Текст книги "Пацанская любовь. Зареченские (СИ)"

Автор книги: Ульяна Соболева

Соавторы: Мелания Соболева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

Глава 3

Шурка

От автора…

Шурка – пацан с правильной ухмылкой и холодным прищуром. Красивый, но не сладенький, не этот ваш модельный подиум, а уличный, настоящий. Скулы резкие, нос чуть кривой – может, когда-то в драке получил, может, так и было с рождения. Губы тонкие, но улыбка широкая, дерзкая, как будто он все время знает какую-то шутку, о которой остальные даже не догадываются.

Стрижка почти под ноль, так, чтобы машинкой, ровно, без понтов. Волосы русые, может, светлее, чем у остальных, может, с каким-то теплым отливом, но никто никогда этого не замечает – потому что видят только кепку.

Кепка у него черная, с козырьком чуть приподнятым вверх. Всегда на голове. Идет дождь – кепка. Жара – кепка. Зима – кепка, только под нее уже натянута вязаная черная шапка. Пацанский стиль, без вопросов.

На нем костюм «Пума» – не этот ваш новодельный, а настоящий, тот самый, с полосками, который на базарах брали, если хоть какие-то деньги водились. Куртка на молнии, под ней майка, небрежно торчащая из-под воротника. Штаны широкие, на кедах, где шнурки связаны так, чтобы не развязывались даже в драке.

На пальце перстень, не массивный, но цепляющий взгляд. Может, остался от деда, может, подарок от кого-то, может, он просто решил, что так надо.

Сигарета в пальцах, всегда чуть сжатая в уголке губ, всегда дымит, всегда этот запах табака вокруг него.

Шурка двигается плавно, чуть расхлябанно, но это только со стороны так кажется. На самом деле каждый его шаг выверен. Он идет так, как будто этот город ему должен.

В глазах насмешка, во всем остальном – холод.

Леха – зверь.

А Шурка – тот, кто умеет приручать зверей.

* * *

Я захожу в подъезд, шевелю языком жвачку, давлюсь усталостью. День долгий, грязный, забитый чужими голосами, сигарным дымом, Лениными ухмылками и пацанским смехом. Ноги ватные, в животе урчит так, будто там чертова шарманка, а в карманах только мелочь, да и та на сиги.

Пахнет плесенью. Мочой. Каким-то дешевым варевом, что варят бабки на первом этаже. Лифт опять не работает, поэтому топаю пешком, считываю ступени, как идиот, отвлекаю себя, чтобы не думать, что сейчас будет за дверью.

Подхожу к своей хате.

Ручка в скотче, дверь ободранная, вся в вмятинах – батя не раз по ней кулачищем ебашил, когда в заворот заходил. Ключи в кармане греются, но мне и так ясно – не заперто. И правда. Тяну за ручку – дверь скрипит, открывается.

Запах сразу бьет в нос. Спиртяга, перегар, старый диван, на который кто-то когда-то пролил борщ и не потрудился вытереть. В этой вонючей смеси я уже давно могу отличить каждую нотку: водка «Столичная» – главная симфония, дешевые папиросы – легкий акцент, а еще там есть прокисший пот и жалость.

Батя, мать его.

Он валяется на полу, возле дивана, под ногами разбросаны пустые бутылки, пепел растерт по линолеуму. В носу кольнуло что-то – то ли злость, то ли жалость, то ли я просто так привык.

– Ебаный в рот… – выдыхаю, прохожу мимо, заглядываю на кухню.

Холодильник открываю ногой – пусто. Пара яиц в боковой полке, баночка горчицы, водка. Хлеб зачерствел в углу. Кое-как осаживаю урчание в животе, разворачиваюсь.

– Батя, вставай, блядь, – бормочу, наклоняюсь к нему, хватаю за плечо.

Он что-то мычит, дышит перегаром так, что у меня аж зрачки расширяются.

– Ну еб твою мать… – цежу сквозь зубы, ставлю его на колени, подхватываю под мышки.

Тяжелый, сука, как чугунный котел. Вонючий, как мусорка за гастрономом.

– Шурка… сынок… – лепечет, бормочет, цепляется за меня, вжимается носом в плечо. – Прости меня… я опять… я…

Я закатываю глаза, тащу его к дивану, а он что-то там дальше бубнит, слюнявит мне футболку, как пьяная баба в кабаке.

– Ну хватит уже, блядь, – шепчу, бросаю его на диван, чуть не оступаюсь сам.

Он ворочается, за что-то цепляется, опять мычит, губы трясутся.

– Ты ж, сынок, ты ж лучший у меня… я… я же тебя люблю… прости меня…

Смотрю на него. Пьяное, покрасневшее лицо, в уголках глаз слезы. Жалкий. Настолько жалкий, что хочется взять и разнести этот гребаный диван, чтоб под ним земля вздрогнула.

– Да спи ты уже, – бросаю, отхожу, тру лоб.

Иду на кухню.

Спиртное из холодильника достаю.

Смотрю на бутылку.

Белая этикетка, темная жидкость внутри.

Я даже не думаю. Просто откручиваю пробку и выливаю все это говно в раковину.

Слышно, как в стояке булькает, как тараканы по столу шуршат.

Я выдыхаю.

Сажусь на табурет, хлопаю ладонями по коленям, смотрю перед собой.

Голова гудит, внутри пусто, хочется есть, хочется спать, хочется сдохнуть, но не сейчас.

Достаю сигарету, щелкаю зажигалкой.

Делаю затяжку.

Горький дым заходит внутрь, скребется по легким, но меня это даже радует.

Слышу, как за стенкой орут соседи.

Женский визг.

Мужской рык.

Грохот мебели.

Жизнь, сука.

Такая, какая она есть.

Сижу, курю. Пепел осыпается на стол, а я даже не стряхиваю. Просто смотрю в одну точку, в облупившуюся стену, где когда-то висели часы. Теперь там тень, грязный квадрат на фоне желтых разводов и следов от тараканов.

За стенкой крики. Женщина визжит, потом глухой удар – будто кто-то кулаком в шкаф саданул. Или в лицо.

Мужик орет:

– Тебе сколько раз говорить, дура? Я тебя из говна достал, а ты мне тут мозги делаешь?!

Все как обычно.

Грохот. Посуда бьется, звук падающего тела.

Мне похуй.

Я слышал это столько раз, что уши уже не реагируют. Это как дождь за окном – идет и идет. Льет, шумит, но ты не промокаешь, если стоишь под крышей.

Тяну еще одну затяжку, глубже. Дым заполняет легкие, теплый, терпкий, как будто скребет внутри.

Стук за стенкой прекращается.

Значит, либо утихомирились, либо соседка в отключке.

Равномерное урчание в животе напоминает, что жрать-то хочется. Встаю, открываю холодильник еще раз, будто за пару минут там вдруг появилось хоть что-то путное.

Нет. Все тот же засохший хлеб, банка горчицы и два яйца, что валяются в углу, как будто сами в себя поверили.

– Ну заебись, – шепчу себе под нос, захлопываю дверцу.

Лезу в карман, пересчитываю мелочь. На пару булок хватит. Может, еще на самый дешевый сырок.

Смотрю на кухню. Половина обоев отклеилась, угол возле раковины черный от плесени, тараканы бегают парами, как будто у них тут романтический вечер.

– Вам бы еще свечки, да музыку, уроды, – бурчу себе под нос.

Батя за дверью всхрапывает, потом что-то бормочет во сне. Пьяные бредни, жалкие, как и он сам.

Я помню его другим.

Мне лет шесть было, он меня на плечах носил. Мы тогда жили еще в другой квартире, не такой убитой. Я маленький, щуплый, смеюсь, а он идет по двору, держит меня за ноги и орет:

– Шурка! Ты у меня самый сильный, понял?!

И я смеюсь, радуюсь, потому что отец большой, потому что он меня любит, потому что я его герой.

Теперь я его тащу на себе, только не на плечах, а к дивану, пьяного, сопливого, жалкого.

Я смотрю на бутылку в раковине, на остатки водки, стекающей в слив.

Закрываю кран.

Выдыхаю.

Тушу сигарету о полную пепельницу, встаю, натягиваю куртку.

Пора выходить.

Выхожу из кухни, снова заглядываю в комнату. Батя развалился на диване, на спине, одной рукой обнимает себя за грудь, будто ему холодно. Храпит тяжело, с присвистом, как сломанный мотор, что вот-вот заглохнет.

Смотрю на него.

Когда-то он был другим. Когда-то я в него верил.

– Ну и какого ты в могилу летишь, а, старый? – шепчу, прислонившись к косяку. – Думаешь, прощать тебя можно бесконечно?

Он в ответ только сопит, ворочается, губами что-то шевелит. Я даже не хочу знать, что он там несет.

Достаю сигарету, щелкаю зажигалкой, делаю затяжку. Горло перехватывает от дыма.

Слышу, как за окном гавкают собаки, как визжит тормозами какой-то «Москвич», как по подъезду топает кто-то тяжелый, возможно, наш сосед с пятого этажа, вечный дебошир и алкаш.

Квартира давит.

Тут все давит.

Шкаф – старый, кривой, с облезлой дверцей. Диван – потертый, воняющий пылью и перегаром. Обои – серые, с разводами, скрученные в углу, как старая бумага.

Я вырос в этом, я живу в этом, я, сука, дышу этим дерьмом.

Только вот дышать все труднее.

Мелочь в кармане звенит, напоминает, что я сюда больше не хочу возвращаться. По крайней мере, в ближайшие пару часов.

Выдыхаю дым, тушу окурок об стену, нахожу спортивку, натягиваю ее, застегиваю молнию.

Нахуй эту квартиру.

Нахуй эту жизнь.

Мне надо на воздух.

На улицу

В подъезде темно, лампочка на третьем этаже перегорела месяц назад, и никому нет дела. Воняет кошками, мочой, пылью, затхлостью.

Спускаюсь вниз, слышу, как кто-то орет в соседней квартире. Тот самый сосед-дебошир. Снова что-то не так у него.

– Я, блядь, сказал, сука! – грохот, женский визг.

Мне похер.

Это их жизнь. Это не моя война.

Выбираюсь на улицу.

Вечер. Холодный, темный, воздух пахнет гарью, осенью и чем-то еще металлическим.

Где-то во дворе пацаны собираются в кучку, ржут, курят, пинают консервную банку.

Я щурюсь, вытаскиваю из кармана сигарету, кладу ее на губы, не спеша щелкаю зажигалкой. Скоро бабло на сигареты кончится. Пора что-то замутить.

Ну и где этот гребаный Леха?

Скорее всего, уже тусуется у гаражей с Рыжим, обсуждает что-то важное. Ждут меня. Братаныыыы.

Ну и пусть.

Я делаю затяжку, выпускаю дым через нос.

Мне надо развеяться.

Делаю еще одну затяжку, медленно выпускаю дым. На небе – ни звезды, только мутный серый фон, с которым сливается панелька напротив. Где-то дальше, на улице, слышно, как бабки во дворе матерят шпану, как собаки лают, как из открытого окна на втором этаже орет радио.

Я прикрываю глаза.

И тут вспоминаю ее.

Мать.

Где-то глубоко, в самом темном углу памяти, где уже почти нет места для таких воспоминаний.

Она была красивой. Очень. Не как эти бабищи с рынка, что вечно с волосами, завитыми в химку, в розовых халатах с горчичными пятнами. У нее были тонкие запястья, глаза какие-то… не отсюда. Серые, но не ледяные, как у этой новой училки, а теплые, мягкие, как первый снег, что еще не успел покрыться грязью.

Работала на почте.

Бегала с этими письмами, сжатыми в пальцах, с пачками газет, с мелочью в кармане. А потом… потом встретила одного ублюдка. Богатого, ухоженного, с часами, которые, наверное, стоили дороже нашей квартиры. И исчезла.

Слиняла так, что даже следа не оставила.

Оставила нас вдвоем с батей.

А батя… он сначала молчал. Курил на кухне, пил кофе, смотрел в пустоту. Потом все больше и больше закладывал за воротник, потом уже ни кофе, ни сигареты не спасали, а потом и вовсе пошло по наклонной.

Я не спрашивал, когда он начал пить. Он и сам не помнит. Может, на третий день. Может, на третий месяц. Может, тогда, когда понял, что она не вернется.

Помню, как он однажды сидел ночью на кухне, уже пьяный в усмерть, сжимал в руках ее фотографию. Единственную, что уцелела.

Маленькую, засвеченную, где она еще молодая, с короткой стрижкой, в легком пальто, улыбается, глядя в камеру.

Я тогда проснулся от какого-то шороха, вышел из комнаты, а он сидел, держал этот снимок и шептал что-то, еле-еле слышно.

Я спрятался в тени и просто смотрел.

Смотрел, как мой отец, этот когда-то сильный, мощный, железный человек, сидел в темноте, сжимал в пальцах кусочек бумаги и плакал.

И в тот момент я понял, что все кончено.

Ничего не осталось.

Ни семьи.

Ни дома.

Ни матери.

Только мы двое, в этой вонючей, захлебнувшейся перегаром хрущевке, с тараканами, с пустым холодильником, с криками за стеной и с водкой, которая, похоже, стала единственной, кто батю теперь обнимает по ночам.

Я резко моргаю, отгоняя эти ебаные воспоминания, снова делаю затяжку, выпускаю дым, смотрю в темное небо.

Где, мать твою, Леха?

Мне срочно надо отвлечься.

Потому что если я еще хоть секунду пробуду в этом районе, с этими мыслями, то точно сойду с ума.

Глава 4

Леха

Я прищуриваюсь, ухмыляюсь. Ну-ка, ну-ка. Это что, прикол? Может, меня глючит? Но нет. Все реально. Она кладет сумку на стол, медленно проводит взглядом по классу, будто сразу оценивает всех. Бровь чуть-чуть дернулась, когда ее взгляд натыкается на меня. Только на секунду.

Класс замирает. Рыжий давится смешком, Шурка толкает меня локтем в бок, шипит:

– Гром, ты видел?

Вижу, конечно.

Я ухмыляюсь, медленно вытягиваюсь вперед, чуть склонив голову, скользнул по ней взглядом – с макушки до носков туфель.

– Ну здравствуй, училка.

Она не реагирует. Делает шаг к доске, берет мел, пишет свою фамилию аккуратным ровным почерком.

На доске появляется: «Лебедева Екатерина Сергеевна»

Лебедева, значит. Запомню.

Тишина в классе какая-то странная, натянутая.

Она поворачивается, руки за спиной, взгляд ровный, холодный.

– Добрый день. Я ваш новый учитель литературы. Екатерина Сергеевна.

Голос спокойный, без дрожи. Как будто она не в этом классе, не со мной, не там, где в любом подъезде могут нахуй с ножом встретить.

Я разминаю пальцы, откидываюсь назад, ухмыляюсь.

Думает, что может просто продолжить, как будто ничего не было?

Как будто мы не встречались?

Как будто я не видел ее, не чувствовал ее страх, ее злость, ее раздражение?

Хорошо.

Давай поиграем, Лебедева.

Я сижу, широко раскинувшись на стуле, руки закинул за голову, ноги вытянул вперед, будто мне вообще похуй, но внутри уже начинает закипать что-то черное, медленное, тягучее. Она стоит у доски, ровная, холодная, будто вообще не отсюда, не с этого района, не из этого мира. Сука, как будто бы стеклянная – чистая, гладкая, и никакой грязи на ней не прилипнет. Не споткнется, не дрогнет, не сорвется на крик. Это бесит. Это так бесит, что хочется засмеяться. Хочется посмотреть, сколько продержится, когда ее начнут давить.

Я чуть подаюсь вперед, ухмыляюсь, говорю медленно, почти лениво, будто только что зевнул:

– Че, училка, тебя тут долго мучить будем или сама сбежишь?

Тишина.

В классе воздух сразу меняется, становится плотнее, как будто в него кто-то налил бензин, и достаточно одной искры, чтобы все к хуям вспыхнуло. Рыжий затихает, Шурка медленно разворачивается, прикрывает рот кулаком – будто кашляет, но я знаю, что он ухмыляется. Девки перестают шарить в тетрадях, малые с задних парт вытягивают шеи, всем, сука, интересно, что будет дальше.

Она тоже молчит. Не вздрагивает, не морщится, даже бровь не дергается. Как будто не услышала. Как будто я вообще никто, просто шум, просто ветер, который пролетел мимо.

Но потом, очень медленно, она поворачивает голову, смотрит прямо на меня, и в этих ее серых глазах столько, блядь, пустоты, что у меня внутри все сжимается.

– Долго, Громов, – спокойно говорит она.

И поворачивается обратно к доске.

Я щурюсь, ухмылка исчезает, пальцы сами сжимаются в кулак. Меня никогда в жизни так не игнорировали. Никогда. Обычно люди, когда я говорю, реагируют. Пацаны хохочут, бабам неуютно, малые жмутся, а училки либо начинают визжать, либо делают вид, что не боятся, но у них в глазах всегда мелькает страх.

Но у нее?

Нихуя.

Как будто я не стоял перед ней вчера, не улыбался ей криво, не шел рядом, не шептал ей всякие дерзкие вещи, от которых любая другая бы уже задергалась, а эта просто взяла и ушла, как будто я вообще никто.

И сейчас – та же херня.

Внутри меня что-то резко вспыхивает, горячо, ядовито, сжирая все нахуй.

Ну ладно, Лебедева.

Посмотрим, сколько ты продержишься.

Я выхожу в коридор, щелкаю зажигалкой, прикуриваю. Дым с первого затяга разливается в легких, оседает, забивает все внутри, но не гасит этот ебаный жар, который тлеет, как уголь в мангале. Пальцы чуть дрожат, но не от нервов, от чего-то другого, более мерзкого. От злости. От азарта. От этой суки, которая ведет себя так, будто меня не существует.

Рядом сразу появляются Шурка с Рыжим, как шакалы почуяли что-то интересное. Рыжий с ухмылкой, прищурился, скалится, как всегда, когда чувствует, что пахнет жареным.

– Гром, ты влип, – ржет он, толкает меня в плечо, а я даже не шевелюсь, только щурюсь, медленно выпускаю дым.

Шурка хмурится, сдвигает кепку на затылке, сплевывает в сторону.

– Я хуй знает, что у тебя в башке творится, но эта телка – не наш уровень. И ты, сука, сам это знаешь.

Я ухмыляюсь, качаю головой, даже не глядя на него.

– Какой еще, нахрен, уровень?

– Тебе с себя хватит, не? – Шурка зыркает исподлобья, прикуривает, кивает куда-то в сторону. – Тут своих баб хватает. Они ж в очередь за тобой выстраиваются, аж соплями давятся, чтобы ты хоть глянул. А ты на эту, сука, косишься.

Рыжий опять ржет, но тише, уже по-другому, как будто что-то понял.

– Он не косится, Шур. Ему, сука, зацепило. – Рыжий скалится, кивает мне. – Да, Гром?

Я делаю долгую затяжку, смотрю на огонек сигареты, чувствую, как внутри что-то сжимается.

– Она мне интересна.

Шурка мотает головой, медленно выпускает дым, смотрит на меня так, будто я конкретно поехал.

– Ну-ну, – говорит он, сквозь зубы, тихо, медленно.

И в этом "ну-ну" столько смысла, что даже Рыжий замолкает.

Потому что мы все знаем, чем заканчиваются такие вещи.

Но мне похуй.

Я Громов.

Я привык брать то, что хочу.

И эта училка…

Она будет моей.

Я стою у гаражей, курю, слушаю, как Шурка с Рыжим травят какую-то байку, но в башке пусто, мысли скачут не туда, не к их ржачу, не к планам на вечер, не к намеченной встрече с Зареченскими. В голове только она. Эта сука. Холодная, ровная, непроницаемая, как стекло, которое хрен разобьешь с первого удара. Она смотрела на меня в классе так, будто я воздух. И теперь я не могу выбросить ее из головы, как занозу, которая засела под кожу и зудит.

Рыжий толкает меня локтем, что-то говорит, но я не слышу, я уже замечаю ее. Стоит на остановке, руки сложены перед собой, спина прямая, как струна. Черная юбка чуть шевелится от ветра, волосы убраны, взгляд устремлен в никуда. Она не смотрит по сторонам, не ловит на себе взгляды, не щурится, не напрягается, просто стоит, будто это ее мир, будто вокруг пустота. Будто это место ей принадлежит, а не она ему.

Я делаю затяжку, смотрю на нее сквозь дым, опускаю взгляд чуть ниже – щиколотки, тонкие, как у фарфоровой куклы, тонкие пальцы, которые сжимают ремешок сумки. Все в ней выдает чужака. Не отсюда, не наша, не та, кто задержится. Я знаю таких. Они приходят, а потом уходят, уносят свою чистоту, забирают свой запах дорогих духов, исчезают, и все остается, как было. Только меня это не устраивает.

Я выкидываю окурок, раздавливаю носком, сую руки в карманы и медленно иду вперед. Не спеша, будто мне вообще похер. Просто иду, просто прохожу мимо. Не свищу ей, не роняю громких слов, не бросаю фразы, которые обычно работают на местных девках. Просто иду, чувствуя ее в поле зрения, чувствуя, как все внутри медленно загорается.

Она не двигается, только подбородок чуть приподнимается, а пальцы чуть сильнее сжимают ремешок. Она меня чувствует. Я это знаю.

Прохожу мимо, будто не замечаю, но боковым зрением вижу, как она чуть-чуть поворачивает голову, почти незаметно, едва-едва. И не смотрит. Специально. Делает вид, что ей неинтересно.

Я ухмыляюсь, выдыхаю, шепчу себе под нос, едва слышно, почти беззвучно, но с такой уверенностью, что это уже не вопрос.

– Будем играть, да?

И мне даже нравится, что она еще не понимает, что уже проиграла.

Я иду за ней молча, бесшумно, как тень, без лишних движений, без резких поворотов, без этих тупых фокусов, которые делают в фильмах, когда герои шарахаются за углы и торчат из-за стен, как долбоебы. Мне этого не надо. Я просто держу дистанцию, иду сзади, наблюдаю, дышу ровно. Она даже не подозревает. Ну или делает вид.

Катя идет уверенно, без суеты, не оглядывается, но плечи чуть напряжены, как будто чувствует, как воздух сзади сгустился. Мне нравится ее походка – неторопливая, легкая, но четкая, без этих суетливых, мелких шагов. Она двигается, как человек, который привык, что вокруг порядок, что за ней нет опасности, что мир – ровный, выверенный, понятный. Забавно. Потому что в моем мире таких понятий нет.

Я слежу за ней, смотрю, как она поворачивает за угол, как пересекает двор, как подходит к дому. Поднимает глаза, ловит что-то взглядом на последних этажах, прищуривается. Потом достает ключи, толкает дверь, скрывается внутри. Я замираю на секунду, поднимаю голову, следую за ее взглядом.

На кухне горит свет.

И там мужик.

Я стою в тени, смотрю, как он двигается по кухне, что-то говорит, роняет ложку, раздраженно ее поднимает, чешет затылок. Обычный, блядь, мужик. Ничего особенного. Ни харизмы, ни хищности, ничего. Просто сидит, пьет чай, живет свою жизнь, не подозревая, что за ним сейчас наблюдает кто-то, кто может одним движением сломать ему этот уютный, обоссаный мирок.

И тут она появляется.

Заходит в кухню, проходит к столу, ставит на него какие-то бумаги, что-то говорит. Я не слышу, но вижу, как она улыбается, легкая такая, едва заметная улыбка. Он что-то спрашивает, она отвечает, поворачивается к плите, закатывает рукава. Домашняя, спокойная. Такая же, но другая.

И вот тут, сука, меня внутри чуть трогает. Еле-еле, почти незаметно, где-то на грани понимания. Как будто меня толкнули локтем, как будто где-то внутри что-то сдвинулось.

Смотрю, как она что-то мешает ложкой в кружке, как поправляет волосы за ухо, как двигается так, будто этот мужик действительно часть ее жизни, будто он – ее стена.

Я усмехаюсь.

Муж… муж, блядь.

Ну и что? Муж – не стена.

Подвинется.

Я бросаю окурок, раздавливаю носком, разворачиваюсь и ухожу.

Если не сложно, добавьте пожалуйста книгу в библиотеку, чтобы получать уведомления о выходе новых глав, и поставьте звездочку)))