Текст книги "Пацанская любовь. Зареченские (СИ)"
Автор книги: Ульяна Соболева
Соавторы: Мелания Соболева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)
Глава 16
Шурка
Холод уже продрался под кофту, в подворотне как в погребе – сыро, ветрено, и пахнет затхлым бытом. Мы стояли вчетвером: я, Рыжий, Костян и Серый, – у стены облезлой, над которой висела вывеска «Продукты», погасшая лет так десять назад. Леха должен был быть здесь еще двадцать минут назад. Двадцать, мать его, минут. И это не в его стиле.
– Блядь, где он шляется, а? – Рыжий перебирает четки, пальцы дрожат не то от холода, не то от злости.
– Может, менты прихватили, – буркнул Серый, втянув носом воздух и выдохнув с такой тоской, будто ему всю жизнь пересказали за раз.
– Или по бабам пошел, – хмыкнул Костян, – а мы тут стоим, как долбоебы на допросе без понятых.
Я плюнул в сторону, растер бычок о стену, сжал кулаки в карманах и глянул на часы. Тикало у меня внутри, как у советского будильника, заведенного до упора.
– Да не мог он так слиться, – сказал я, – не в его это характере, чтоб вот так – и испариться.
– А может, испарили? – Рыжий прищурился, – вчера ж мы у «Северных» под подъездом светились. А эти твари не прощают.
– Если кто из них к нему сунулся – я лично похороню, – процедил я, чувствуя, как внутри все закипает.
Костян ткнул в сторону переулка:
– Слышь… Это он?
– Не, не он. Какой-то фраер с сумкой.
– Бля, если он через десять минут не нарисуется – я двинусь искать. Зуб даю, с ним что-то не то.
Рыжий пнул банку, что валялась у ног, и она звякнула в бетон, отскочила и завизжала по асфальту, будто ему тоже уже все осточертело.
– Я без шуток, Шур, – сказал он, – ты ж видел, какой он был вчера. Нервный, как кот перед кастрацией. И молчал, сука, все время. Не по себе мне.
Я сжал зубы. Челюсть свело.
– Ждем еще десять. Потом – на поиск.
И в подворотне стало еще темней. И еще тише. Только мы, дыхание в пар, и тревога, сжатая в груди.
Костян стоял и косился на часы, будто те могли наколдовать Леху из воздуха. Воздух уже звенел от тревоги, мы дергались на каждый звук – шаги, лай собаки, щелкнувший где-то автомат в подъезде. Рыжий грыз ноготь и косился на переулок, Серый нервно мял сигу между пальцами, а я уже выстроил в голове три сценария, в которых Леха либо валяется где-то с пробитой башкой, либо устроил заваруху без нас, либо…
– А если он реально с этой… как ее, училкой? – внезапно ржет Костян, лукаво косясь. – Слушай, я бы на его месте тоже в подворотне не стоял, а где потеплее валялся. С бабой, ага. С такой бабой.
– Ага, с книжками в кровати, – хмыкнул Рыжий. – Сказку перед сном читает.
– Не, ну ты видел, как он на нее смотрит? – не унимался Костян. – Слюни ж по парте текли. Я думал, он ей сейчас «любовное сочинение» прям на уроке устроит. Он ж реально в нее залип. Как в телик, когда футбол идет.
– Да бросьте, – Серый фыркнул, – с ума посходили. Она ж с кольцом, замужем. Муж у нее – мент. Причем не кабачковый, а конкретный. Там даже я на тыльных, когда вижу его рожу, дыхание замираю.
– Вот и я думаю, – Рыжий зевнул, – батя его, может, и прихлопнул. Ты же знаешь, как у них в семье – шаг влево, шаг вправо – по горлу.
– Или он сам батю в белую горячку загнал, – ухмыльнулся Костян. – Типа «я теперь не просто сын, я бабу себе нашел, да не простую – училку по литре». А тот такой: «Все, хана, я тебя, сопляк, в изолятор запру, пока из тебя дурь не выйдет».
Я молчал. Просто смотрел в тьму переулка и слушал их голоса как фон. Гонят, как всегда, по приколу, но в каждом слове – доля правды. Леха реально смотрел на нее иначе. Не так, как на всяких Машек с физры. Взгляд у него был… взрослый. Злой. Жадный. Как у пацана, который всю жизнь в пустоте, а тут вдруг нашел свой свет – и не хочет отпускать.
Но если он сейчас у нее – это плохо. Потому что на районе такие вещи не прощают. И мент ее – не фейк, а реальный каратель. И если Леху поймают у нее под дверью… ему не то что зубы – имя сменят.
– Да какая училка, – буркнул я, – он бы сказал. Он бы нас не кинул просто так. Не такой он.
И все равно в груди заныло.
Потому что если «не такой» – то где он, сука?
Все. Хватит бегать, как шавки без ошейника. Мы решили – Леха, скорее всего, дома. Батя его, мент с тараканами в голове и дубинкой вместо души, наверняка его запер, чтобы дурь вышибить. А мы как клоуны тут шаримся. Просто пройтись через "северных", глянуть для галочки, и по домам – на тлеющих нервах.
Район притих, будто сам затаился. Ветер свистел по пустым улицам, как будто выл, но не страшно – по-свойски. Мы шли вдоль домов, в витринах пусто, стекло мутное от времени и чужих взглядов. Под ногами – хрусток песка, битых ламп и вчерашнего похмелья.
– Если Гром дома, я его самого там потом запру, – бурчит Рыжий, жуя жвачку как бычок траву. – А то мы тут чуть не войну подняли, а он в халате чай пьет.
– Да он не чай пьет, – Костян ухмыляется, – он, небось, с батей шахматы гоняет. Один ход – в табло, второй – в печень.
– Гром в шахматы? – хмыкнул я. – С тем лицом? Он максимум в "Собери три удара и выигрывай" играет.
Мы заржали в унисон. Но все равно, каждый в себе понимал – ржем, чтоб не сорваться. Чтобы не думать, что может быть хуже.
Серый, как всегда, молчал, но шел рядом, как будто чувствовал, что нужно просто быть. Без слов. Просто шагать рядом, в такт, как на похоронах тех, кого еще не похоронили.
– А если серьезно, – Костян вдруг тише, – если он все-таки не дома?
– То я разворачиваюсь и иду к его бате, – сказал я. – И похуй, мент он или черт с рогами. Если что с Лехой – отвечать будет.
– Тебе жить не надоело? – Рыжий скривился. – Батя у него такой, что из окна смотришь – и в жилетку потеешь.
– Значит, и он вспотеет. Я не из тех, кто своих бросает.
Слово сказано – значит, забито. Дальше идем молча. За углом, под вывеской, где раньше был ларек, теперь только граффити и мочой несет. Все родное, все свое.
Темень стояла такая, будто кто-то небо перекрыл насовсем. Мы с пацанами шли уже налегке, почти убедили себя, что Леха у бати под замком сидит, паузу взял, нервы остужает. Вроде бы все… почти логично.
И тут – шаги. Знакомые. Спокойные. Без шороха, без лишних звуков. Те, кто ходят как дома. Кто уверен, что его здесь боятся.
Сначала один, потом второй, третий… шестеро. Мы – вчетвером. Но по настрою – наравне. Даже если бы было трое на сто.
Первым вылез Гоша. Ублюдок с харизмой мертвяка, в маске, как у грузчика с мясокомбината. Морда перешита шрамом, в руке нож, и улыбка – такая, от которой даже фонарь, кажется, потух бы. Театральная, жирная, липкая.
– Ну, здорова, Зареченские, – весело выдал он, как будто мы в пивнушке встретились, не на районе. – Все ищем вас. Скучали, понимаешь?
Мы молчали. Рыжий сплюнул вбок. Костян сжал кулаки. Я – глянул прямо в глаза. Не дрогнув.
Гоша поднял нож, поводил им в воздухе – будто сигарой размахивал.
– А это, между прочим, тот самый, – сказал он, почти любуясь лезвием. – Им ваш дружок руку нашему пацану насквозь прошил. Вот так, красиво, со звоном.
Пауза.
– Выходит, Лешка ваш – артист. А мы и не знали.
Меня будто по башке ударили. На секунду реально завис – какой нахрен Леха? Когда? Где? С кем?! Не верю. Не бьется. Не его это стиль – в открытую, на нож.
– Ты че городишь, – говорю спокойно, но в голосе лед. – Кто, где, когда? Ты сам слышал или уже старческий маразм начал по кругу гонять?
Он прищурился. Пауза. Потом, с ухмылкой:
– Я таких, как ты, раньше по шпалам гонял. Слышу, вижу, нюхаю – все сам. Был ваш Леха. С ножичком. Красиво сыграл. Аж мурашки. Вот только теперь, пацаны, вопрос: вы за него будете или каждый сам за себя?
Я выдохнул носом. Медленно. Не от страха – от злости.
Так… Значит, был. Значит, вмазал. Значит, молчал.
И мне в башку приходит только одно: он не просто так это сделал. А значит – мы не будем оправдываться. Ни слова.
Я сделал шаг ближе. Рыжий – следом. Костян только хмыкнул, будто щелкнул затвором внутри себя.
– Если это был он, – говорю негромко, четко, – значит, причина была.
Пауза.
– А мы своих не сдаем. Даже если не понимаем, за что. Потом разберемся. В могиле.
Гоша посмотрел на меня как на врага, которого в следующей жизни, может, уважал бы. Но не сейчас. Сейчас он хотел крови.
Он утер нос тыльной стороной ладони, криво усмехнулся, посмотрел на нас как будто с добродушием, которое у него никогда в жизни не водилось, и голос у него стал почти ласковый, как у дяди на свадьбе, что тост толкает.
– Ладно, ладно… – протянул. – Мы че, звери, что ли? В шестером на четверых – не по понятиям. Все по красоте.
Он даже руки развел в стороны, как будто обнять нас собрался. Мы переглянулись – но ни один из пацанов не поверил ни на грамм. Я в него вглядывался, ждал. Он же не умеет уходить тихо.
И вот оно – пауза, затянутая, как струна на гитаре перед срывом.
– Но вы, сука, так затрахали уже… – выдохнул он, не улыбаясь.
А дальше – тишина. Мгновение.
Он двинул первым – резко, будто не рукой, а молотом, с глухим хлопком по воздуху, как будто не дрался, а карал, и я еле успел уйти в сторону, чувствуя, как мимо лица пролетело горячее, злое, будто воздух сам хрустнул от злобы, и в следующую секунду все сорвалось – как будто кто-то выключил тормоза у вагона, и мы понеслись в мясо. Двое – сразу на Рыжего, с хрустом, с матом, с дикой яростью, будто он им мать оскорбил, а не просто стоял тут со мной. Несколько – на Костяна и Серого, те – как звери, как на ринге без правил, кулаки, локти, зубы, воздух звенит от ударов, от криков, от горячей, липкой ярости, от той уличной боли, которая копится с детства – и рвется наружу.
Я же стою с Гошей, как будто в отдельной комнате ада, где все уже началось, но финал – еще впереди, и я не чувствую страха, я чувствую только ярость, такую, что зубы сами сжимаются, руки тянутся, и когда он снова двинул – я вмазал в ответ, коротко, в челюсть, с силой, которую копил всю жизнь. Он пошатнулся, но не упал, и в следующее мгновение его кулак оказался у меня в животе – смачно, глубоко, под дых, будто пробил не тело, а саму душу, и все во мне на секунду схлопнулось: воздух, мысли, реальность. Я согнулся, хрипя, пытаясь вернуть себе хоть глоток кислорода, а он смеялся, мерзко, сипло, как будто плевал в лицо не словами, а самой своей сущностью, и я хотел вцепиться в него, разорвать, как зверь, но за спиной уже что-то треснуло – будто лом об дерево, и я слышу чей-то сдавленный крик, и шорох тел, и хруст костей. Костяна валят двое, но не сдается, бьется, вырывается, я пытаюсь к нему – но все будто в воде, замедленно, с рваным дыханием, с дрожью в коленях, с дрожью в сердце. И вдруг – резкий, отчаянный, пронзительный, как нож по железу, крик.
Я оборачиваюсь, мир на мгновение замирает, замедляется, будто кто-то нажал стоп-кадр, и только белый шум в ушах, как радио, сбившееся на помехах. Все будто под водой – люди движутся, но без звука, как в фильме, где отключили музыку. Я вижу Костю: он вырывается, бьет одного так, что тот отлетает к стене, и со звериным визгом бросается к Рыжему. И тут я замечаю – Рыжий… он… он стоит, но нет, он не стоит – он падает. Медленно. Как будто тянет за собой весь мир. Как будто гравитация вдруг решила, что ему не место на ногах. Он держится за живот, и на лице его не боль – не страх – а чистое, тупое, невозможное удивление. Как будто он сам не верит, что это с ним. Я вижу, как сквозь пальцы у него течет что-то черное, густое, как нефть, как проклятие. Нож. В его животе торчит нож. Гошины ублюдки визжат: «Валим!» – и исчезают в темноте, будто сами были тенью. А я… я стою. Замер. Тело отказывается двигаться, все вокруг вращается, как калейдоскоп, будто кто-то мешает мои чувства ложкой. И только одно – крик, рвущийся из меня, нечеловеческий, истеричный, срывающийся голос до хрипоты: «РЫЖИИИИИИЙ!!!» – и я бегу. Сквозь тьму, сквозь кровь, сквозь ад.
Глава 17
Катя
Он слегка отстранился, будто хотел что-то сказать, будто одуматься, будто дать нам воздух, но не отпустил – его руки все еще держали меня, будто боялись, что если я исчезну, он уже никогда не найдет дорогу обратно, и взгляд его, потемневший, затуманенный, пульсировал тем же напряжением, что и мое сердце – и в нем не было покоя, только сдержанная ярость, только тихая мука, только то, что нельзя было больше сдерживать, и все равно я не могла остановиться, не сейчас, не тогда, когда между нами что-то взорвалось и вылилось в голое, откровенное, трепещущее "хочу". Я зацеловала его лицо – быстро, жадно, почти детски, касаясь уголка губ, скулы, века, словно боялась, что он рассыплется, что мне это только снится, что он исчезнет, как сон, как мираж, и сжимала его кофту в кулаках, как будто могла удержать его тело, его дыхание, его самого этим жалким, слабым движением.
– Катя… – прохрипел он, низко, глухо, так, будто в этом одном имени была вся его внутренняя борьба, и его руки вернулись на мою талию, но теперь они сжались крепче, с такой силой, как будто он пытался прожать меня до кости, до сердца, до самого нутра. Я склонилась к его шее, целовала ее, вдыхала его, слышала, как он тяжело дышит, срывается, как будто каждое мое прикосновение разрывает в нем остатки самоконтроля.
– Пожалуйста, – прошептала я, и голос мой дрогнул, как дрожала я вся, – ты ведь обещал мне, что я буду чувствовать себя счастливой… так сделай меня такой. Хоть сегодня. Хоть раз в жизни.
Я смотрела в его глаза – и видела, как свет в них уходит, как чернеет зрачок, как исчезает попытка остановиться, и остается только голод, только решение, за которым нет пути назад. Он рванулся ко мне, резко, как хищник, как будто что-то сорвалось внутри – и поцелуй, который он мне отдал, был уже не просьбой, не лаской, а яростью, взрывом, ударом – он налетел на мои губы с такой силой, что я едва не потеряла равновесие, зашаталась, и он прижал меня к стене, вдавил, вмял, не давая ни дышать, ни думать, только чувствовать – жар его тела, боль от жажды, вкус губ, язык, вторгшийся в мой рот глубоко, беспощадно, как будто он хотел разорвать молчание между нами, закричать этим поцелуем, что не может больше. Он дышал прерывисто, шумно, почти с хрипами, будто тонул, будто горел, и каждое его движение было резким, сбивчивым, отчаянным, и я не знала, кто мы в эту секунду – двое влюбленных, двое потерянных, двое обреченных. Его рука залезла под мою блузку – горячая, резкая, торопливая – и сразу, без промедлений, без вежливых жестов, без притворной осторожности – под лифчик, под ткань, прямо к телу, и сжала грудь так, что я оторвалась от его губ и застонала ему в рот, не сдерживаясь, не спасаясь, будто мой стон был моим согласием, моим вызовом, моим "еще", и он зарычал – глухо, низко, дико – звук не человека, а мужчины, который уже не контролирует себя. Его пальцы нашли сосок, зажали его двумя пальцами, терли, сжимали, будто издевались, будто играли, а я корчилась, дрожала, выгибалась, сжимала колени, цеплялась за его спину, потому что это было невыносимо, слишком, слишком остро, слишком много, и в этой слишкомости было счастье – то самое, которое я просила, через боль, через унижение, через любовь, которую нельзя было произнести вслух.
Его руки не отрывались от меня ни на миг, будто боялись, что я исчезну, будто я могла растаять прямо в его пальцах, и в следующую секунду он резко дернул ткань моей юбки вверх, одним точным движением закинул мою ногу себе на бедро, и я едва не вскрикнула – от внезапности, от того, как глубоко, плотно мы сомкнулись, как будто он намеренно хотел, чтобы я чувствовала его всем телом, каждой клеткой, каждой болью между ног, и он держал мою ногу одной рукой, не давая опуститься, не отрываясь от моих губ, продолжая целовать меня с той же жадностью, с тем же голодным надрывом, с тем безумием, от которого срывается голос, сгорает стыд, и я отвечала ему, стонала в его рот, ломалась под напором, терялась в жаре, в дыхании, в его хрипах, и вдруг вторая рука скользнула вниз, под ткань, под тонкие трусики, без предупреждения, уверенно, горячо, и его пальцы снова нашли клитор, начали медленно, дразняще, будто помнили, что именно сводит меня с ума, где именно у меня перехватывает дыхание, где я уже перестаю быть собой, и я вся замерла, вся трепетала, а потом он скользнул двумя пальцами внутрь – глубоко, точно, так, как будто он возвращался туда, где ему и было место, и я выгнулась, вцепилась в его плечи, уткнулась лбом в его шею, чтобы не закричать, потому что он двигал пальцами с той мерной, мучительной лаской, от которой мир вокруг обретал только один цвет – черный.
– Ты такая красивая… – шептал он мне в губы между поцелуями, между хрипами, между толчками, – такая настоящая… живая… теплая… ты моя, слышишь?.. моя.
И я слышала – всем телом, всей собой, потому что от его слов меня трясло, будто он прикасался не к телу, а к нервам, к сердцу, к тем местам, где я всегда прятала страх быть нужной, любимой, женщиной, и каждый его шепот, каждый вдох был будто иглой – больно, сладко, слишком. Он двигался в моем теле так точно, так грязно, так нежно, будто одновременно рвал меня на куски и собирал заново, и я чувствовала, как внутри начинает тянуть, пульсировать, гореть – не от прикосновений даже, а от него самого, от того, как он меня смотрел, как держал, как будто никто, никогда, ни до, ни после, не смел касаться меня так – будто я не девочка, не случайность, не тело, а единственная. И я больше не могла думать, не могла просить, не могла дышать – я просто была его, в этот момент, в этом углу, в этой тьме, в этом адском, запретном рае, и в этом было мое маленькое, изломанное, страшное, настоящее счастье.
Он прижался ко мне всем телом, вплотную, как будто больше не собирался держать дистанцию, и я почувствовала, как он давит бедром, уверенно, намеренно, и сквозь одежду его стояк упирается мне в бедро – так явно, что я сразу дернулась, как будто обожгло. Но он не отстранился, только дыхание стало ниже, плотнее, горячее. Чуть влажным движением, провел по складкам, и я всхлипнула. Он услышал и только выдохнул, в самое ухо, чуть шершаво, сдержанно, будто злился, что кайфует слишком сильно.
– Ммм… вот так… Нормально?.. – тихо, низко, проверяя, будто на грани – не остановится, если не скажу. – Если что не так – скажи, ладно?.. Я никуда не спешу.
Он целовал меня не в губы, а в шею, медленно, как будто пробовал на вкус, и пальцы уже двигались – неторопливо, но точно, массируя клитор подушечками, чуть вдавливая, так, чтобы у меня захватывало дыхание, чтобы бедра сами начали двигаться навстречу. Я судорожно вцепилась в его одежду, спрятала лицо в его плече, и мне стало стыдно за то, как мне хорошо, а он будто только этого и ждал – медленно, уверенно вставил два пальца внутрь, и у меня вырвался тихий, сдержанный, но нечестно сладкий стон. Он чуть сжал мое бедро еще крепче прижал меня к себе, и я снова почувствовала, как он тверд, и от этого стыда стало еще сильнее.
– Ты ж прям принимаешь меня… все… – выдохнул он, хрипло, просто от того, как его торкнуло, – как будто тебя для этого делали, слышишь?.. Такая мягкая внутри…
Он говорил тихо, в ухо, пальцы двигались, нажимали, терли, а большим он снова вернулся к клитору, и все это вместе – надавливание, пульсация, стояк, прижимающийся ко мне сквозь джинсу – делало из моего тела кашу, и я не знала, как держаться.
– Не молчи, Катя… скажи, что тебе… – снова низко, ближе к губам, и язык прошелся по шее, – нравится так?.. Или хочешь по-другому?.. Я под тебя подстроюсь, поняла?.. Только не молчи, ладно?..
Я еле кивнула, не в силах говорить, и он это понял – продолжил, но медленно, будто наказывает за молчание, за дрожь, за стеснение, и в этом его спокойствии было больше власти, чем в любой грубости. Потому что он держал себя. Ради меня.
Он продолжал двигаться внутри меня пальцами, медленно, тягуче, будто пытался выучить наизусть каждый мой вдох, каждый стон, каждый нерв, и я уже не знала, где нахожусь – все вокруг стерлось, осталось только его дыхание в мое ухо, его ладонь, его горячее бедро, прижимающееся ко мне, и его стояк, упирающийся мне в бедро так отчетливо, будто мы были голыми. Я чувствовала, как с каждым его движением у меня внутри все сильнее тянет, пульсирует, сжимается, и не могла больше молчать, сердце колотилось в горле, и я, не открывая глаз, выдохнула в его губы, тихо, почти неслышно, как признание, которое боишься произнести.
– Я… я хочу тебя…
Глава 18
Катя
Он будто замер, остановился на долю секунды, дыхание сжалось, пальцы застыли внутри, и он посмотрел на меня – в упор, будто не верил, будто проверял, слышал ли правильно, а потом, не сказав ни слова, будто что-то внутри в нем сорвалось, он снова припал к губам, поцеловал глубоко, сильно, не срываясь, но с таким жаром, будто каждое движение – это сдерживаемая ярость, что наконец вырвалась. Я подняла руку, дрожащую, как будто ее не я контролировала, и провела по его животу вниз, по ремню, по молнии, по напряженной ткани, и сжала, крепко, его член, чувствуя, как он давит мне в ладонь, как пульсирует от напряжения, и в этот момент он застонал, глухо, низко, как будто звук вырвался сам.
– Так и с ума свести можно…
Он не оторвался от губ, снова поцеловал, и я провела рукой вверх по выпуклости, потом снова вниз, медленно, будто пробовала его, как он – меня, и он задышал чаще, пальцы снова задвигались между складками, чуть грубее, чуть жаднее, но все равно сдержанно, как будто контролировал каждый сантиметр.
– Кать, я щас сорвусь, к черту все…
Он прошептал это прямо в губы, с хрипом, с дрожью, а потом вдруг отпустил мою ногу, и пока я пыталась сообразить, что происходит, подхватил меня, поднял так легко, будто я весила ничего, и аккуратно опустил на диван, не бросив, не толкнув, а уложив, как будто я была из стекла, как будто этот момент был священным. Он оказался сверху, навис над мной, на секунду задержался, смотрел в глаза, и потом, не отводя взгляда, стянул с себя джинсы вместе с трусами, за одно движение, без паузы. Он провел пальцами по моему лицу, нежно, так, что я закрыла глаза, едва не заплакала от этой простоты.
– Ты такая красивая… ты даже не понимаешь, как ты на меня действуешь…
Он поцеловал меня в висок, потом в щеку, потом снова в губы, и пока я дышала, коротко, сбито, он поднял мое бедро, осторожно, и положил себе на талию, будто спрашивая этим жестом: можно?
И мне вдруг захотелось сказать ему все сразу, выложить все, что копилось годами – как каждый раз, когда я видела его, где-то глубоко внутри, в самой глухой, мертвой части себя, просыпались бабочки, выжившие в пожаре, которым была моя жизнь, и как с самого начала, еще когда я делала вид, что не замечаю его, я все равно уже тогда видела – это он, он, тот, кого я когда-то боялась даже придумать себе, чтобы не разочароваться, он – не с мягкими словами и чужими масками, а такой, какой нужен мне: сильный, настоящий, способный сломать руку любому, кто хоть на шаг ко мне приблизится с грязными мыслями, но рядом со мной – трепетный, будто я не тело, не бремя, не обязательство, а что-то свое, родное, как будто я – просто любимая. И от этой мысли, от ее внезапной силы, в уголках глаз защипало, скапливались слезы, я не замечала их, не чувствовала даже, пока не посмотрела ему в лицо – и оно изменилось. Брови сошлись, губы чуть дрогнули, он молча провел большим пальцем по моей щеке, утирая эту воду, не с упреком, не с жалостью, а так, будто прикасается к боли, которую уважает.
– Я никогда не причиню тебе боль, – сказал он тихо, глядя прямо в глаза, – и если ты скажешь «остановись» – я остановлюсь.
И я сразу, не думая, улыбнулась, едва заметно, потому что больше всего хотела, чтобы он не останавливался.
– Только не останавливайся.
Он кивнул, будто заключил со мной невидимую клятву, и поцеловал в уголок губ – медленно, сдержанно, как будто не хотел разбудить во мне страх, и потом, обняв за талию, аккуратно опустился, вошел в меня так нежно, так медленно, что я задохнулась. Я была готова к боли, сжалась, как делала всегда, потому что Гена врывался в меня как в дверь – резко, без внимания, без ласки, и я привыкла замирать, терпеть, ждать, когда станет не так остро, но сейчас – было не больно. Было… по-другому. Я даже не сразу поняла, что он уже внутри – я просто вдруг раскрылась, разогрелась, как будто тело само узнало его, приняло, открыло дверь без стука, и рот сам раскрылся от неожиданности, от этого нового ощущения, которое не сжимает, а наоборот – отпускает. Он остановился, не спеша, на полпути, и заглянул мне в глаза, дышал тяжело, как будто сдерживал себя изо всех сил, и сплел наши пальцы, крепко, по-настоящему, будто боялся потеряться в этом моменте.
– Все хорошо?.. Я… не тороплюсь, Кать… ты только скажи…
Я кивнула, не зная, как сказать, что сейчас – не больно, а будто возвращаюсь к себе. Он целовал меня в губы, в щеку, в шею, не прерываясь, шептал что-то короткое, просто чтобы быть рядом. А я лежала под ним, с поднятым бедром, с телом, которое впервые за долгое время ничего не боялось, и только сердце стучало так громко, что, казалось, он его слышит. И если бы я могла, я бы сказала ему: «Спасибо, что не больно. Спасибо, что как будто я настоящая». Но не сказала. Просто смотрела ему в глаза. И дышала.
Он двигался медленно, будто чувствовал не только мое тело, но и то, что было под ним – страх, память, зажатость, и не хотел пробить, не хотел взять, хотел просто быть внутри, быть рядом, быть настолько мягким, насколько может быть мужчина с руками, способными переломить хребет, но сейчас – обнимающими меня изнутри. И я, сама не веря, расслаблялась, принимала, раскрывалась, как будто все во мне понимало: это не про использование, это не про «возьми», это про «останься». Его толчки были медленные, размеренные, как будто он слушал не себя, а меня, и я дышала сбито, но не от боли, а от волн, что накатывали изнутри – непривычных, теплых, стирающих то, что было «до». Он чуть приподнялся, одной рукой оперся рядом с моей головой, другой – снова скользнул вниз, нащупал клитор и начал массировать, аккуратно, по кругу, одновременно с каждым движением вглубь, и я выгнулась, от сдерживаемого удовольствия, от того, что было сразу в двух местах.
– Вот так… чувствуешь?.. я хочу, чтоб тебе было хорошо… чтоб ты запомнила, как это… когда с тобой считаются…
Его голос был низким, хриплым, не от похоти, а от напряжения, от той тихой ярости, с которой он будто стирал из меня следы чужих рук, и я слушала его, как заклинание, и вжималась в него, и хваталась за его плечи, как будто боялась, что он растворится. Он целовал меня в губы, мягко, глубоко, язык скользил в такт движениям тела, и я уже не могла понять, где кончаются его пальцы, где начинается он сам.
– Вся дрожишь… ты у меня под кожей.
Его толчки стали глубже, чуть сильнее, но все равно нежными. Он шептал мне в шею, между вдохами, между резкими поцелуями, от которых кружилась голова, и каждый его звук будто говорил больше, чем любой мужчина до него.
– Вот так… хорошая… Я не знал, что так бывает…
Он застонал – низко, глухо, с хрипотцой, и этот звук прошелся по мне сильнее, чем любой поцелуй, и я выгнулась, невольно, от его движения, от того, как палец массировал клитор, будто знал меня лучше, чем я сама, будто внутри него жила только одна цель – довести меня до края, до тряски, до крика. Он прижимался ко мне всем телом, ловил каждый мой стон губами, целовал рот, в который я не могла вдохнуть, язык скользил мягко, влажно, почти грязно, и в этом поцелуе было что-то унизительно сладкое – как будто я принадлежала ему вся, а он это чувствовал кожей.
– Тебе нравится? Скажи мне, – прошептал он, уткнувшись лбом в мою щеку, дышал тяжело, будто сам едва держится.
– Да…
– Громче.
– Да, Леша… да…
Он целовал мои слезы, что я не замечала, касался губами виска, подбородка, а пальцы не прекращали своего – они двигались точно, жадно, будто он хотел выучить меня изнутри, довести до грани и запомнить, как я изгибаюсь, как судорожно сжимаю его руку, как дрожат ноги, как перехватывает горло от слишком сильного удовольствия. И я чувствовала, как что-то нарастает, горячее, быстрое, почти болезненное, и я уже не могла не стонать, не могла не просить, все тело напряглось, спина выгнулась, пальцы сжались в его плечах, ногти вонзились в кожу, и он снова застонал – громче, сорвался, ускорился, но все равно остался нежным, и этот контраст рвал изнутри.
– Я сейчас… – выдохнул он, почти в мой рот, – ты со мной?..
– Да…
