Текст книги "Пацанская любовь. Зареченские (СИ)"
Автор книги: Ульяна Соболева
Соавторы: Мелания Соболева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)
Глава 11
Костян
Утро у нас начинается одинаково. Всегда. Чайник на плитке, запах старых обоев и звяканье ложек, когда бабушка роется в ящике в поисках того, что можно растянуть на завтрак. Я просыпаюсь раньше, чем хочу, потому что по квартире сквозняк, и бабка опять забыла закрыть окно на кухне – мол, проветривает. А еще потому что слышу, как Настя, сестренка моя, шмыгает носом, снова без одеяла спала. Ей восемь, а я для нее как батя, потому что настоящего у нас нет, как и нормального детства. Только бабушка, старенькая, с венами на руках, как корни дерева, и с голосом, который звучит так, будто и сама не верит, что еще живет.
Я встаю, натягиваю спортивки, захожу в ее комнату. Она спит криво, кукла свалилась на пол, волосы растрепаны. Подбираю ее на руки, накрываю, целую в висок, и иду дальше. На кухне бабка сидит у окна, смотрит на улицу, в руках старая кружка, в которой чай на один пакетик на троих. Я подхожу, молча включаю газ, ставлю чайник. Бабка даже не оборачивается. Мы не разговариваем по утрам. Это как закон. Не потому что злимся. Просто слова – лишние, они отнимают силы, которых у нее мало.
Плита коптит, стены отсырели, потолок в пятнах, а на холодильнике магнитики с развалов, облезлые, кривые, но свои. Внутри – три яйца, кусок хлеба и банка дешевой тушенки. Я умею готовить. Потому что пришлось. Потому что мама наша сдохла от передоза, когда мне было десять. А батя сбежал еще раньше, только в старом альбоме его фотка – я по ней кулак сжимать научился.
Настю я в школу собираю сам. Заплетаю ей косички. Плохо, криво, но она смеется. Говорит, что у нее самые необычные косички в классе. Я улыбаюсь, хотя внутри – горечь. Бабка еле ходит. Ей бы сидеть уже где-то в кресле, а она все с нами. Потому что никто другой не остался. Я пашу по-своему – где-то на рынке помогаю, где-то тачки мою, где-то – да, бывает – и по кривой дорожке иду. Потому что деньги нужны. Потому что в этой жизни, если ты сам себе не отец, не брат, не закон – то ты никто.
У нас в доме не ругаются. У нас молчат. И только по вечерам, когда я прихожу после всех движений, Настя кидается ко мне, обнимает, просит рассказать сказку. А я придумываю на ходу, что где-то там, за Зареченкой, есть волшебный дворец, и там все живут вместе – и мама, и она, и бабушка молодая, и я – в форме с медалью, как на картинке.
Она верит. А я – стараюсь не заплакать. Потому что если я сломаюсь – ломаться будет некому.
* * *
У школы – сквозняк и крики. Снег хрустит, мокрый, противный, дети как тараканы носятся, а я стою, курю. Настю жду, мелкая задерживается – может, уборщица заставила доски мыть, может, с одноклассником сцепилась, характер у нее тот еще. На углу встаю, как тень. Спокойный. Почти. Пока сбоку не прилетает знакомый скрежет – ботинки по льду, шаг дерзкий, как у боксера перед боем. Поворачиваюсь – Светка Малявка.
Ниже табуретки, серьга в носу, куртка на два размера меньше, как будто в ней родилась. Волосы короткие, до плеч. Шагает, как будто вся Заречка ей должна. Небо пасмурное, но она – будто оттуда, где всегда светло. И меня это бесит.
– О, ну все, держитесь, царица района пожаловала! – кидаю, усмехаясь. – Пыль с дороги сдуйте, граждане!
Светка замирает, разворачивается. Улыбка как по лезвию. Идет ко мне, плечики мелкие, а взгляд будто сейчас в нос въедет.
– А ты все здесь, как памятник без смысла. Куришь – и думаешь, что крутой?
– Не думаю. Я знаю. – Затягиваюсь, выдыхаю в сторону. – А ты че, семки искала и влюбилась по пути?
– В кого? В тебя? – фыркает. – Серьезно, Костя? Даже фантазия у тебя, как у кочегара – тупая и грязная.
– У кочегара, может, и грязная. Зато честная. – Подмигиваю. – В отличие от тебя – такая вся чистая, а словечки вон какие, взрослые.
– Потому что рядом с тобой взрослеешь насильно. – Глаза сверкают. – Ты как прививка – мерзко, но потом иммунитет.
– Слышь, философиня, тебе бы на радио – «Малявка FM». Темы дня: как испортить настроение и выглядеть мило.
– А тебе – в цирк. Роль: грубый, но бесполезный. И шутки все те же, с третьего класса.
Я ржу, смотрю на нее, как на карикатуру, которую не хочешь выкидывать. Поддела – держится. Огрызается – дергается. Не сдается.
– Не кипятись, малявка. – Бросаю окурок, давлю кроссом. – Я ж по-доброму. Без клыков.
– Доброе у тебя только то, как ты орешь на весь двор. – Уходит, но оборачивается. – Костя, ты как жвачка под партой – вроде противно, но почему-то все цепляются.
Я усмехаюсь, поднимаю бровь.
– Ага. Только ты первая прилипла.
Она рвет дистанцию, шмыгает носом, исчезает за углом. А я стою, гляжу ей вслед. Сестра бежит с рюкзаком, что-то кричит. Но я пока думаю не о Насте.
А о том, как у этой Малявки все лицо в румянце. И как я хочу еще раз довести ее до него.
Настя выбежала – растрепанная, молчаливая, с рюкзаком наперевес. Сутулая, будто ей на спину кирпич повесили. Не прыгает, не улыбается, не щебечет, как обычно. Я сразу понял – что-то не так. Подошел, взял за плечо, прижал.
– Ты чего, мелкая?
Она молчит, губы сжала, носом шмыгает. Смотрит в сторону. Как будто боится сказать. Я сажусь на корточки, заглядываю в лицо.
– Говори давай. Кто?
– Не надо, – шепчет.
– Настя.
– Мальчик один… – выдыхает, глаза наполняются. – Сказал… что у меня мамы нет. И папы нет. Что я… что я никто. Сирота.
Где-то в груди что-то хрустнуло. Не сломалось – хрустнуло. Я встал, вдохнул через нос, пальцы сжал так, что костяшки побелели.
– Имя.
– Костя, не надо…
– Имя. Быстро.
– Артем. С четвертого «Б».
– Жди тут. – Я не кричал. Сказал спокойно. Даже мягко. Но внутри все кипело, как чайник на плите, заброшенной бабкой. Она кивнула, опустив глаза, а я пошел. Нет – пошел не я. Вышел зверь. Тихо, в темпе, без слов. Просто знал, куда и зачем.
Зашел в школу – мимо вахтерши, мимо бабок в платках, как тень проскользнул по коридору, как будто я тут родился.
Нашел быстро. Стоит, жует жвачку, корчит рожи другим шкетам. Смех у них – мерзкий, скользкий, как будто лягушек мучают. Я подошел, схватил за ворот и рывком дернул за угол. Ударился об стену, воздух с хрипом вышел. Я держу, смотрю сверху вниз. Молчит. Улыбка слетела сразу.
– Это ты Насте про родителей заливал?
– Я… я не…
– Ты, сука, глухой? Или язык жиром заплыл? Повторить могу. Но только уже по-другому.
– Я просто пошутил…
– Ага, шутник нашелся. Так вот, юморист, если ты еще хоть слово пробубнишь на эту тему, я тебе так "пошучу", что мать родная не узнает. Понял?
Он дрожит. Я ближе. Смотрю в упор, не моргаю.
– Еще раз обидишь мою сестру – челюсть будешь зубочисткой чистить. Говорить будешь шепотом до пенсии, понял, шнырь?
Он кивает. Часто. Как будто голова на моторчике.
– А теперь слушай сюда, Артемушка. Заречка – не цирк. Тут таких, как ты, в песок втирают. Я тебя первый и последний раз предупредил. Второго не будет. Увижу, что снова языком щелкаешь – вывезу за гаражи, и не факт, что вернешься.
Отпускаю. Он оседает вниз, как тряпка. Не рыдает – просто не дышит. Я поправляю куртку, выхожу. По пути плюю в мусорку – гадость во рту.
На улице Настя сидит на лавке. Глаза опущены. Я подхожу, молча кладу руку на плечо.
– Он больше не будет, Насть.
– А если будет?
– Он не будет. – смотрю вперед. – Я ему рот закрыл. Надолго.
Иду рядом, и внутри все еще бурлит. Но не от злости – от того, как она на меня смотрела. С доверием. Как на брата. Как на последнего, кто остался.
Глава 12
Катя
Я писала мелом на доске, когда в дверь постучали. Резко, неуверенно, как будто из вежливости, а не с извинением. Повернулась – и сердце, казалось, споткнулось внутри. Вошли трое. Я даже не сразу разглядела их лица, потому что взгляд моментально зацепился за одного. За него. Леха. Он, конечно, должен был прийти. Он мой ученик. Он должен быть в этом классе, в этом кресле, под этим флуоресцентным светом. Но я никак не могла подготовить себя к тому, что увижу его вот так – в дверном проеме, с этой своей походкой, как будто заходит не в школу, а в собственный двор после отсидки.
Он шел медленно, без суеты, руки в карманах, взгляд под лоб. А когда поднял глаза – мне стало холодно. Настоящий, кожей обволакивающий холод. В нем не было хамства. Не было фальши. Только что-то слишком взрослое, слишком опасное, как будто он знал обо мне уже все. Больше, чем должен. Больше, чем я могла бы ему позволить.
– Можно? – голос грубоватый, хриплый, как будто он им шептал всю ночь на морозе, а не говорил.
Я кивнула, чуть напрягшись.
– Впредь, пожалуйста, не опаздывайте, – сказала я ровно, как по методичке. Но он уже прошел, и, проходя мимо, на миг задержал на мне взгляд – тот самый, грязный, липкий, обжигающий, как будто не ученик смотрит на учителя, а мужчина на женщину, в чужой, запретной тишине.
Мне пришлось отвернуться. Просто потому что я почувствовала, как дрожат пальцы на мелке. И не от страха. От чего-то хуже. От желания, которое нельзя, нельзя, нельзя. Я знала: этот урок будет самым длинным в моей жизни.
Я писала на доске название повести – "Созвездие Козлотура". Он сидел, развалившись, как будто ему на все плевать, как будто он здесь по ошибке. Но я знала: он слушает. Он не сводил с меня глаз. Ни на секунду. И я не могла встретиться с ним взглядом – не потому что боялась, а потому что если встречусь, сгорю.
Я говорила про Искандера, про Сандро. Про мальчика, который с детства был окружен мифами – дедом, который охотился на Козлотура, полубога, полукозла, символ власти, животного и человеческого одновременно. Я говорила, как в повести выведен образ Козлотура – как символ грубой, тупой силы, которую подают как величие. И как учитель истории – изначально добрый и внимательный – вдруг начинает проповедовать миф о Козлотуре, подавляя живую душу ребенка.
– Это повесть о том, – продолжала я, – как идея может быть опаснее пули. Когда взрослый человек, учитель, вместо того чтобы думать, начинает верить в силу, в культ, и ребенок, ищущий смысл, сталкивается не с истиной, а с чужой одержимостью.
И в этот момент он сказал.
– Ну то есть… – протянул Леша, лениво, будто жевал это внутри весь урок, – …если училка начнет втирать чушь – типа, про силу, про порядок, про смысл, которого нет, – это опасно?
Класс напрягся. Кто-то фыркнул. Кто-то опустил глаза. Я встретилась с его взглядом – впервые за все занятие. Там было слишком много. Вопрос был не про Искандера. И не про Сандро.
– Уроки – это не про втирание, Алексей, – сказала я спокойно. – Это… возможность думать. Искандер пишет о тонкой грани между воспитанием и насилием. Когда идея становится доминирующей, даже учитель может стать Козлотуром. Но…
– А если наоборот? – перебил он, все так же не отводя взгляда. – Если не училка начинает втирать, а ученик… вдруг че-то чувствует. Это тоже типа идея? Тоже опасно?
Я замолчала. Внутри как будто все сдавило. Ребята напряглись, начали перешептываться. Я держала взгляд. Он сидел с этой своей наглой ухмылкой, но в глазах было не издевательство. Там была тишина. И какая-то откровенность, от которой хотелось сбежать. Или броситься навстречу.
– Ты сейчас про повесть или про что-то другое? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
– А вы как думаете?
– Я думаю, что разговоры не по теме – недопустимы в рамках урока.
– А если тема – это как раз оно?
– Алексей. – Я сделала шаг вперед. – В "Созвездии Козлотура" главный конфликт – между взрослым, который навязывает свое, и ребенком, который ищет истину. Но в реальной жизни не все романтично. Иногда чувства – это не истина, а попытка сбежать от пустоты.
– А если не сбежать? – спокойно, почти шепотом, – а выбрать?
Я хотела остановить это. Хотела. Но никто в классе уже не слушал «Созвездие Козлотура». Все слушали нас. И я вдруг поняла, что вот оно. Граница. Между словом и чувством. Между текстом и жизнью. Между тем, что можно, и тем, что уже случилось. Без разрешения. Без права на откат.
– Алексей. Вернемся к теме. Как вы думаете, почему Сандро не верит в Козлотура?
Он долго молчал. Потом усмехнулся.
– Потому что Сандро, в отличие от всех, хотел чувствовать, а не подчиняться.
И я поняла – он сказал это не про Искандера. И не про повесть. Про себя. Про меня. Про нас.
Звонок прозвенел слишком резко, будто кто-то хлестнул кнутом по воздуху. Все зашевелились одновременно – с громом, стуком, перешептыванием. Как будто вырвались на свободу после долгого напряжения. Ручки захлопнулись, рюкзаки защелкнулись, стулья со скрипом поехали назад. Я не видела лиц – все было в тумане. Голова гудела, руки вцепились в стол, как будто если я отпущу – упаду. Я не знала, слышали ли они, поняли ли, что между строк, что за вопросами, что за ухмылками. Хотелось верить, что нет. Хотелось обмануть себя. Но не получалось.
Они выбегали быстро. Один за другим. Кто-то пожелал «до свидания», кто-то пробурчал, кто-то уже ржал в коридоре, отыгрывая то, что случилось. Но он не торопился. Леша вышел последним. Тихо, почти неслышно. Подошел ближе к столу, чем нужно было. Бросил мимолетный взгляд на доску, потом – на меня. Долго. Без слов. В этих глазах не было подростка. Там был мужчина. Ровный, спокойный, с внутренним огнем. Такой, от которого сжимаются пальцы и хочется отвернуться. Но не можешь.
– А Сандро, – сказал он почти шепотом, – он ведь тоже не хотел молчать. Просто знал, что если скажет, все изменится. Навсегда.
Он подмигнул. Нагло, дерзко. Не вульгарно – хуже. Уверенно. Как человек, который не боится быть понятым неправильно, потому что знает – его уже поняли правильно.
И ушел. Спокойно. Ровно. Даже не обернулся. А я стояла, слушая, как стихает его шаг в коридоре, и чувствовала, как под тонкой тканью блузки сердце бьется не в ритме. Не по правилам. Не в такт жизни, к которой я привыкла. И, может, впервые за долгое время, мне стало страшно. Настояще. До мурашек. Потому что кто-то назвал мою правду вслух – и остался жив.
Я закрыла за собой дверь кабинета, и только тогда позволила себе выдохнуть – не тот, нормальный, человеческий, а такой, будто на мне стояли целый урок, ногой на горле. Пальцы все еще дрожали, будто я держала что-то хрупкое, ледяное, и не могла отпустить, потому что если отпущу – оно разобьется, а вместе с ним и я. Каблуки тихо постукивали по линолеуму коридора, но казалось, что шаги гремят как выстрелы. В ушах все еще звенел его голос. Его взгляд. Его проклятая ухмылка. Эти полуслова. Полутон. Полуад.
Когда я вошла в учительскую, там пахло старой бумагой, мятой тканью, растворимым кофе и чем-то таким… заземляющим. Как будто мир не сошел с ума. Как будто все в порядке. Как будто я – просто молодая учительница после обычного урока, а не женщина, у которой в глазах горел школьник, смотревший на нее так, будто раздевал с души, а не с тела.
– Катя, – раздалось за спиной. Я обернулась резко, будто поймали. Лена стояла, держа в руках сумку и термос, волосы в легком беспорядке, теплая куртка накинута на плечи, глаза прищурены – внимательно, но без допроса. Просто с участием.
– Привет… – ответила я, голос был слишком тихим, чтобы притворяться бодрой.
Она подошла ближе, заглянула в лицо, чуть наклонившись.
– Ты выглядишь, как будто сейчас просто возьмешь и ляжешь на пол. Все нормально?
– Да. Просто… день тяжелый.
– Мм, – протянула она, не веря ни на секунду. – Пошли ко мне. Домой. У меня мама с ребенком, их не будет до вечера. Я сварила суп и купила какой-то дорогущий чай, который теперь без повода не распечатаю. Плюс я ужасно не хочу есть одна.
Я замерла. Несколько секунд просто смотрела на нее. И в голове вдруг появилось что-то совершенно иррациональное: я не могу отказать. Не потому что неудобно. Потому что если я сейчас не выйду из этих стен – я задохнусь. Меня расплющит, как банку от сгущенки в мусорке. Я сгнию здесь, среди досок, криков, взглядов.
– Можно? – только и спросила я.
– Да ты что, конечно. Пошли. У меня, кстати, есть лимонный пирог, но он странный – или ты влюбишься, или выкинешь в окно.
Я улыбнулась – на секунду, неловко, но искренне. И пошла за ней, впервые за день чувствуя, как будто кто-то поставил между мной и этим сумасшедшим внутренним миром щит. Пусть ненадолго. Но иногда, чтобы выжить – достаточно просто сесть за чужой стол и подержать в руках чашку горячего чая.
Ее квартира встретила меня не звуками, не запахами – дыханием. Теплым, мягким, обволакивающим. Как будто здесь не просто жили, а пытались прятаться от чего-то. Полки с книгами, клетчатый плед на спинке дивана, пара чашек на столе, яркий чайник – все говорило о том, что тут не притворяются. Тут дышат. И я встала посреди кухни, как на границе двух реальностей: там, за дверью, осталась я – разбитая, в блузке с затекшими плечами, с треском в груди, а здесь – просто женщина, которой предложили чай и не задали ни одного вопроса.
Лена молча поставила на плиту чайник, налила суп в глубокую миску, достала хлеб и тарелки. Она не смотрела на меня пристально. Не выжидала. Просто мельтешила на своей кухне, как будто делала это каждый вечер, а я приходила к ней вот так, без сил, без слов, без масок.
– Пирог странный, сразу предупреждаю, – сказала она, ставя форму на подставку. – Он с лимоном и маком, но что-то пошло не так. Зато душевно.
Я кивнула. И молчала. Горло было стянутым, но не от слез – от того, что вдруг захотелось просто сесть и остаться. Без времени. Без уроков. Без него.
– Тебя кто-то обидел? – Лена все-таки сказала. Осторожно. Без давления. Просто как будто проверяла, можно ли приоткрыть замок.
– Нет. – Слишком резко. Я вздохнула. – Не знаю. Просто тяжелый день.
Она кивнула, налила чай. Чашка была с трещиной, но от этого только роднее.
– Хочешь – помолчим.
Я усмехнулась. Едва-едва. Но все же. Это был первый звук, похожий на жизнь, за последние несколько часов.
Сидела за столом, обхватив руками чашку, словно она могла спасти от той ледяной пустоты, что расползалась внутри. Горячий чай пах корицей и лимоном, а я пахла страхом. Усталостью. И чем-то еще, чего не могла распознать. Лена болтала – про учеников, про то, как один мелкий из шестого класса написал в контрольной "Математика – это боль" вместо решения, про то, как дежурная на входе снова перепутала ее с новой практиканткой. Я слушала. Кивала. Даже что-то бормотала в ответ. Но не жила в этом. Я все еще была в том классе. В той тишине. В его взгляде. В его вопросе.
Лена вдруг замолчала. Уставилась на меня, как будто что-то просекла. И без всяких пафосных слов медленно отодвинула мою чашку. Поднялась, подошла к буфету и достала бутылку. Прозрачная. Без этикетки. Самодельная, судя по всему. Настоящий дух времени.
– Знаешь, – сказала она, доставая два стопаря. – Когда я рассталась с бывшим, он мне на прощание сказал, что у меня глаза как у таракана под тапком. С тех пор я не лечу нервы чаем.
Она села, налила. Рука у нее была уверенной. Я подняла брови, но не сказала ни слова. Она протянула мне рюмку.
– Ты же не девочка в кружке вышивания. Тебе сейчас не чай нужен. Тебе надо дышать, а у тебя – все на затяжке.
Я взяла. Откинулась на спинку стула. Стопка холодила пальцы. Мы чокнулись – тихо, без тоста. Просто взглядом. Я выпила. Обожгло. Но не в горле – в сердце. Оно вдруг дернулось, будто ожило. Я закашлялась, Лена фыркнула.
– Вот теперь ты снова похожа на живую.
– Я не мертвая. Просто… – я замялась, выдохнула. – Просто я не ожидала, что все так будет. Что этот чертов класс окажется самым сложным испытанием.
Она ничего не сказала. Только налила еще. Я кивнула – и выпила. На этот раз не закусив. И тут же стало легче. Как будто кто-то отвинтил крышку в груди, и пар пошел.
– Учительница, блин, – пробормотала я. – Наивная дурочка в белой блузке. А внутри, понимаешь, пыль, и трещины, и страх.
Лена не смеялась. Только посмотрела так, как умеют только женщины, которые сами когда-то шли домой и стирали с лица чужой запах страхом.
– Катя, ты не дурочка. Ты просто еще не научилась защищаться, когда это не в учебнике, а по-настоящему. Вон он, твой иммунитет, – она кивнула на рюмку. – Пока временный. Но поможет.
Я посмотрела на нее. А потом на рюмку. А потом выдохнула и – впервые за вечер – улыбнулась. Настояще. Не губами. Глазами. Потому что рядом была не просто коллега. А человек, который не испугался моей трещины – и налил туда что-то горячее.
Глава 13
Катя
Когда я шла домой, вечер уже сгустился, будто кто-то провел по небу теплой сажей и растер ладонью. Воздух был прохладным, но мягким, и меня слегка качало – не от выпитого, а от странного чувства внутри: будто я скинула с себя что-то тяжелое. Ответственность, чужие взгляды, форму. Осталась только я. Не учительница, не жена. Женщина. Живая. Тепло от рюмок расползалось внутри, как старое покрывало – не самое красивое, но свое. И в этот вечер мне было слишком хорошо. Почти свободно.
Я свернула в переулок, потому что хотела тишины. Хотела, чтобы меня просто никто не трогал. Я не была пьяна – просто была… легче. Спокойнее. Отпустило все – школа, Генка, эти взгляды. Идти было почти приятно – снег мягкий, воздух хрустит, как старая пленка под ногами, все вокруг как будто замерло. Я обернулась один раз – пусто. Второй – и уже не пусто.
– Смотри, как идет, как будто у нее под юбкой Париж, – голос был низкий, с хрипотцой, и от одного его звучания все внутри сжалось.
– О, да она точно с картинки, – второй был выше, рожа как у базарного мясника, – губки крашеные, глазки прищуренные. Идет, как будто ей весь район в ноги.
Я попыталась пройти мимо. Сделала вид, что не слышу. Ноги напряглись, шаги ускорились.
– Э, подожди, родная, че такая быстрая? – один встал сбоку, второй – прямо передо мной. – Мы ж только поздороваться. Потрогать. Посмотреть, че ты прячешь.
– Пропустите, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Дрожал. Сильно.
– А ты не кипишуй, милая, – и рука уже на локте. – Может, ты тут нас и ждала, а?
– Такие, как ты, сами к пацанам липнут, – второй ухмылялся. – А потом визжат, как будто кто заставил.
Я резко дернулась – рука тут же прижала меня к стене.
– У, горячая какая. Давай-ка посмотрим, что там у тебя под этим интеллигентным прикидом. Жопа, говоришь? Или грудки?
Его ладонь двинулась вниз, к бедру. Я рванулась – второй уже обогнул сбоку, пальцы зацепили за подол юбки, дернули вверх.
– Ага! Трусики беленькие. Как раз для нас.
– Отпусти меня! – я почти завизжала.
– Тише, малышка, а то кто-то проснется. А нам не охота делиться, – засмеялись они, переглядываясь.
И в этот момент…
Гром. Резкий, как удар в зубы. Глухой, но такой, от которого все затихает.
– Убери руки, мразь. Или сейчас без пальцев останешься.
И тишина стала звенящей.
Тонким, как лезвие, острым, как бритва по венам, его голос разрезал воздух – и все замерло. Мир будто на мгновение забыл, как двигаться, как дышать, как быть собой. Эта фраза прозвучала не как угроза, нет – как приговор. Холодный, точный, бесконечно спокойный. В ней не было ни крика, ни надрыва, но в ней звенела такая сила, такая пугающая тишина между словами, что я почувствовала, как ноги предательски слабеют, будто земля под ними стала зыбкой, как грязь после ливня.
Двое обернулись. Те самые, чьи руки только что воняли дешевыми сигаретами, грязью и самоуверенностью. Те, кто тащили меня за угол, переглядываясь, прижимая к стене, как вещь, как еду, как что-то, что можно брать без спроса. Они не ожидали. Не знали. Они думали, что никто не придет. Что никто не посмеет.
Я тоже обернулась. Мгновенно. Резко. Машинально. И увидела – из тени, словно из самой тьмы, медленно вышел он. Леша.
Он не шел – он двигался, как зверь, уверенный в себе, в том, что сможет, что успеет, что порвет. Ни суеты, ни лишнего напряжения, только что-то животное в его походке, что-то хищное во взгляде.
Один из них, повыше, дерзкий, с цепью на шее, с ухмылкой, обернулся полностью, дернул подбородком, выдал:
– Че сделаешь, а? – голос у него был борзый, нарочито громкий, как у тех, кто больше сам себя уговаривает, чем пугает кого-то.
Леша ничего не сказал сразу. Только вытер рукавом нос, медленно, лениво, как будто ему мешала капля дождя, а не вся эта ситуация.
Потом тихо бросил:
– Напросился, ублюдок.
И кулак. Я не успела даже испугаться, не успела ахнуть. Все случилось слишком быстро, как вспышка. Резкий, отработанный, с таким выверенным хрустом, как будто кулак всегда знал дорогу в этот нос. Парень качнулся, будто его ударила машина. Захлебнулся воздухом, сделал полшага назад и рухнул. Второй, тот, что держал меня, отшатнулся, но не успел – Леха был уже рядом.
Он достал что-то из кармана – и в тусклом свете фонаря блеснул металл. Нож.
– Леша, нет! – вырвалось у меня, крик отчаяния, ужаса, потому что я не понимала, что он собирается делать, и все тело мое охватила паника, рвущая изнутри, горячая, леденящая.
Но он не услышал. Или не хотел. Или уже переступил ту грань, после которой назад не бывает.
Он схватил второго за руку, резко, с такой силой, что тот взвизгнул, как животное, зажатое в капкан. Потом…
Резко.
Хлестко.
Без лишнего замаха.
Он вонзил нож. Прямо в ладонь. Прямо в стену.
Я вскрикнула.
Нож прошел сквозь руку и вошел в трещины стен, с жутким, влажным звуком. Пальцы дернулись, захрипели, парень забился, завыл, как раненый пес, в его глазах больше не было ничего – ни уверенности, ни дерзости. Только животный, чистый ужас.
– Вот теперь посиди тут, подумай, – бросил Леша, прижав его плечом к стене. Его голос стал ниже, грубее, будто рвал кожу изнутри. – Подумай, сука, за кого ты меня принял. За кого ты ее принял.
Он смотрел на него, не моргая. Лицо у Леши было спокойным, но в этом спокойствии я увидела ту самую тьму, что не кричит, не ярится – а просто делает. Действует. Уничтожает.
Я дрожала. Руки не слушались, дыхание сбивалось, сердце колотилось где-то в горле, будто просилось наружу. И я не знала – кого мне сейчас больше бояться. Их? Или его?
Но знала точно: за меня еще никогда в жизни вот так… никто. Ни один человек. Ни отец. Ни муж. Никто.
И все, что я могла – стоять, прижавшись к стене, с лицом мокрым от слез и ветра, глядя, как Леша вырывает нож из стены, и капли крови, словно алые цветы, рассыпаются на сером бетоне.
Я поправила юбку, неловко одернула ткань, словно этим жестом могла стереть из памяти чужие взгляды, липкие пальцы, шепот, от которого до сих пор трещало внутри. Опустила ее ниже, пряча дрожащие колени, хотя знала – уже ничего не спрятать. Все – глаза, кожа, руки, голос – все выдавало: мне страшно. Мне плохо. Мне стыдно. И в этот момент, когда я думала, что рухну прямо здесь, на мокрый асфальт, он молча схватил меня за запястье, не больно, но твердо, уверенно, как человек, который не просит, а берет, как мужчина, который не оставляет женщину в аду. Его ладонь была горячей, словно в ней билось не только его сердце, но и весь этот вечер, наэлектризованный до предела, переполненный страхом, гневом и чем-то еще, чему я не знала названия, но что ощущала каждой клеткой. Он тянул меня за собой, не оборачиваясь, быстро, решительно, с такой внутренней яростью, будто хотел увести меня не просто из этой подворотни, а вырвать с корнем из того мира, в котором я жила последние годы. Все плыло перед глазами: свет фонарей размывался в пятна, дома дрожали, как декорации, воздух был густым, как патока, ноги подкашивались, не слушались, и только его рука была настоящей, твердой, как якорь, за который я держалась, чтобы не провалиться окончательно. Алкоголь, от которого сперва стало весело, теперь жег изнутри, как расплавленный воск, и я с трудом выговорила, сипло, почти не слышно:
– Ты… ты ведь не убил их? Он резко остановился, шаг в пол, как отрезал ножом, обернулся, глаза – ледяные, но не безжизненные, а те, в которых под поверхностью спокойно лежит зверь. Его взгляд прошелся по моему лицу, по губам, по мокрым ресницам, и я почувствовала, как во мне что-то сжалось, как будто даже внутренности затаили дыхание.
– Нет, пока что не убил, – голос его был низкий, хриплый, в нем не было театральности, только правда, обнаженная, колючая, как ободранная проволока. – Хотя эти мрази заслуживают смерти, – добавил он и поднял одну бровь, будто только сейчас что-то заметил, присмотрелся пристальнее.
– Ты что… пьяна? – в его голосе не было осуждения, скорее, удивление, смешанное с чем-то непроизвольно теплым, как будто он не ожидал, что я, такая правильная, выверенная, могу вот так – шаткая, растрепанная, со смазанной тушью под глазами, как плачущая девочка на школьном дворе. Я снова пошатнулась, сама не поняла, потеряла равновесие или просто захотела к нему ближе, и он будто уловил это движение, как ветер улавливает запах крови. Я даже не поняла, как он это сделал – просто в какой-то момент его рука оказалась под моими коленями, другая под спиной, и он легко, будто я ничего не весила, будто я была листом бумаги, подхватил меня на руки. Воздух вышибло из груди, я взвизгнула от неожиданности, пальцы сами вцепились в его шею, как будто она – единственная опора во всем этом мире.
– Ч-что ты делаешь?! Отпусти меня, – в голосе было больше паники, чем приказа, но я не могла иначе, мне казалось, что я сейчас сгорю – от его близости, от его тепла, от того, что чувствовала, как у него под кожей ходят мышцы, как бьется сердце, как пахнет его кожа – табаком, холодом, кровью и чем-то непонятным, каким-то огнем. Он не ответил сразу, только посмотрел на меня – спокойно, глубоко, будто видел до самой души, и медленно сказал:
– Я делаю то, что никто не делал. Забираю тебя оттуда, где тебе давно не место. Я вцепилась в него сильнее, потому что, несмотря на весь абсурд момента, несмотря на алкоголь, несмотря на страх, внутри росло одно-единственное, дикое, иррациональное, неправильное, запретное чувство – с ним мне было не страшно. С ним я не падала, я летела.
– Ты не можешь просто так… – прошептала я, не понимая, о чем говорю. Он усмехнулся уголком губ, не останавливаясь, шагая по улице, как будто нес меня не на руках, а через пропасть, через границу, через все "нельзя", которые когда-либо существовали.
– Я могу все, Катя. Все, что касается тебя. Запомни это.
