Текст книги "Пацанская любовь. Зареченские (СИ)"
Автор книги: Ульяна Соболева
Соавторы: Мелания Соболева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)
Глава 5
Катя
Город, в котором я родилась, когда-то казался мне огромным. В детстве улицы были длинными, дворы – бесконечными, дома – высокими, воздух – лёгким, а солнце светило даже в пасмурные дни. А потом город сжался, скукожился, сдавил меня со всех сторон. Стены сузились, улицы превратились в коридоры, а воздух стал тяжелым, давящим, пропитанным чем-то гнилым, затхлым, чужим. Потом он не был ни большим, ни маленьким. Он был тюрьмой. Невидимой, без решёток, без надзирателей, без права на побег. Я могла ходить по улицам, дышать тем воздухом, но не была свободна. Я могла смотреть на людей, улыбаться, кивать в ответ на приветствия, но это не меняло сути. Потому что в том городе не я выбирала свою судьбу. Мой выбор сделали за меня.
Отец всегда был человеком, который жил по правилам, но это были его правила, а не законы. В его мире не было слабости, не было сантиментов, не было любви – только долг, выгода, связи. В нём не было места для чувств, для нежности, для заботы. Только порядок. Только необходимость. Только польза. И если его дочь можно было использовать для укрепления связей, он сделал это без колебаний. Он даже не спросил меня. Не объяснил. Просто однажды вечером заявил, что теперь я – невеста Геннадия Лебедева. Майора милиции. Потому что так нужно. Потому что так будет правильно.
Гена хотел меня давно. Я видела это в его глазах ещё до свадьбы – этот липкий, прожигающий взгляд, эта улыбка, в которой было что-то хищное, что-то такое, от чего хотелось отступить назад. Но я не могла. Отец решил за меня. Он сказал, что Лебедев – хороший человек. Что он меня обеспечит. Что со мной рядом будет надёжный мужчина, а не какой-нибудь сопляк с района. Я помню этот разговор до мельчайших деталей, до интонаций, до того, как в комнате пахло табаком, как отец поднёс ко рту чай, как обжёгся и выругался. Помню, как мои пальцы сжались в кулак, как я выдохнула, как посмотрела в окно и увидела, как листья на клёнах поднимались от ветра, как будто пытались вырваться, улететь, но не могли. Так же, как и я.
После свадьбы Гена изменился. Или, может, он не изменился – просто перестал притворяться. Если раньше он казался мне просто жёстким, то теперь он стал другим. Грубым, резким, вспыльчивым. В нём жило какое-то напряжение, которое не проходило. Он ревновал меня ко всему – к взглядам на улице, к слишком долгим разговорам с продавцами, даже к книгам, которые я читала. Он ненавидел, когда я молчала. И бесился, когда я говорила. Любая моя фраза могла превратиться в повод для скандала, любое моё слово могло стать спусковым крючком. Он мог сидеть за столом, пить чай, а потом вдруг швырнуть чашку в стену просто потому, что я не так посмотрела, не так вздохнула, не так поставила тарелку.
Я помню первый раз, когда он ударил меня. Помню, как ладонь обожгла щёку, как воздух на секунду вышел из лёгких, как я подняла на него глаза, но ничего не сказала. Потому что сказать было нечего. Потому что в тот момент я поняла – это навсегда. Это не случайность, не вспышка, не ошибка. Это будет повторяться. Я стану женщиной, которая прячет синяки под тональным кремом. Которая научится ловить настроение мужа, чтобы не разозлить его лишним словом. Которая будет ждать его дома, держа наготове ужин и бутылку водки, чтобы он напился и не трогал её. Я стану одной из тех, кого я всегда жалела.
Но жалость к себе я чувствовать не могла. Жалость – это для тех, у кого есть надежда. У меня её не было.
Я не любила его.
Но это уже ничего не значило.
А потом мы переехали в Зареченск…И…А ничего не изменилось. От слова совсем.
* * *
Дверь хлопает так резко, что вздрагивают стёкла. Громкий звук рикошетит от стен, отскакивает в голову, раскалывая и без того натянутую, как ржавая проволока, тишину. Он входит в квартиру – шаги тяжёлые, шаркающие, воняет перегаром, чужими духами, потом, какой-то затхлой усталостью, а ещё чем-то, от чего внутри всё сжимается, выворачивает, как от несвежего мяса. Садится за стол, стягивает галстук, морщится, будто что-то не по нему, раздражённо трёт лицо, швыряет ключи так, что они отскакивают и падают на пол. Я молчу. Я всегда молчу в такие моменты. Просто стою у плиты, смотрю в чайник, слушаю, как в трубах журчит вода, как где-то за окном во дворе хлопают детские голоса, как в соседней квартире опять скандал – но чужие крики не такие острые, не такие близкие. Чужие крики – это просто фон. Я знаю, что он сейчас заговорит. Я знаю, что он не просто промолчит, допьёт чай и ляжет спать. Нет, ему нужно выплеснуть что-то из себя, отравить воздух в комнате своими словами, разбавить тишину своим гнильём.
– Ты чё, опять как привидение тут бродишь? – голос низкий, уставший, но в нём уже есть что-то колючее, что-то, что пока ещё прячется за усталостью, но скоро разорвёт её в клочья. – Ждёшь, когда я приду, чтоб потом, блядь, глядеть вот так?
Я не поворачиваюсь. Сжимаю руки в кулаки, ногти впиваются в ладони, но я не сдаюсь, не даю себе сорваться.
– Молчит, сука, – шипит он, цокает языком, хрипло вздыхает. – Как кукла. Ни слова, ни взгляда, ни хера. Ни любить не умеешь, ни рожать.
Что-то внутри меня в этот момент разрывается. Холодный, пропитанный усталостью кокон, в который я себя заворачивала, вдруг начинает трескаться. Я закрываю глаза, выдыхаю, слышу, как сердце начинает стучать быстрее, сильнее. Мне хочется что-то сказать, выплюнуть в ответ, раскрошить это пространство, набитое его голосом, его запахами, его присутствием. И я не выдерживаю.
– Может, это не во мне проблема, а в тебе?
Тишина.
Она тянется не дольше секунды, но эта секунда холодная, длинная, как лезвие ножа.
Я не успеваю увернуться.
Он хватает меня за плечи, резко, с силой, шатает, и в глазах его не просто злость, а что-то бездонное, чёрное, дикое, тёмное, неуправляемое, что-то, что мне уже знакомо, что-то, что уже оставляло следы на моём теле, что-то, что, кажется, ждёт любого удобного момента, чтобы снова прорваться наружу.
– Повтори, – рычит он, дышит прямо в лицо, а от него несёт этим вонючим коньяком, этой чужой бабой, этой его гребаной жизнью, в которой нет меня. – Повтори, тварь.
И я повторяю. Потому что уже не боюсь. Потому что я, кажется, уже мертва внутри.
– Может, это не во мне проблема, а в тебе.
Удар.
Всё гремит, мир накреняется, что-то резко вспыхивает во мне болью, горячей, тупой, сверлящей, пронзающей. В висках гудит, в ушах стоит звон, а перед глазами чёрные пятна. Щека горит, по коже пробегает что-то колкое, жаркое, и я не сразу понимаю, что это не просто боль – это его пальцы, его тяжёлая, горячая рука, которую он не сдержал.
Я падаю.
Успеваю ухватиться за край стола, но он скользкий, руки дрожат, ноги подкашиваются. Пол кажется слишком твёрдым, слишком холодным. Я чувствую, как начинает надуваться что-то под глазом, чувствую, как кожа распухает, как пульсирует боль в голове.
Сверху он стоит и смотрит.
В этом взгляде нет сожаления.
– Ты сама меня доводишь, – цедит он сквозь зубы, выдыхает, отворачивается, вынимает сигарету, чиркает зажигалкой, как будто ничего не случилось, как будто это я во всём виновата.
Я сжимаю пальцы в кулак.
Я не плачу.
Я больше никогда не буду плакать.
Солнце бьет прямо в глаза, слишком яркое, слишком жесткое, как будто высвечивает на мне все, что я так отчаянно пыталась скрыть. Под веками пульсирует боль, виски стянуты тугой проволокой, в ушах гудит, как после сильного удара – отголоски вчерашнего вечера. Я намазала лицо этим проклятым тональным кремом «Балет», густым, жирным, с запахом прогорклого масла, размазала его по коже, замазывая синяк, растушевывала пальцами, пока он не стал чуть бледнее, пока не перестал так бросаться в глаза. Но я-то знаю, что он там. Я чувствую его под кожей. Он тянет, саднит, горит.
Я иду медленно, не спеша, но не потому что хочу наслаждаться воздухом – просто внутри пусто. Просто если остановиться, я начну думать, а мне это сейчас не нужно. Я двигаюсь, как автомат, шаг за шагом, механически, будто натянутая на невидимые нитки, будто кто-то другой, не я, шагает по этому разбитому асфальту, проходит мимо облезлых пятиэтажек, мимо припаркованных «Жигулей», мимо лавок, где всегда сидят бабки и перетирают свою спертую, липкую правду о мире.
И тут я замечаю его.
Не сразу, нет. Сначала он просто пятно на фоне города, обычная фигура среди серого, привычного, будто случайный прохожий, который не должен мне быть интересен. Но потом взгляд цепляется, скользит, задерживается.
Пацан. Молодой. Гораздо младше меня. Но не такой, как все.
Высокий, крепкий, но не как эти набухшие от самодельного кача. Нет. Он другой. В нем есть что-то хищное, что-то натянутое, как струна, что-то дикое, необузданное, но не бездумное. Он двигается резко, но в этих движениях есть какая-то небрежность, уверенность, словно он всегда знает, что делает, словно этот город ему принадлежит.
Он стоит у дороги, закинув руки в карманы, сигарета в зубах, дым стелется между губ. Говорит что-то своим приятелям, лениво, не спеша, скользит взглядом по улице, как будто просто отмечает для себя, что происходит вокруг, но в этом взгляде нет пустоты, нет безразличия. Он контролирует пространство. Это чувствуется.
Легкая ухмылка на губах, наглая, дерзкая, привычная, как будто он так и родился – с этим выражением, с этой тенью насмешки в глазах, с этой полуулыбкой, которая одинаково может быть и обманчивой, и настоящей.
Я ловлю себя на том, что смотрю на него слишком долго.
И тут же отворачиваюсь, ускоряю шаг, потому что чувствую, как внутри что-то холодное сжимается.
Потому что это неправильно.
Потому что он слишком молодой, слишком пацан.
Потому что мне нельзя.
Но почему тогда сердце глухо стучит в груди?
Я замечаю его слишком поздно. Или, может, просто не хочу замечать. Делаю вид, что иду, что думаю о своем, что не чувствую, как он смотрит. Но я чувствую. Этот взгляд. Ленивый, наглый, без заискивания.
В другом городе знали, чья я жена. Там бы никто не посмел. Там бы даже в сторону не глянули. Там женщины вроде меня были чем-то вроде территории, помеченной, запрещенной, неприкосновенной. Там, где мы жили раньше, на меня никто не смел поднять взгляд. Все знали Гену. Знали его нрав, его бешеный характер, его жестокость, его ревность, его привычку делать выводы быстро, решения – резко, кулаками махать – молниеносно.
А здесь…
Этот пацан меня не знает.
Он просто видит женщину, которая идет по улице. Женщину, которую можно остановить. Которой можно сказать что-то дерзкое, попробовать заговорить, подкатить.
И он это делает.
Голос ленивый, тягучий, слова с насмешкой, с вызовом, но без злобы. Он улыбается – не доброжелательно, нет. Он улыбается, как уличный хищник, который нащупал интересную добычу, который готов поиграть.
Я останавливаюсь на секунду. Не потому что хочу. Потому что внутри что-то дрожит. Потому что это… странно.
Мне никто не говорил таких слов. Меня никто не пытался остановить. Со мной никто не знакомился вот так, прямо, нагло, с ухмылкой на губах.
Он ждет.
Он уверен.
И мне хочется выровнять дыхание, хочется просто пройти мимо, но я не могу.
Поэтому я бью. Не кулаком, нет.
Словом.
Резко. Жестко. Как хлесткий удар плетью.
– Отвали.
Я смотрю ему прямо в глаза. Холодно. Без улыбки. Без намека на интерес.
И вижу, как что-то в его взгляде на секунду трескается.
Как он не ожидал.
Как он не привык.
Но он быстро берет себя в руки, ухмыляется шире, даже зубами скалится.
Но я уже иду дальше.
Не оборачиваюсь.
Не позволяю себе обернуться.
Потому что внутри… внутри что-то не так.
Потому что я впервые за долгое время чувствую, как горит лицо.
Потому что этот пацан – молодой, дерзкий, красивый – смутил меня.
А такого быть не должно.
Что-то в нем… цепляет. Не лицо, нет, не эта слишком правильная, резкая красота, не дерзкий взгляд, не наглая ухмылка, которой он будто провоцирует этот мир, не движения – легкие, раскованные, как у человека, который чувствует себя хозяином в любой дыре. Что-то другое. Незнакомое, необъяснимое. Что-то внутри дрожит, тонко, едва уловимо, как легкое напряжение в пальцах, как пульсирующая струна под кожей.
Глупость, конечно. Что за бред? Он же пацан, малолетка. Босоногий щенок, который только учится скалиться, учится бросать вызов, учится быть мужчиной среди этих улиц, где слабых ломают, где смелых убивают, где таких, как он, либо растаптывают, либо делают из них чудовищ. Я же вижу это сразу. Вижу в каждом его движении. Вижу в этих плечах, которые еще не пропитаны тяжестью жизни, но уже держат вес улицы. Вижу в том, как он смотрит – изучающе, с вызовом, с легким, почти ленивым интересом.
Я отворачиваюсь, ускоряю шаг, потому что знаю, что нельзя. Знаю, что ничего из этого не выйдет, что не должно выходить, что мне вообще не стоило останавливаться даже на секунду, не стоило ловить его взгляд, не стоило чувствовать, как где-то под ребрами зарождается странное тепло, не нужное, чужое, неуместное.
Но странное чувство остается.
А потом он сидит в моем классе на уроке русской литературы. Я забыла сказать, что я учительница старших классов.
Стою у доски, пишу фамилию мелом, поворачиваюсь – и сталкиваюсь с ним взглядом.
Мир на секунду замирает.
Он узнает меня сразу. Конечно, узнает. Я вижу это в его глазах, в том, как приподнимается уголок губ, как мелькает веселая искра в зрачках. Он ухмыляется. Широко, дерзко, даже не удивленно. Будто все так и должно быть. Будто судьба ему подкинула нечто смешное, интересное, увлекательное.
А я смотрю на него – на него, пацана с района, того, кто живет в мире жестокости, кто знает, как бить, как убегать, как ржать в лицо ментам и плевать на порядки. Он сидит за последней партой, вразвалочку, лениво закинув руки за голову, глядит на меня с тем самым прищуром, который сводит женщин с ума.
Внутри что-то обрывается.
Разочарование. Конечно. А что я вообще ожидала? Какого черта?
Но почему тогда в груди так гулко, так странно, так шумно стучит сердце?
Если не сложно, добавьте пожалуйста книгу в библиотеку, чтобы получать уведомления о выходе новых глав, и поставьте звездочку)))
Глава 6
Леха
Сидим на капоте старой «Волги», как на троне – ржавой, поцарапанной, с вмятиной на боку, будто и она с нами прошла все драки. Жопы мерзнут, но никому не влом. Воздух сырой, как из подвала, пахнет мазутом и чем-то тухлым, будто сам город сдох, но еще шевелится. Шурка дымит, смотрит вдаль, в глазах эта его тишина, когда мысли роятся, как осы. Рыжий чешет затылок, жует жвачку и бурчит, не затыкаясь.
– Я тебе говорю, если бы я кирпичом не шарахнул – она бы сирену врубила. А так – раз, стекло в хлам, она орет, а мы уже все с полки в сумку.
Костян фыркает, чиркает «Зиппо», наконец поджигает, затягивается, и сквозь дым:
– Да пошли они. Надо к «Северным» на разбор идти. Хули они думали, если на нашу точку полезли? Давайте по беспределу, че мяться?
Я молчу. Сижу, смотрю вперед. Мимо проезжает старый «Москвич», шины по лужам – шшш – как будто кто-то шепчет. В груди будто кто-то пальцами нащупывает сердце и сжимает.
– Гром… ты че молчишь?
Рыжий смеется.
– Он думает, как их зарыть и чтоб никто не нашел.
Я хмыкаю.
– Думаю, как сделать так, чтоб они сами себя зарыли.
И тут – вижу. Вдали. На повороте. Тени. Сперва просто силуэты – как будто фонарь глючит, и воздух плывет. Потом вырисовываются – один идет, как павлин, плечами играет, другой – с рукой в кармане, третий волочит ногу, подбитый. Мой, блядь, автограф.
Я медленно соскальзываю с капота.
– Ну вот и сказочке конец, – говорю. – Сейчас будет «Добрый вечер».
Костян уже трет кулаки.
– Они че, совсем ебнулись? Прямо к нам?
Шурка бросает коротко:
– Значит, хотят красиво лечь.
Рыжий выдыхает дым в сторону и ухмыляется:
– А я только покурить сел. Вот же любят парни поиграть в «Кто тупее».
Я смотрю на этих троих, что идут к нам, и у меня внутри все становится прозрачным, как лед. Ни страха, ни злости – только ожидание. Спокойное, ровное. Сейчас мы либо их, либо они нас. И похрен, кто прав. Главное – кто жив.
Они идут, как будто не на смерть, а на прогулку. Пятеро, плечо к плечу, в трениках и кожанках, с цепями на шеях, с ухмылками на лицах, будто кино снимают про себя. «Северные». Я знаю каждого в лицо. Кто где живет, с кем водится, кто когда из «обезьянника» вылез. Главный у них – Толян, кабан здоровый, на год старше, кулаки как кирпичи, башка, правда, набита опилками, но для драки мозги и не нужны. За ним та же шайка, что всегда – шестеро лошков, которые ржут громче всех, когда он шутит, и первыми бегут, когда жареным пахнет. Но сегодня они идут уверенно, четко, как на репетиции, будто знают: им никто не скажет «стой». Будто район их. Будто они здесь хозяева. Идут через двор, будто по ковру, не ссут, не зыркают, просто жрут глазами все вокруг. А я стою и не двигаюсь. Смотрю. Прищуриваюсь. Как в прицел. Мне не надо орать, бежать, махать руками. Я смотрю, как охотник смотрит на кабана – с холодной головой и руками, которые знают, когда нажать. Шурка рядом уже напрягся, носом поводил, как зверь. Рыжий зашел сзади, как тень. Костян – тот щас, наверное, считает: «если первому двинуть – сколько успеем уложить, прежде чем копы приедут». Толян подходит ближе, встает напротив, в двух шагах. Щелкает шеей, ухмыляется, показывает зубы, как будто его тут кто-то ждал и он пришел с предъявой.
– Че, Зареченские, решили, что короли района? – говорит он и тянет это «короли», как будто оно ему смешно.
Я ничего. Молчу.
Он ждет, а потом добавляет, кивая на нас:
– На лавках свои яйца развесили, думают, крутые.
Шурка первый выходит вперед. Без пафоса, без понтов, но в голосе уже гвозди.
– Ты, блядь, к чему клонишь, а? – выдыхает он и смотрит прямо, в упор.
В этот момент воздух становится тяжелее. Как будто кто-то сверху налил в небо свинца. Все гудит, как перед грозой. Я не шевелюсь. У меня внутри все спокойно, как у удава перед броском. Потому что я знаю: сейчас еще три слова – и кто-то ляжет. И если начнется, я пойду первым. Не потому что хочу. Потому что должен. Потому что нас тут четыре, а их пятеро с Толиком, и никто отсюда не уйдет без синяка под глазом, без крови на кроссах. И, может, я потом буду вытирать руки о спортивки и думать, стоило ли оно того. Но сейчас – все, что я чувствую, это как под кожей горит эта злость. Не тупая, не бешеная. А та, что собирается с детства, когда на тебя давят, когда ты живешь в дерьме, когда каждый твой шаг – это драка. Это не злость. Это жизнь. Это район. Это мы.
Я поднимаюсь не спеша, будто потягиваюсь после сна, будто вся эта напряженка – не мне, не про меня, а просто фон, как дрожь в проводах. Пепел с пальцев слетается на кроссы, стряхиваю ладонью, провожу по бедру, как будто стереть хочется все это, всю грязь, всю память, весь воздух, натянутый, как кишка перед разрывом. Подхожу к Толяку вплотную, встаю так, что между нами не втиснешь ни звук, ни дыхание, ни сомнение. Он не двигается, но я вижу, как у него дергается веко. Жмурится, сука, чуть-чуть, как от света, как от ветра, но я-то знаю – это не свет. Это я. Он не отходит, потому что за спиной шестерки, потому что надо держать фасон, потому что если сейчас отступит – все, конец, его сожрут свои же, пацаны не простят. Но и шагнуть не может. И я вижу, как у него внутри все мямлит, как в горле ком, как разум ищет выход – не проиграть, но и не получить по морде. Тишина такая, что слышно, как Рыжий позади глотает воздух. Все смотрят, ждут, будто время застыло, будто мир встал на паузу. Все решается в этот момент – кто первый, кто упадет, кто потом будет лежать на асфальте и слушать, как кровь стекает по шее. Я не ору, не быкую, не кривлюсь. Я просто говорю. Спокойно, холодно, с таким тоном, от которого даже металл сжимается.
– Или ты сейчас съебываешь, или мы тут щас поглядим, кто первый пол вылижет.
Он хмыкает. Показушно. С этой своей фирменной «а-че-ты-возомнил» ухмылкой, как будто в карты выиграл, а не на мину наступил. Бровью дергает, глаза косые, щас бы что-то ляпнуть, да язык пересох. Он чешет затылок, делает шаг назад. Один. Такой «незаметный». Мол, просто встал поудобнее. Ага, щас. Все видели. Все поняли. Устал, блядь.
– Ладно, Гром, – говорит, тон такой, как будто одолжение делает, – живи пока.
Я чуть склонил башку, ухмыльнулся, сигу за ухо поправил.
– Пока – это ты бабе своей скажи, когда в хату не вернешься. А тут либо живут, либо лежат. Без промежутков.
Он сжал челюсть, губы побелели, но молчит. Пацаны его тоже все поняли. Отступили. Идут назад – не бегом, но с тем самым хрустом в спинах, когда понял, что проебал, но делаешь вид, что так и было задумано. А мы остались. Мы стоим. Мы тут. Как были. Как будем. Зареченские.
Сижу на подоконнике, как будто ни к чему не привязан, как будто просто вечер, просто сигарета между пальцами, просто школа позади, и можно хоть немного побыть в тишине, не слушать Рыжего, не сдерживать Шурку, не думать про драки, разборки, бабки и районы. Кручу сигу, не закуриваю – просто кручу. Как будто в ней все мои мысли, вся злость, вся непонятная дрожь внутри, которой я не даю имени. Воздух сырой, пахнет битумом и листвой, фонари на улице светят тускло, как будто ленятся, как будто устали освещать этот город, где никто ничего не хочет видеть. Я почти отключился, почти ушел в себя, как вдруг – движение. Вижу ее. И сразу будто ток в позвоночник. Катя. Идет к машине, шаг ровный, плечи ровные, но в этом равновесии слишком много натянутости. Как будто она держится не потому, что уверена, а потому что иначе сломается. На ней пальто, светлое, струится за ней, как вода по стеклу, волосы собраны, губы сжаты. И все бы ничего, все бы, может, и прошло мимо – мало ли кто куда идет – если бы не он.
Мужик у машины. Высокий, плотный, с осанкой, как у тех, кто привык давить не только взглядом. На нем дорогое пальто, на лице привычка к власти, в пальцах сигарета, которую он держит, как оружие – между двумя пальцами, желтыми, прокуренными до костей, с такими ногтями, что даже время в них забилось.
Я смотрю, и у меня внутри что-то сжимается. Глаза узкие, челюсть медленно сводит, как будто сжимаю не зубы – сжимаю себя всего, чтоб не сорваться. Он хватает ее за локоть. Не ласково. Не «милая, пойдем». А резко, как за поводок. Она вздрагивает, напрягается, плечи уходят вверх, будто хочет спрятаться, исчезнуть, провалиться. А он что-то говорит. Я не слышу. Но вижу, как она отвернула лицо, как будто слова – это плевки. Вижу, как она сжалась. Как на секунду стала меньше. И это – невыносимо. Я весь обливаюсь этой внутренней черной тенью, как будто внутри нарастает тьма, густая, вязкая, как мазут. Хочется подойти, врезать ему прямо в челюсть, сломать эти пальцы, выдавить этот его взгляд сапогом. Но я сижу. Курю воздух. И только пальцы дрожат. И глаза темнеют. Потому что сейчас я понял: это не просто «понравилась». Это не просто «красивая баба». Это мое. Даже если она об этом еще не знает.
Катя садится в машину, тихо, без звука, как будто боится лишним движением вызвать бурю, как будто и дверь захлопывает так, чтобы металл не выдал ее боль. Но я слышу. Мне этот хлопок, как выстрел, отдает в груди. Щелчок закрывающейся двери – и будто что-то во мне тоже захлопнулось, защелкнулось, заперлось. Она села рядом с ним, рядом с тем, кто только что держал ее за руку так, будто она вещь. Кто смотрел на нее не как на женщину, а как на собственность. И я, сука, стою в тени, руки в карманах, пальцы сводит от злости, ногти врезались в ладони, зубы стискиваю так, что челюсть хрустит, а все равно стою. И не могу отвести взгляд. Как будто ее свет проходит сквозь стекло машины и цепляется за мою кожу, зашивается под ребрами, оставляет ожоги внутри, а я не могу даже выдохнуть. И тут подходит Рыжий. Скрип ботинок, дыхание, сигаретный запах.
– Че встал, привидение увидел? – фыркает, голос у него веселый, ни капли понимания.
Я поворачиваюсь резко, глаза, наверное, как лед.
– Знаешь, кто ее муж? – глотаю слова, но голос все равно выходит с нажимом, глухо, как оттуда, откуда у меня злость берется.
Рыжий цокает языком, будто пробует на вкус, чешет затылок.
– Кто? – говорит, но уже не так весело. Уже в голосе что-то стянулось, понял, что не до шуток.
А я молчу. Потому что не могу сказать. Потому что если скажу, если выговорю – это станет реальным. Это уже не просто баба с книжками и серыми глазами, это не просто училка с голосом, который цепляет под кожу. Это женщина, которую я хочу вытащить из грязи. И неважно, кто ее туда засунул. Важно – кто ее вытащит. И я, сука, не отойду. Даже если весь мир скажет, что нельзя.
* * *
Я ждал. Под шершавой стеной школы, в тени, где фонарь не добивает, где воздух пахнет мокрой штукатуркой и детским страхом, оставшимся от дневного шума. Удирал от своих, как от комаров, что зудят над ухом – «куда пошел, Гром?», «дело есть, не пизди», – а мне не до них. Мне она нужна. Не по приколу, не на спор, не чтоб галочку поставить. Мне надо знать. Кто она, откуда у нее в голосе такой холод, и почему глаза у нее такие, будто она все уже видела – и любовь, и предательство, и смерть. Шел туда, как будто меня магнитом тянуло, как будто я сам себе не принадлежал, как будто только возле нее все в голове становилось четче, ярче, понятнее. И ждал. Тупо. Сигу крутил между пальцами, как нож – не чтобы курить, а чтоб не дрожать.
И вот – она.
Вышла из школьных дверей, как будто проскользнула, не ступила, а вылилась в этот вечер, тихая, быстрая, вся в себе. Пальто прижато к груди, шаги быстрые, голова опущена. Идет, как будто боится, что за ней следят. А я и есть тот, кто следит. Только не для зла. Для правды. Для того, чтобы понять, почему внутри у меня с ней все горит. Я выхожу из тени, голос низкий, хриплый, с нажимом, будто не «эй» сказал, а толкнул.
– Эй.
Она вздрагивает, будто ударил ее током, взгляд – испуганный, злой, но не удивленный. Она не останавливается. Делает вид, что не услышала. Или услышала, но не хочет слышать. Ускоряется. А у меня внутри все поднимается, как волна. Я не хочу пугать. Но и уйти не могу. Потому что если сейчас промолчу, если отпущу – все. Конец. Я не прощу себе. Не отпущу. Я должен узнать, что там у нее за боль в глазах, и кто ее туда запустил. И почему мне так невыносимо, что она уходит. Не ко мне. Не туда. Не так.
Она идет быстро, как будто убегает, хотя никто за ней не гонится. Только я. Не ногами – глазами, дыханием, этой своей дурной тишиной внутри, которая с каждым шагом ее становится громче. Я догоняю, не навязчиво, не нагло, просто рядом, как тень, как вопрос, который она не хочет слышать, но все равно слышит.
– Ты за мной следишь? – ее голос ровный, отточенный, но внутри уже дрожит. Я это чувствую, я это вижу. Она держит осанку, как будто на сцене, но глаза выдают – в них страх, не панический, а тот, что живет давно, как сосед за стенкой, с которым не здороваешься, но слышишь каждую ночь.
– Не, просто решил проверить, жива ли ты, – отвечаю тихо, без нажима, но слова мои летят, как ножи, потому что знаю, что ей сейчас не до шуток, и не до меня.
Она молчит. Губы сжаты, взгляд уходит в сторону. Но я замечаю, как на секунду они дрогнули. Совсем чуть-чуть, как будто сердце внутри сорвалось на шаг, а потом снова сделало вид, что все под контролем.
Я делаю еще шаг ближе. Не для давления – для правды.
– Этот тип – твой муж?
Она резко поднимает на меня глаза. Резко, будто вскинула голову перед ударом. Глаза серые, холодные, как озеро в ноябре. И в этой холодной воде – боль. Старая, застывшая, никому не нужная, как пустая бутылка в подвале. Она смотрит, но не отвечает. Ни словом. Ни жестом. Только тишиной. А я смотрю в эти глаза и понимаю: да, он.
Но хуже – он ее ломает. И если я уйду сейчас, не скажу больше ни слова, не дотронусь, не спрошу – он доломает. До конца. А я… я этого не допущу. Ни за что.
Она делает шаг назад, будто я выстрелил в нее, будто одно мое слово – это выстрел в упор, без предупреждения. Пятка шаркает по бетону, спина почти касается холодной стены, а плечи прижаты так, будто за ней не кирпич, а пропасть, в которую она готова провалиться, лишь бы не я, лишь бы не сейчас. И я не делаю шаг вперед, не хватаю, не спрашиваю, не трясу, хотя внутри все, все кричит, будто пожар в грудной клетке, будто что-то живое вырывается наружу и орет: «Не уходи! Не молчи! Скажи хоть что-нибудь!» Но я стою. Я смотрю ей в глаза – а там столько боли, столько вины, которую она сама себе повесила на шею, будто крест, будто кандалы, будто она виновата в том, что его кулак тяжелее любви. Я медленно качаю головой, не осуждая, не угрожая, а просто принимая.
– Я понял.
Голос выходит глухо, будто сквозь бетон, будто это не я сказал, а кто-то во мне, тот, кто уже давно не верит в чудеса. Она отворачивается резко, как будто я ослепил ее взглядом, и уходит, не бегом, не спеша, но так, как уходят навсегда. И каждый ее шаг по асфальту отзывается в моей голове, как гвоздь по стеклу, как последняя затяжка перед отсроченным приговором. Я не двигаюсь. Стою. Сигарета догорает в пальцах, обжигает кожу, но я не шевелюсь, потому что боль снаружи – ничто, пустяк, по сравнению с тем, что происходит внутри. А внутри все к черту. Все переворачивается. Как будто мир, который я хоть как-то держал на своих кулаках, на своей злости, на своей силе – вдруг треснул. И я остался там, в этой трещине. Один.
