Текст книги "Парикмахерия"

Автор книги: В. Бирюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)

История повторяется. Первый раз – в виде трагедии, второй – в виде фарса. Фарс – это когда смешно. Отсмеялись все. Даже Светана. А и то правда: сегодня у неё облом насчёт меня получился. Но жизнь же не кончается – владетеля "оседлаем" завтра. А пока... да, похоже, у торка будет жаркая ночь. Эх, мне бы столько оптимизма, сколько у русских женщин. Потому что у меня сегодня ещё один разговор – с Потаном. И отложить нельзя, и чего делать – непонятно. А что говорит по этому поводу мой внутренний голос? А он предупреждает:

– Не ходи туда, там тебя ждут неприятности.

– Да как же я не пойду? Они ж ведь ждут.

Ещё один прокол попаданства. Всякая религиозная система очень активно работает со смертью. И с посмертием. Молитвы, ритуалы, пляски, песни, обычаи и идеи по этой тематике буквально пронизывают средневековое общество. Обычная вечерняя молитва обязательно содержит что-то типа:

– Спасибо, Господи, что позволил прожить ещё один день.

В отличие от моих современников, предки думают и говорят, хотя бы в штампах, в молитвах и приговорах, о смерти ежедневно. Ноосфера у них такая. Но ведь психика человека, постоянно думающего и рассуждающего о смерти – иная. Не такая, как у моих современников. В моё время иногда помогает "телефон доверия" или "скорая психологическая помощь". Когда человек сильно на эту тему задумывается. Кто-нибудь пробовал применять в средневековье наработанные в этом поле методики? Потому что у меня в голове только: "На всё воля божья" и "Все в землю ляжем, всё прахом будет".

Мужики гомонили в поварне у горевшего там огня. В полутьме сарая мне на встречу повернулся Кудряшок, И, по моему жесту, отвернулся носом к стенке. А Потаня как лежал – отвернувшись, так и не шевельнулся, даже когда я присел на постели. Может, спит? Тогда я в другой раз... Нет, судя по дыханию – не спит. И скрюченные пальцы перебитой правой руки дёргаются.

– Прости меня, Потаня.

– За что? За игры со Светанкой? Бог тебе судья, боярич.

– За всё, Потаня.

Пауза. Потом мужик тяжело, оберегая руку и, всё равно, охая, поворачивается ко мне лицом. Темновато, но я вижу его удивлённо-недоверчивый взгляд. И дело не в том, что боярич просит прощения у смерда. Сословность, она, конечно..., но люди-то живут по-людски. За вину принято просить прощение. За какую вину? Вот чего так тяжело смотрит Потаня: что я ещё такого сделал? Какую ещё ему обиду причинил?

Помниться, я как-то сравнивал попаданца с колесом телеги, которая давит и калечит всех, кто под обод попадётся. Вот и ты, Потаня, попал. А я просто пришёл в то место, где ты жил спокойно. Проехался-прокатился. Колесо Джаггернаута по имени "Ивашка-попадашка". Ты себе жил-поживал, попаданца не ждал. Но я пришёл и попал в поруб. Чтобы выбраться – наскипидарил Храбрита. И твоя Светана близко познакомилась с некоторыми талантами степного принца. Потом я прочитал внимательно надельную грамотку, и сунул тебя, в качестве обеспечения своих доморощенных оперативных разработок, в поруб. А твою жену пустили по кругу и вывернули дом наизнанку. Я не в том месте не в то время посидел на крыше, любуясь летними сумерками. Меня украли, тебе пришлось идти меня выручать, и вот – правая рука висит плетью. Я вёл себя чуть более внимательно, чуть вежливее, добрее, чем здесь обычно принято, с твоей дочерью. Сколько раз в прежней жизни я нарывался на неприятности по этому поводу! Когда нормальная вежливость воспринималась как однозначный намёк. И здесь все восприняли это как намёк... на что-то. И установившиеся отношения между детьми в усадьбе – посыпались. Её чуть не убили, чуть не зарезали, чуть не изнасиловали насмерть. Ты это пережил. Вскакивал, бегал, волновался. Пытался, больной и калечный, защитить своего ребёнка. И получил изгнание. "Освобождение насмерть". Сегодня твоя жена объявила, что стала моей официальной любовницей. И пообещала при первом же удобном случае подложить под меня твою дочку. А пока, чтобы не простаивать, она разминается с торком. Которого именно я и оставил в Рябиновке, которого и здесь, на заимке, снова – именно я оставляю... И где тут место для твоей жизни? Для твоей жизни, которую я раз за разом ломаю по всем направлениям? Не желая, не задумываясь. Просто мимо проходил...

А у мужика-то и левая ручка крепкая. Извиняюсь за выражения – шуйца. Могучая. Как клешня. Он резко ухватил меня за ворот, притянул к лицу и бешено сообщил:

– Если с Любавой чего содеял... удавлю!

Ну вот. А ты вешаться собрался. Желание убить другого может только предшествовать готовности убить себя. Пока я живой – и ты жить будешь. А я тут надолго приземлился. Если вот такие бешеные не пришибут.

– Уймись. С ней – ничего. Я её и не видал. Да отпусти ты! А Светанины бредни... ну, сам понимаешь – язык длинный, на ветру болтается.

Я осторожно покрутил головой на освобождённой шее. Временно освобождённой. Это у них, похоже, тайное семейное боевое искусство. Такое "втык-ван-ду". Типа: делаю один втык, а второй – уже по крышке гроба.

Чуть-что – захват противника за горло. И – давить... Светана тоже за шею меня ухватила. Здесь это называется – выя. Вот она меня и "завыела". Или – "выйконула"? Мда... Левая у Потана – могучая, хоть... хоть попаданцев дави, а вот правая – плетью висит. А что по этому поводу говорит моя пост-пост-индустриальная эпоха? Физиотерапия, электрофарез, проводимость нервных волокон... Мне всё это здесь...

Стоп! Ах, какая у меня прекрасная обширная свалка! Есть там кое-что из старых историй. Даже – картинок, даже – кинокартинок. Точно: однажды, в одном товарном вагоне, который ехал по одной, уже несуществующей стране, один вежливый человек не захотел играть в карты. Ему очень настойчиво предлагали, а он очень вежливо возражал. И ему стало от этого очень душно. Тогда он решил улучшить вентиляцию в помещении и стукнул кулаком в стенку вагона. Так просто – ручкой стукнул, и дощечка сломалась. Вы такую доску-вагонку в руках держали? Сломать пробовали? Вот и я об этом.

А прикол в том, что у того вежливого человека была с рукой та же проблема, что у Потани. Сначала была, а потом перестала. И я помню, как он её решил! Годовой подшивкой газеты "Правда". Ничего не помню – ни режиссёра, ни актёра, ни оператора. А вот то, что если бить в "Правду" кулаком, то кулак становиться "вагоноломным" – запомнилось. Большевики, они, конечно, несгибаемые. Но "Правда" у них – вполне амортизирует.

Газет здесь нет, но заменитель... придумаем. Мне же не передовицы воспроизводить. А толщину и фактуру... Можно приблизительно.

– Потаня, ты грамотный?

– Чего это ты? Ну, буковицу разумею.

– Рука у тебя перебита. Так?

– Ну.

– Ещё раз нукнешь – игогокать заставлю. К крестьянскому труду ты не годен. Так?

– Ну. В смысле – да. Ты чего спрашиваешь? Издеваешься? Сам же видишь...

– Помолчи. Раз не годен к труда крестьянскому – будешь делать другую работу.

– Ты, боярич, молодой ещё. Глупый. Я, что, сам не думал? Какая другая работа здесь может быть? Такая, чтобы на весь год? Ремесло какое хитрое... так я не знаю. Плотницкое дело, в шорники там, в скорняки... Даже за скотиной с одной рукой не походишь. В пряхи? Бабскую работу делать? Так ведь и они двумя руками... А я вон – даже узел на вожжах, чтоб повеситься, затянуть не смог. С одной рукой-то и не повесишься. Может, утопиться мне?

– Не, не получится – выгребешь. У тебя же вторая... аж шея заболела. А ты грибков покушать не пробовал? В здешних лесах такие бледные поганки произрастают. Во-о-от такие. Скушаешь парочку – точно сдохнешь. Обещаю. Ну, три-четыре дня криком покричишь, дерьмом с блевотиной изойдёшь. Полежишь в этом во всём, погреешься. И мы тебя закопаем. Тихо-мирно под забором.

Ты что, от меня утешений да соболезнований ждёшь? Так это не ко мне, это – к ГБ, к господу богу. А я – язва, зараза и чирей в неудобном месте. И пока ты на меня волком глядишь и к горлышку моему примеряешься – мы с тобой ещё поживём. Со злости – не вешаются, вешаются – с тоски.

– Сволота ты, боярич. Змей поганый.

– Эт да, эт ты точно заметил. Только не змей – крокодил. Никогда не видал? Зелёненький такой? Как твоя тоска. Теперь по делу. Мне нужен грамотный письменный мужик. С мозгами. Чтоб мозги были – все и даже поболее обычного. А руки-ноги – без разницы. Пойдёшь?

– Может, ты и крокодил. Злой и хитрый. А ума нет. У меня же правая рука – мёртвая. Как же я писать-то буду? Головёнка твоя, боярич, не только без волос, а ещё и без мозгов. Или ты нарочно меня дразнишь?

Нет, Потаня. Не дразню. Ты правильно сказал: я – дурак. Да сколько ж можно мне обо все эти попадуйские камешки спотыкаться! Не пишут на Руси левой рукой. Напрочь. Да и вообще – есть стандартное общепринятое распределение функций: вот для этого дела – правая, вот для этого – левая. Григория Мелехова его отец по лбу бил, когда тот в детстве ложку левой рукой брал. И выбил эту... "детскую болезнь левизны". У Мелехова осталась только манера держать шашку в бою левой рукой, перебрасывая клинок из правой в последний момент.

"Левизна" считается подозрительным несчастьем. Что-то от злого колдовства. Латинское "sinister", изначально означая "левый", впоследствии приобрело смыслы – "зло" и "несчастливый". Да и в моё время "левый" – отнюдь не положительная характеристика. "Левую" водку пробовали?

"Левизна" старательно выбивается родителями из тех, примерно, 15 процентов детей, которые склонны использовать левую руку или обе. И без всякой филологии и поисков сакрального смысла. Причина очевидная – левша не годен к большей части общих работ.

Простейший пример: сидят дети за столом. Плотно сидят, по лавкам. Хлебают из одной миски в очередь. Все – правой, один – левой. Его ли под руку пихнут, он ли – всё равно – матери стирки добавилось, отцу заботы – поесть спокойно не дают, приходиться по чьим-то лбам ложкой бить. Косы-литовки для левшей появились в России в самом конце 20 века. А до тех пор левшу – и на покос не поставить.

Исключения – персонажи типа Лесковского Левши:

"Если бы, – говорит, – был лучше мелкоскоп, который в пять миллионов увеличивает, так вы изволили бы увидать, что на каждой подковинке мастерово имя выставлено: какой русский мастер ту подковку делал.

– И твое имя тут есть? – спросил государь.

– Никак нет, – отвечает левша, – моего одного и нет. А потому что я мельче этих подковок работал: я гвоздики выковывал, которыми подковки забиты, – там уже никакой мелкоскоп взять не может.

– Где же ваш мелкоскоп, с которым вы могли произвести это удивление?

– Мы люди бедные и по бедности своей мелкоскопа не имеем, а у нас так глаз пристрелявши".

Да, если "глаз пристрелявши" за пятимиллионную кратность увеличения – тут уж хоть какой рукой работай. Но волосья ему за время обучения все повыдрали.

Такая же картинка и при обучении грамотности. Сухомлинов в 40-е годы 19 века как большое достижение и недавнее новшество отмечает использование в тогдашних американских школах отдельных столов и сидений для учеников. А если детишки сидят за одним столом на одной лавке, то и писать они могут только "в строю": все – правой.

Есть ещё одна деталь, которая здесь, похоже, улавливается на интуитивном уровне, а в третьем тысячелетии как-то проходит незамеченной. Развитие левой руки приводит к усиленному развитию правого, "женского" полушария мозга. Грубо говоря, женщины-левши должны становиться умнее. И более женственными. В психологическом плане. Но мужчин-левшей вчетверо больше чем левшей-женщин. Например, еженедельно подписываемый президентом Обамой "чёрный список" – перечень персонажей, подлежащих уничтожению на планете – подписывается левой рукой.

И вот для таких мужчин возникает, вероятно, двойной конфликт.

Во-первых, усиливаются "женские" элементы психики, стиля поведения. И входят в конфликт с основным, "мужским" стилем. Во-вторых, у них по-прежнему отсутствует свойственная женщинам гипертрофия "мускулистого тела" – части мозга, обеспечивающая коммуникации между полушариями. Для нормальной женской психики это даёт многопотоковость сознания, способность одновременно делать несколько дел, более широкое восприятие окружающего мира. Получается, что часть "женских" элементов нормально развиваются в мужской психике левшей, а часть гаснет, деградирует из-за отсутствия необходимых дополнительных внутримозговых информационных каналов. Надёжных данных по этой теме мне не попадалось, но проблемы должны быть статистически различимы.

В "Святой Руси" этих проблем нет – есть табу. Не столь жёсткое, как в некоторых древних культурах, где левшей просто убивали. Но "левой – не пишут". Жёсткость этого правила держалась ещё восемь веков и посыпалась уже у меня на глазах, в России второй половины двадцатого века. Сделаем это сейчас. Спрогрессируем.

– Глава 107

– Грубый ты, Потаня, не вежливый. Себя мудрецом почитаешь, а меня дурнем лаешь. Вот смотри.

Ну-ка, дрын мой берёзовый, палочка-выручалочка – выручай. Я начал, держа свой посошок как обычно в левой руке, рисовать буквы на земле возле постели Потани.

– Вот – "аз", вот – "буки", вот – "веди". Видишь, можно и левой рукой писать. Небеса не разверзлись, гром пока не гремит. Может, тебе ещё и юс иотированный изобразить?

В сарае было уже темно, Потаня свесился с постели, напряжённо приглядываясь к чёрточкам, оставляемым на земле концом моего дрючка.

– Так это, какие же это буквы? Будто курица лапой. Не устав совсем.

Какие знакомые слова! Будто снова в начальной школе. Никогда не видел, чтобы курица писала лапой. Или ещё чем. По мне – процарапывать бересту острой палочкой – ничего другого получить не возможно. Устав здесь скоро сменится полууставом. Потом придёт скоропись. Которая в каждой школе будет своя. Настолько разная, что уже в 16 веке поп в Витебске, выступая свидетелем в деле о подлоге завещания своего ученика, будет говорить:

– Сиё есть лжа. Он так писать не мог, ибо у меня учился. А я сей скорописной грамоты и сам не знаю.

Потом много чего будет. Включая весьма интересную школу российской казённой каллиграфии. И десятки тысяч людей, чьё благополучие основывалось исключительно на красоте почерка. Только на красоте – знание, например, арифметики – не считается. И писари главного штаба российской армии, красиво вырисовывающие приказы и реляции, не могут правильно сложить три-четыре четырёх-пятизначных числа – в сводных ведомостях русской армии, составляемых, по крайней мере, в течении месяца до и месяца после Бородинской битвы, нет ни одной правильной суммы. Потом появится "поколение указательного пальца", и умение вырисовывать буковки и складывать циферки – отомрёт за ненадобностью.

– Тебе челобитные светлому князю не писать, а я и без завиточков пойму. Писать-то для меня будешь. Хочу тебя тиуном в Пердуновку поставить. Вот тебе и работа круглый год, и обе руки не надобны. Что грамотку составить, что мужиков подправить – с таким-то кулаком... И одной левой справишься. Жильё, прокорм – у смердов возьмёшь. Не нагло, не через меру, но без ущербу для себя. Управляй себе селищем. И в ус – не дуй.

Пауза несколько затянулась. Мужик переваривает щедрость моего предложения. Сейчас благодарить начнёт, руки целовать...

– Назад в холопы загнать хочешь?! Чтобы Светанке с Любашей удобней подолы задирать было?!

Ты чего, дядя?! Какая связь?! У тебя чего, не только с рукой, но и с головой проблемы? Я к тебе со всей душой, такой вариант, обеспеченный, для тебя выигрышный придумал...

Ё-моё! А я и вправду дурак! "Русская Правда"! Боярин, владетель отдаёт самое важное – управление имуществом и воспитание детей – только рабам. В "Правде" чётко выделены три позиции: тиун, пестун и кормилица. За них и вира больше – не 5-6 гривен, как за простых рабов и рабынь, а – 12. В суде раб говорить не может. Кроме тиуна – при отсутствии других свидетелей из вольных людей его показания принимаются. Основания для такого особого порядка при замещении этих должностей простое: уследить за воровством управляющего, за нерадивостью воспитателя-пестуна или кормилицы – владетель часто не может. А риск – велик, цена – высока. Поэтому – "гамбургский счёт": "делай как знаешь. Но ответишь – головой". Заболталась с бабами, недосмотрела за младенцем – "секир башка" – "господин волен в животе рабов своих".

Так же – с имением. Во все времена, во всех странах, управляющие господским имуществом использовали эту возможность для личного обогащения. И, выкрутив доверенное досуха, по истечению контракта покидали место службы со значительно увеличившимся собственным благосостоянием. На "Святой Руси" – эта хохмочка не проходит. Раб контракта не имеет, служит – пожизненно, под топором ничем не ограниченной господской воли. Проворовался, лопухнулся, не досмотрел, не так глянул, не так встал... на усмотрение левой пятки господской ножки. И наоборот: по закону тот, кто служит без контракта-ряда – считается рабом. Именно так формируется "головка" каждого боярского владения. Холопская и холопствующая элита. По этой норме местного законодательства. Через два века именно об этих, "верховых холопах", верхушке всякого боярского подворья, будет впервые сказано слово "дворяне". Чуть изменённая форма более общего определения: "дворовые люди", дворня.

Малушу, мать Владимира Крестителя, в летописях называют рабыней и ключницой. Пожалуй, единственная причина, по которой сестру княжеского гридня и любовницу Великого Князя могли объявить рабыней – назначение на должность ключницы. Дальше всё по логике закона и общепринятых норм поведения. Включая Рогнедово: "не хочу робича разувати".

А мне чего делать? Против закона я не пойду. Не поймут-с. Продолжаем работать под мерзкого, злобного, зелёного крокодила.

– Ага. И как ты насчёт подолов сразу угадал? Только, вишь ты, какая несуразица получается: жена твоя сегодня сама передо мной этот подол задирала. Высоко и мне вполне удобно. Сейчас там, под тем подолом, поди, Чарджи наяривает. Так что твоя вольность – не помеха. Любава... я только свистну – она сама мне на шишку вскочит. Она давно налезть мылится. Или ты не знал? Может, боишься, что я тебя самого приспособлю? Ну, тут – извини. Мне матёрых мужиков раком поставить – интересно. А вот залазить на них – нет. Придётся тебе, Потанюшка, покуда в целках нецелованных походить.

Мужик аж зубами заскрипел. Рванулся, было, ко мне. Снова за горло цапнуть. Не, дядя, шутишь – я ваше семейное боевое искусство уже понял. У меня и контрприём есть – отскочить вовремя. За вылет этой твоей... щуйцы. Потан свалился с постели, зацепил раненую руку, взвыл. Потом долго ворочался на земле, пытаясь усесться. За время вынужденной паузы в разговоре я ещё раз прогнал свои умопостроения и внёс коррективы с учётом проявившейся информации.

– Лады, языками побренчали – давай по делу. Мне нужен толковый тиун в Пердуновку. Предлагаю место тебе. Если идёшь – составляем кабальную запись. Будет у меня ещё один холоп с семейством. Нет – вольному воля, спасённому рай. До первого кулака покрепче. Как думаешь, от чего девка твоя громче кричать будет: от моего уда или когда на неё дебелый дядя навроде Звяги залезет?

– Ты! Я тебя...

– Хайло прикрой. Тесть хренов. Какой ты есть нынче – ты ни на что не годен. Разве что – бледной поганкой обожраться. Не препятствую. Попросишь – велю принести. Сам кусочек по-жирнее подам. Хочешь сдохнуть – сдохни. Что в раю, что в пекле – о подолах бабских заботы нет. И душа твоя успокоится. По этому поводу. Но ты уж сделай милость – сдохни здесь. Не тащи своих на большую дорогу. Я тут с тобой вообще попусту время трачу. Тебя в яму положить – твои баба с девкой сами у меня ошейники бегом просить будут. Дошло?

Потан молча лелеял больную руку, изредка вскидывая на меня глаза и снова опуская их в пол.

– Речь идёт о тебе. Я тебе показал, что писать можно и левой рукой. Я могу – и ты сможешь. Научишься. Коли захочешь. Не захочешь... Я в этот год много поганок насушу. Чтоб тебе с избытком хватило. Выучишься – и быстро. И будешь службу мне служить. А я тебя научу, как руку исправить. Что – "чего"? Видел я – как вот такие дела лечатся. Своими глазами видал. Голову в заклад ставить не буду, но... видел. Это дело неспешное. Год. Сам понимаешь – даром тебя год кормить я не буду. Ты служишь – и руку лечишь. По подсказке моей. Думай. Утром – ответ. Всё. Час поздний – мужикам здесь спать ложиться, пошёл я.

– Постой. Помоги на постель подняться. Благодарствую. Чудён ты, боярич. Не прост. То от Велеса с серебром пришёл, то ведьму в болоте утопил. То вот... насчёт руки... Неужто вправду своими глазами видел? Э-эх... Согласный я. Будь по-твоему. И... спаси тебя бог, Иване. Спаси и сохрани.

Я выгнал из поварни мужиков. Опять уселись лясы точить. Полночи будут языками молоть, потом с утра глаз не разлепить. Хорошо хоть сказки сказывают, а не Кудряшкову бабу мнут да рвут. Домны... как бы это по-мягче... – опасаются. А бабёнка и рада – от Домны ни на шаг. То котлы отдраить, то щепы на утро нащепать. Не надо бы ей косаря в руки давать, ну да ладно.

Проехался Ивашке по ушам. Типа:

– А какой у нас на сегодня порядок несения ночных дежурств? А какие у нас пароль и отзыв?

Пришлось самому рассказывать – слов-то таких здесь нет. А понятия – есть. Так что и мне есть чему поучиться. Чарджи со Светаной не наблюдаются. Ну, естественно – где-то в лесу кусты мнут. Звяга сначала на Кудряшкову по-облизывался. Потом увидел перед носом кулак Домны. И сразу пошёл спать. Молодец – правильно понял. Домна на своего Хохряковича посмотрела... и тоже спать погнала – парень никакой после покоса, глазки слипаются. Ну, вроде всё – можно и мне на боковую.

Напоследок, обходя подворье, за углом сарая с нашим барахлом, вдруг в темноте наскочил на маленькую беленькую фигурку. Любава. Наложница-заочница. У Руссо есть "Общественный договор", а у нас, на Руси – "Общественный приговор". Нас с тобой, девочка, уже приговорили. Тебя – к роли наложницы, меня – к роли "рычага".

– Ты чего в темноте шастаешь? Иди к бабам спать, поздно уже.

– Ваня... ой. Господине. Дозволь повиниться.

– Господи! Давай. Только быстро.

– Господине, роба твоя виновна в том, что подслушала разговор твой с батюшкой. Нет-нет! Я не нарочно! Я там просто мимо проходила! А вы так громко говорили, а крыши-то нет, а я-то как услыхала... вот.

Я там чего, много чего-то лишнего сказал? Потаня остаётся у меня, причём – тиуном. Вроде повышение. Руку есть надежда восстановить. Чего там ещё было?

– Ты, господине, сказал батюшке, что ежели бы ты свистнул... то я сама к тебе на... на шишку залезла.

Ё-моё! Совершенно не учёл отсутствие звукоизоляции. И свободу перемещения. Идиот! Сказано же: "и у стен есть уши". И у тебя, Ванька – тоже. Есть уши. Которые сейчас горят малиновым цветом. Хорошо, что в темноте не видно. "Ради красного словца не пожалеет и отца" – русская народная мудрость. Причём не указано – чьего именно отца не пожалеет. И прочих родственников его.

– Любава... Тут... Ну, ты сама понимаешь...

– Свистни.

– ??

Обычно я соображаю нормально. В смысле: быстро, глубоко и многонаправлено. Ну, я же не просто так – Ванька, а о-го-го! – эксперт по сложным системам. Но временами такой тупизм накатывает... Чего-то похожее из Бёрнса лезет:

"Ты свистни – тебя не заставлю я ждать,

Ты свистни – тебя не заставлю я ждать,

Пусть будут браниться отец мой и мать,

Ты свистни, – тебя не заставлю я ждать!"

Это к чему? Чего-то я не очень... "что ты имела ввиду?". Или она именно про это?...

– Свистни. Пожалуйста.

– Ты с ума сошла! Ты...

Она, как стояла до сих пор с опущенной головой, так и сделала шаг, обхватила меня поперёк туловища, воткнулась мне в солнечное сплетение и зарыдала. Какое счастье, что она маленькая. Это их семейное боевое искусство с удушающим захватом за шею...

– Ну не реви ты. О господи, да тише ты. Весь двор слушает. Давай-ка вот в пустой сарай. Успокойся ты, наконец.

Едва я, с плотно прижавшейся ко мне Любавой, перешагнули через порог в чуть большую темноту бескрышного сарая, как девчонка, не переставая рыдать, принялась изображать взрослую, страстную и многоопытную женщину.

Да в бога душу мать! Я и в мирное-то время предпочитаю сам. И раздеваться, и раздевать. А когда эта рыдающая сопливка пытается одновременно одной рукой придавить меня за затылок, "дабы соприкоснуться устами", другой – рвёт на мне опояску, третьей – пытается сдёрнуть с меня штаны... Одновременно поправляя съезжающий на нос платочек, задирая подол своей рубашонки, впихивая мои ладони во всякие свои укромные места и организуя из сваленных конских потников подобие "ложа страсти"... Восьминожка восьмирукая. Я отбивался изо всех сил. Мы дружно пыхтели, сопели, ойкали и издавали прочие непотребные звуки. Я, кроме того, ещё ругался, а она уговаривала. Типа: не боись, больно не будет.

Здоровая девица. Цепкая. Как и положено быть человеческому детёнышу. Кто не имел сил удержаться на бешено прыгающей по ветвям и лианам мамашке, тот потомства не оставил. Слабые ручонки препятствуют, знаете ли, передаче генного материала. Что и отражено в отечественном фольке фразой известного анекдота: "Куда ж ты, с больными руками, замуж собралась?".

Так что хватка у младенца – быстрая, автоматическая и по усилию – запредельная.

Кстати, пока мы тут возимся, из личных историй.

Сели как-то мы, четыре мужика, самогоночки попить. В избе. У хозяина на попечении дитё. Ещё не ходит, но уже ползает. Хозяйка куда-то подевалась. Малыш миленький такой. Мы и пустили его по полу ползать. Пол чистый, сквознячков, вроде, нет. Пусть ребёнок погуляет. Мы своё дело делаем – потребляем да разговариваем, дитё – аналогичное своё. То гукает, то пукает, то хныкает, то туда-сюда ползает. И тут как-то тихо стало. Тишина при наличии ребёнка – сигнал тревоги. Точно. Дитё уселось на пороге и выкрутило, пока мы по стопочке пропустили, из порога шестисантиметровый шуруп, которым этот порог был прикручен к полу. Прикручен заподлицо, до упора, отвёрткой, всем усилием здорового мужчины – хозяина дома. Дитё выкрутило голыми руками. Точнее – маленькими нежненькими детскими пальчиками. А вот в рот его тянуть не надо было – хорошо – успели поймать.

Хватка у Любавы не меньше. Куда круче, чем у пневматического шуруповёрта. Что радует – во мне шурупов нет. Но остановились мы только в однозначно воспринимаемой сторонним наблюдателем позиции. Она – на спине, рубаха – на горле. Я – на ней. Между её ног. Без банданы, без рубахи, без пояса и сапог. Главное – штаны сумел сохранить. Она, похоже, засомневалась – чего дальше по сценарию должно быть. Тут я её руки и ухватил, наконец. Сильна красавица. Но против предводителя уелбантуренных белых мышей – терпелка слабовата. Предчувствуя неизбежный крах своих нескромных поползновений, она снова разрыдалась. Оплакивание и изнасилование – два принципиально разных процесса. В одном лице одновременно не совмещаются. Я позволил себе рискнуть и слезть. Отпустить и отползти. Комары, блин, всю плешь искусали. Тут где-то моя бандана завалялась.

Своё барахло я довольно быстро нашёл. А эта даже и не сдвинулась. Лицо рукой закрыла и рыдает тихонько. И всем этим своим... белым в темноте светит. Как подсветка взлётно-посадочной в аэропорту. Комары так и заходят на посадку. Эскадрильями. Типа: американский авианосец в завершающей фазе выполнения боевой задачи. Пожалел ребёнка – подошёл, рубаху одёрнул.

Нет, это – наследственное. Я – про боевое искусство. В смысле захвата за шею. И – душить. Теперь я вот на чем-то... лошадином сижу. Удила? Стремена? Трензелей и вензелей здесь ещё быть не должно. Но что-то очень ребристое. А она у меня на груди калачиком свернулась и плачет. Интересно, с какого момента в жизни женщина перестаёт понимать слова "нельзя"? Или это у них вообще с рождения?

– Слушай, Любава, уймись. Ты ещё маленькая, тебе в эти игры ещё рано играть. Понятно?

– У-у-у... Я тебя, дурня деревянного, люблю-у-у!

– Не морочь голову. Ни себе, ни мне. Маловата ты для таких слов. Звон слышишь, а смысла не понимаешь. Детство это в тебе играет. Хочешь как большая быть. Старшим подражаешь. Вот и лепишь без толку. Обезьянничаешь, играешься. Как в куклы.

– Нет! Вот и неправда твоя! Я в тебя сразу влюбивши! По-настоящему! По-большому! По-взрослому! Как в первый раз увидала!

– Гос-с-споди! Да перестань ты ручьём рыдать! Вся рубаха промокла. Вырастешь – найдёшь себе хорошего парня. Нормального, работящего, доброго. Женитесь, детишек нарожаете. Будете жить долго и счастливо. Да ты про меня и не вспомнишь. Сама над собой смеяться будешь. Ну как можно влюбиться в такого урода как я? Тощий, лысый, бестолковый. Из родительского дома выгнанный. Злой. Меня же не зря люди "лютым зверем" зовут.

– Врут! Врут они! Они не понимают! Я как тебя как в первый раз увидела... Это когда зять владетеля с ним поссорился. Они тогда в поварне засели. И мамка моя там с ними была. Помнишь? Наши-то мужики на дворе стоят. В бронях, оружные. Здоровые, бородатые. Много их, а – боятся. И тут ты идёшь. Маленький, тоненький. Рубашечка беленькая. Будто ангел божий к медведям лесным спустился. И ничего не боишься. Они все с железами разными, в тегиляех. И всё равно – им страшно, смутно. А тебе – не страшно, тебе весело. Будто забава какая. И только оружия никакого нет. Я думала – ты у мужиков меч какой возьмёшь. Или секиру большую. А то – булавой какой богатырской – прямо в дверь. А тебе... всё это смешно. Тебе только платочек-то мой и надобен. А потом ты пошёл, и насквозь вышел. Будто и не было ничего. Ни стен, ни запоров, ни воев злых да оружных. Просто за палочкой своей сходил. Забава такая. Вот, Ванечка, я и пропала. Погубил ты сердечко моё. Погубил да и не заметил. Я-то и сама не поняла, а уж к тебе тянулась. А ты меня гнал. И опять гонишь. Пожалей меня, Ванечка. Не гони. Дозволь хоть рядом быть, хоть смотреть на тебя. Мне ж от тебя ничего не надобно. Ни подарков дорогих, ни нарядов изукрашенных. Не гони. Мне возле тебя тепло да радостно. Ты глянешь – и на душе будто солнце взошло.

Она продолжала ещё что-то неразборчиво бормотать, постепенно согреваясь и засыпая в моих объятиях. Свернувшись калачиком у меня на груди. Малолетняя совратительница, "отложенная наложница", послушное орудие в каверзных планах "инцеста второго рода" и "а не оседлать ли нам господина". Замученная, наплакавшаяся. Маленький, быстро взрослеющий человечек. Человек взрослеет не годами, а событиями. Некоторым удаётся до старости проходить в памперсах. Счастливые люди, для которых главное событие – новая тарелка с манной кашей.

Других жизнь бьёт. По-разному. Кого – вбивает, кого – возносит. "Жизненный опыт – количество неприятностей, которые удалось пережить". И "приятностей" – тоже. Но быстрее всего люди взрослеют от смерти. От смерти своих близких. Здесь, на Святой Руси дети быстро становятся взрослыми. Жизнь человеческая коротка – слишком быстро здесь умирают. Слишком быстро умирают те, кого любишь. Моровое поветрие – лучшее лекарство от инфантилизма.