домой хочет? Правильно, отсюда до Паучьей веси ближе. Там и обсохнем. Дров нарубим, воды натаскаем, баньку истопим. Ну и разбойничков так, по ходу дела... в капусту. И – в тепло, на полок. Да не стучи ты так зубами. Всех ворогов распугаешь. Ты им лучше в юбочке своей покажись. Они как заинтересуются, как кинуться все дружно – посмотреть, по-заглядывать. А ты их сверху, чем-нибудь тяжёленьким... И – по мозгам, и – по мозгам... Ну что, орлы мои мокрые, сопли выбили? Тогда – побежали.

Наконец, мы выскочили на край леса и остановились.

– Хохрякович! Ты куда нас вывел? Весь-то вон там. Зачем круг-то делали? Ивашко, ты куда смотрел?

– Затем. Я сказал. Ты, боярич, прикинь. Тати ждут ворогов от реки. Либо снизу. Если погоня за ними по их прежним делам. Либо сверху. Если знают, что о злодействах их – Рябиновскому владетелю донос пошёл. Отсюда, от леса – не ждут. Теперь смотрите. Вон тама – Паучья весь. Не видать ничего, но – тама. За ней – река. Лодейку свою злодеи, верней всего, у реки на берег вытянули и перевернули. Внутрь тащить – тяжко, на воде оставить – боязно.

– Постой. Ты же говорил, что они бесстрашно идут.

– И чего? Страх – одно, глупость – другое. Если лодию на воде оставить – любой-всякий, голь перекатная – дунь – завалится, вязку срежет и – поминай как звали. А другой лодии нет. Ни – догнать, вернуть, ни – дальше идти. По умному – они и сторожей возле лодии должны поставить. А других сторожей – у ворот в весь. Делаем так: идём тихохонько через луг, мимо холма ихнего, низом. Прямо к лодейке. Хохрякович, я и Чарджи – впереди. Режем сторожей. После к воротам. Перелезем через тын и режем кто там есть. Хохрякович вызнает где злодеи стали, мы ворота открываем и внутрь. И – по домам. Собаки лай не подымут – дождь. Да и чужие уже в селище.