Текст книги "Пацанская любовь. Зареченские (СИ)"

Автор книги: Ульяна Соболева

Соавторы: Мелания Соболева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Глава 19

Леха

Она уснула на моем плече, почти сразу, как будто все, что было между нами, вытянуло из нее остатки сил, как будто теперь она могла выдохнуть – рядом, в безопасности, без страха, без этой своей внутренней собранности, которую я всегда чувствовал у нее под кожей. Я не шевелился. Вообще. Как будто боялся спугнуть, как будто если пошевелюсь – исчезнет. Голова ее у меня под подбородком, волосы пахнут то ли мылом, то ли сигаретами, моими, наверное. Она дышит тихо, спокойно, и вся такая теплая, мелкая, но будто заняла все место во мне, и я лежу на этом диване, сердце в груди колотится, как будто не трахались мы, а из боя вышли. Я не знаю, че это, честно. Никогда так не было. С бабами у меня все просто: пришла – ушла, понравилась – спасибо, пока. А тут… не баба. Не девка. Не просто тело. Катя. И я с ней, блядь, не как с женщиной, а как будто все внутри остановилось и прислушалось. Сижу, руку кладу на ее плечо, тихо так, чтоб не разбудить, и смотрю в потолок, будто он мне подскажет, как не просрать это. Потому что страшно, сука. Потому что я не умею. А хочется. Хочется остаться вот так, с ней на плече, и чтоб весь этот долбаный мир подождал. И я не знаю, что со мной не так, но мне так нормально. Я сижу с ней – и не парюсь, кто там что подумает, кто чего спросит. Я сижу – и впервые в жизни чувствую себя гребаным счастливцем. Без бабок, без дел, без понтов. Просто с ней. С Катей. На этом чертовом диване. И все. Ни больше, ни меньше.

– Ну и как мне теперь тебя отпустить, а? – сказал я ей в волосы, почти шепотом, зная, что не услышит.

И она вздохнула во сне, как будто ответила. И я понял – мне кранты. По уши.

Я поцеловал ее в висок, не спеша, будто не хотел – а надо было, как воздух, как сигарету на морозе, как свой дом после года по съемкам, просто вжался губами в кожу и задержался, вдохнул, и в этот момент понял, что она для меня пахнет тишиной. Той самой, что внутри после драки, когда руки трясутся, но ты уже не злишься. Хотел прижать сильнее, но побоялся разбудить. Хотел снова наброситься на ее губы, впиться, облизать, укусить чуть, чтоб вздрогнула, чтоб глаза открыла – эти ее глаза, в которых черт его знает что, все сразу. Хотел, но не стал. Просто лежал и смотрел. На нее. Не на тело, не на кожу, не на волосы, а вот именно на нее. И пытался, черт побери, просто побыть в этом моменте. Не думать, что будет завтра. Не думать, что будет, когда она встанет, натянет свою одежду, скажет «мне пора» и вернется домой. К нему. К этому ублюдку, который не заслуживает даже дышать рядом с ней. Я знал, что она уйдет. И меня выворачивало наизнанку. От ревности. От злости. От какой-то собачьей бессильной ярости, потому что я, блядь, впервые чувствую, что хочу заботиться. Чтобы знала: пока я дышу – никто даже не посмотрит в ее сторону без последствий. Я понимаю, что я не подарок. Что у меня за спиной ни квартиры, ни работы, кроме той, что после учебы, ни будущего расписанного. У меня только хрущоба от бабки, где обои отклеиваются, и пыль лет с восьмидесятого. Но я знаю одно: если она согласится, я туда с ней зайду, и все будет по-другому. Без страха. Без унижения. Без крика. Я буду приносить ей чай, когда она простынет. Буду держать за руку, когда она молчит. Буду слушать, даже когда не понимаю. И плевать, кто что скажет. Мне в первый раз в жизни плевать на всех. Я просто хочу проснуться с ней. Не потому что трахнул. А потому что люблю. Хоть я этого слова и не выговариваю. Оно у меня вот тут. В горле стоит. За каждым вдохом. За каждым чертовым стуком сердца.

Я вылез с дивана тихо, как мог, с опаской, чтоб не шелохнулась, будто боялся потревожить то, чего сам не до конца понял. Она дышала размеренно, губы приоткрыты, как у ребенка во сне, одна рука упала на подушку, вторая где-то под щекой – я смотрел и чувствовал, как внутри все мягчает, сжимается, но не болью, а какой-то тупой благодарностью за то, что она вообще вот здесь, сейчас, в моем гребаном сарае, на диване, под моим плечом. Куртку свою накинул на нее, как будто это могло что-то защитить, а сам нацепил на голое тело свою кофту и вышел. На улице сразу в нос ударило холодом – не мороз, но та самая сырость, пробирающая до костей, если стоять дольше минуты. Я закурил, встал спиной к сараю, чтоб дым не тянуло внутрь, смотрел на улицу, в эту серую, сырую Зареченку, и в голове было пусто, как будто тишина наконец разрешила мне ничего не думать. Просто стоял, вдыхал, курил, чувствовал, как в пальцах согревается сигарета – и как внутри понемногу выравнивается дыхание. Было чертовски спокойно. Даже не хотелось, чтобы утро наступало.

Пока не поехали машины. Первая – скорая. Вторая – ментовская. Быстро, с проблесковыми, по главной, прямо по району. Где-то вдалеке кто-то орал: «алкаш с третьего вывалился!» – но машины шли не туда. Не в центр. В сторону Северного. И это… меня почему-то обрадовало. Честно. Потому что если там кто-то кого-то и рубанул – так им и надо, гнидам. Пусть перебьют друг друга. Я уже почти выкинул окурок, когда вслед за ними прошла девятка. Грязная, старая, желто-серая. Знакомая. Я прищурился. Машина матери Рыжего. Точно его. Она всегда тарахтела как кастрюля, и номер я знал, как свой.

У меня внутри сжалось. Что-то не так.

Я пригляделся, сигарету сильнее сжал между пальцами, будто могла дать ответ. Машина едет не мимо – она тянется за скорой. И в следующую секунду мне хватило одного щелчка внутри, чтобы выронил сигарету. Прямо из пальцев, в грязь. Все. Дальше я уже не думал. Я просто рванул. В сторону Северного. По лужам, по сырости, не оглядываясь. Потому что внутри меня вдруг что-то вспыхнуло. Не мысль – чувство. Жесткое. Как кулак в живот. И я знал – если не добегу… потом жалеть будет поздно.

Я несся, как будто сам себе жизнь гнал под зад, как будто за мной кто-то, а на самом деле – я сам себя подгонял, до дрожи в ногах, до вкуса крови во рту, до глухих ударов сердца, что гремели где-то в шее, в висках, в груди, в ботинках. Улица проносилась мимо, кусками, клочьями – грязь, чьи-то окна, ржавые заборы, мокрые тряпки, и ветер с той самой слякотной злостью, когда вроде и весна, но как будто никто ей не рад. Я не думал, я просто бежал. И когда впереди, за поворотом, замигали маячки, я замедлился – не потому что устал, а потому что сердце как будто само тормознуло, как будто знало: дальше – не то. Скорая уже стояла, менты тоже, мигалки били по мокрому асфальту, будто кто-то решил устроить дискотеку на кладбище. Я еще не добежал, как увидел Шурку. Он стоял, спиной ко мне, сутулый, руки опущены, затылок – голый, знакомый, свой. Я остановился, дышал тяжело, как будто вырывался воздух сквозь слезы, которых не было. Я подошел, в два шага, и рванул его за плечо.

– Че ты молчишь?! – выдохнул я в лицо, яростно, будто надеясь, что он скажет: «все нормально, просто алкаш, просто замес, не наша история».

А он повернулся. И в этот момент меня накрыло. Лицо – все в слезах, не просто заплаканный, а вывернутый, как будто его изнутри скребли гвоздями, и эти глаза – стеклянные, пустые, как у человека, который больше не держится за землю. Он не сказал ни слова. Просто резко зарядил мне кулаком в лицо – сильно, в скулу, с хрустом. Я отшатнулся, подался назад, но не от боли – от страха, потому что если Шурка молчит, а потом бьет – значит, все. Все. Глубже некуда.

– ГДЕ ТЫ БЫЛ, СУКА?! – заорал он, хрипло, будто через песок. – Где ты, блядь, был, а?! Тебя ждали, тебя, Леха, тебя, твою мать! Ты обещал, что придешь! Ты сказал, что будешь! Где ты, нахуй, шатался?!

Он махал руками, как будто хотел не бить – сломать. Я стоял, держась за щеку, и не знал, как сказать, что я не знал. Что я был с Катей, что я курткой ее накрывал, а тут – мигалки, сирены, стеклянные глаза Шурки, кулак в скулу и дрожь, что начиналась не в теле – в воздухе.

Шурка открыл рот, будто хотел что-то сказать, будто набирал воздух, как перед ударом или как перед исповедью, но не успел, потому что в следующую секунду все в мире обвалилось, схлопнулось, как будто воздух взорвался изнутри, и у меня в ушах зазвенело от дикого, нечеловеческого, рвущего крика. Кричала мать Рыжего. Не как женщина. Как зверь. Как будто в ней сердце вырвали с мясом, без наркоза, и этот звук врезался в грудную клетку, будто мне нож воткнули в середину груди. Я застыл, глаза расширились сами собой, я смотрел на Шурку, а у него в глазах – ничего. Пусто. Черная муть. Не злость, не паника, не слезы. Просто тишина. И я понял.

– Нет… нет, нет, – выдохнул я хрипло, глотая воздух, и рванул туда, откуда этот крик, туда, где стояли наши, где скорая, где менты, где жизнь только что прекратилась. Я влетел в толпу, распихивая всех локтями, не разбирая, кто передо мной – Серый, Костя, Жека, пацаны – все стояли, как будто не могли пошевелиться. Костя был на коленях, руками в землю, будто хотел в нее влезть, дышал тяжело, как будто его били в живот. Серый закрыл лицо ладонями, как будто можно было не видеть – и тогда этого не будет. А я видел. Видел мигающий синий свет, орущую мать Рыжего, которую держали под руки, чтоб не рухнула, и тени, мелькающие под фонарями. Я слышал сирены. Но все было где-то далеко. Как в аквариуме. Как будто я ушами не слышал – кожей. И я не молился, я просто шел, как под водой, медленно, хотя сердце колотилось так, что я думал, сейчас вырвется.

И только когда подошел ближе, всего на шаг, увидел, как его накрывают – мою башку просто выключило. Белое покрывало на теле, что уже не дышит. Кровь. Рубаха в разводах. Я узнал его руку. Васькину. Сломанную когда-то в пятом, когда мы прыгали с гаража.

И я упал. Потому что ноги больше не держали. Колени сложились, как картон. Я оказался в грязи. Дышать не получалось. В горле было стекло. Воздух не лез.

– Васька… – прохрипел я, не веря, не веря, не веря, и в то же время понимая: все. Человека нет. Истории нет. Улица, детство, первые драки, сигареты, битые губы, ночи под кассетник – все вместе с ним под этим чертовым покрывалом. И меня тоже накрыло. Слезы пошли сами, без спроса, горячие, мутные, я даже не вытирал. Потому что в такие минуты пацанам тоже можно плакать. Когда хоронят не просто друга. А свою часть. Которой больше нет.

Глава 20

Леха

Как будто кто-то выдрал из головы целый кусок жизни, с мясом, с нервами, с запахами, с голосами, с улицами. Я не помню, как тогда ушел, не помню, вернулся ли домой вообще, не помню, как прошли дни, сколько прошло – два, три, неделя? Мы с пацанами не общались, как будто молча согласились, что от боли лучше молчать. Каждый ушел в свою нору, как раненый зверь, и только сейчас, впервые с того дня, стоим все вместе, снова рядом, плечом к плечу, как было всегда – но не все. Стоим, потому что провожаем Ваську в последний путь. Стоим, потому что у живых нет другого выбора. Стоим, потому что если сядем – сломаемся.

Кладбище, сырое, чужое, но будто про нас. Под ногами жижа, воздух колючий, небо низкое, и как будто сам Бог на нас смотрит с недоверием. Людей – тьма. Весь Зареченск, наверно, пришел. Даже те, кто в глаза ему не смотрел при жизни, пришли на прощание. Потому что Рыжий был свой. Бабка его сидела у памятника, мать рядом, обе в черном, обе уже как тени, которых трясет. Мы с пацанами – Серый, Костя, Шурка – стояли с опущенными головами, не шевелясь, не всхлипывая, просто держась за воздух, как будто он мог нести, если не дышать. Я до сих пор не понял, что тогда произошло. Не в смысле – кто, как, почему. А в смысле, как я живу после. У меня будто внутри пробило током, и с тех пор я ничего не чувствую нормально. Ни сигареты, ни еду, ни улицу. Все как через стекло. Только одно – боль. Такая, что не ноет, а делает тупым. Словно тебе череп вскрыли и туда льют кипяток, а ты должен стоять, не заорать.

Я потерял друга. Я потерял брата. Я потерял того, кто знал, как я дышу, кто первый получил за меня по морде, и кому я обязан всем, что во мне было настоящего. Я даже не сомневался – его убили. Твари. Но сейчас я об этом не думал. Сейчас я просто прощался. И клялся. Клялся, что найду. Что отомщу. Что руки испачкаю так, что отмыться уже не смогу. Но сделаю. Не ради мести – ради Васьки. Я смотрел в землю, и мысли путались, пока не поднял глаза. Впереди, через пару рядов, среди толпы – она. Силуэт Кати. В черной косынке, лицо строгое, красивое, будто не из этого места, и глаза прямо в меня. Не испуганные, не жалостливые, не пустые – смотрела, как будто все знает. И у меня внутри все сразу скрутило. Сердце заныло, не громко, а будто щелкнуло чем-то старым, ржавым. Хотелось просто закрыть глаза. Но я смотрел. Пока не увидел – она не одна. Под руку – он. Гена. Урод. Ублюдок. Мразь. И все, что во мне было человеческого, сжалось в кулак. Я сжал челюсти, сжал руки, опустил взгляд и больше не поднимал. Потому что если бы поднял – не удержался бы.

Люди расходились медленно, кто-то гудел на машинах, кто-то шел пешком, кто-то в обнимку, кто-то – в полной тишине, как будто весь Зареченск заодно выдохнул эту смерть и теперь стекает по дорогам, по дворам, по домам, как грязь после дождя. Даже мать Рыжего, даже бабка – ушли, кто-то их вел, кто-то держал, но мы остались. Четверо. Молча. Без нужды говорить, без сил спорить. Просто стояли. Не знаю, сколько прошло – час, два, может три. Время не шло, оно стояло рядом и смотрело на нас, как судья. Земля еще не успела впитать сырость, крест торчал из нее, новый, с неотпечатанной еще болью, с яркой табличкой, и казалось, что это не похороны, а чья-то шутка, чья-то ошибка. Шурка подошел первым, тихо, не глядя ни на кого, просто сел на корточки у креста и положил на землю сигарету. Простую, «приму». Те самые, что Васька тырил у него с тринадцати лет, потом оправдывался: «да я просто одну, попробовать», и ржал, когда его ловили. Шурка тоже закурил, медленно, не спеша, будто прикуривал от чужого времени, от чего-то, что давно прогорело. Он смотрел на крест и молчал, как будто если долго смотреть, можно будет открутить назад, перемотать, и Васька встанет, скажет свое: «Че вы как телки? Пошли уже!» Но крест молчал в ответ. Я подошел ближе, рядом встал Костя, Серый сзади. Все молчали, как будто боялись сорваться. И только Шурка вдруг сказал – тихо, без надрыва, будто просто думал вслух:

– Помнишь, как он в лужу шмякнулся на велике?

Я кивнул, горло перекрыто, говорить трудно.

– Весь сраный был. А потом зашел к маме Серого, весь в грязи, как черт, и говорит ей: «Тетя Лид, я у вас посижу, пока высохну, а то домой не пустят».

Он усмехнулся, без радости.

– А она его пустила. И он сидел на кухне, дрожал, пар валил с него, и он жрал борщ и все говорил: «Шурка – пес. Не тормозил».

Он затянулся и выдохнул в сторону.

– Васька был… живой. Не самый умный, не самый правильный. Зато живой. Настоящий. До костей.

И мы стояли. Четверо. Все, что нужно – уже лежало в этой земле. Все, что осталось – сжималось в груди, как кулак. И воняло табаком, как память о друге.

– Это сделали северные, да? – выдавил я, глядя в землю, будто боялся в глазах пацанов увидеть то, что и так уже гудело в ушах, и сунул руки в карманы, потому что больше не знал, что с ними делать. Шурка обернулся как ошпаренный, зыркнул так, будто хотел сжечь взглядом, и я уже понял – да. Без слов, без кивков. Но Костян все равно кивнул. Четко, тяжело. Шурка затянулся так, что сигарета чуть не догорела до пальцев, а потом выплюнул, не глядя:

– Мы как раз тебя искали… думали, может, че случилось с нашим Лешкой…

Тихо, спокойно, но в голосе было столько холодной ярости, что мне внутри сразу стало мерзко. Меня вывернуло не от слов, а от правды, которая уже стояла за плечом и дышала в затылок. Я должен был быть с ними в тот день. Должен был быть рядом. И хрен бы с ним, с этой дракой, хрен бы с тем ножом, что я тогда воткнул в руку этому псу из Северного – но когда мысль ударила, что, может, тем же самым ножом, в тот же вечер, порвали Ваську – меня стошнило внутри. Тихо, глухо. Я сглотнул, горло сжало, как будто туда песок насыпали. Я не жалею, что тогда заступился за Катю. Не жалею, что был с ней. Я бы все отдал. Все, кроме него. Не друга. Не Ваську. Не за это.

 – А где ты был, когда твоего друга убивали?! – рванул Шурка, стиснув зубы, и тут же шагнул ближе, как будто каждый его нерв искал, за что зацепиться, кого втащить, чтобы не взорваться изнутри.

– Шур, угомонись, а… – вписался Серый, тихо, уставшим голосом, но неуверенно.

Мне защита не нужна была. Мне по делам.

– Я был там, где нужен. Но не думал, что нужен везде… – сказал я хрипло, не глядя, не оправдываясь. Просто так, как есть.

Шурка сжал кулаки, выкинул сигарету в грязь и схватил меня за кофту, резко, с такой злостью, как будто хотел вырвать из меня крик. Я не двинулся.

– С той училкой ты был! Все блядь на лбу у тебя написано, слышишь?! Пока мы как дебилы искали, ты там – с ней! Из-за тебя…

– САША! – рявкнул Костян, глухо, угрожающе, но Шурка только зыркнул, как бешеный, и уже готов был сорваться.

– Нет, пусть, – прохрипел я, и сам откинул его руку, – пусть договорит! Че замолчал?! ДАВАЙ! СКАЖИ, ЧТО ЭТО Я УБИЛ ЕГО! ДАВАЙ, СУКА!

И в груди все треснуло. Не от крика. От того, что где-то глубоко, под всеми этими соплями и матами – я и правда думал так же.

– Да, давайте! – рявкнул Костян, злобно, сквозь зубы, как будто сам себя держал на цепи, – Устройте драку прямо на похоронах друга, охуенно! Прямо тут, на свежей земле! Ублюдки! – голос у него сорвался, и он сплюнул в сторону, как будто хотел выплюнуть всю эту ненависть, что копилась в груди. Тишина повисла такая, будто воздух стал мокрым и вязким. Серый шагнул ближе, ссутулившись, глаза красные, но голос – ровный, как нож. – В этом виноваты только северные, – сказал он, спокойно, но с такой внутренней злостью, будто каждое слово он выдавливал из крови, – не убили бы его тогда, так в другой день. Это было запланировано. Это не вспышка, это заказ. И ты сам это знаешь, Шур. Просто нам всем сейчас легче согнать злость. На кого попало. На того, кто ближе.

И все. Замолчали. Все. Потому что он сказал то, что жгло в груди у каждого. Потому что легче было винить меня, друг друга, себя – чем признать, что Васька ушел не просто так. Что это была месть. Ответка. Холодная. Без шума. Четкая, как лезвие. Я стоял, смотрел в грязь под ботинками, где валялся бычок от Шуркиной сигареты, и думал только об одном: я был там, где нужен, да. Но не там, где умирал брат. И теперь каждый из нас будет жить с этой тенью – Шурка с кулаками, Костян с яростью, Серый с фактами. А я – с виной. До конца. И с ней, черт бы ее побрал. Потому что внутри, как бы я ни пытался оправдать себя – я знал, что в ту ночь, когда в моих руках лежала Катя, умирающий голос Васьки, может быть, звал меня. А я не пришел.

– Возможно и так, – бросил Шурка, в упор, с хрипотцой, как будто его глотку жгло табаком и злостью, – но сейчас я хочу винить одного конкретного ублюдка, который променял нас на юбку. НА МАТЬ ЕГО ЗАМУЖНЮЮ ЮБКУ! – он орал, как будто сам не верил, что говорит это, как будто хотел ударить словами, а не кулаком, но я не дал – кулак мой был быстрее. В ту же секунду я зарядил ему в лицо. Без паузы, без «ну, давай поговорим», просто глухо, резко, по челюсти. Он отшатнулся, но не упал. Взгляд – в меня. Молча. А я… я уже не мог сдерживаться. У меня все внутри горело. Кипело. Ломало, как будто весь этот чертов мир давил мне на грудь, и единственный способ – прокричать его в лицо тем, кто стоял рядом.

– Представляешь?! – выдохнул я, дыхание сбивалось, голос рвался, – В этом сраном мире, кроме драк, сигарет и нашей ебучей Зареченки, оказывается, есть еще кое-что! Любовь, блядь!

Я сам удивился, что сказал это.

– Да, да, смейся, охуевай, делай, что хочешь! Но я впервые, сука, понял, что это! Я не пошел с вами не потому, что забыл! А потому что я остался, чтоб защитить ее, понял?! Она тогда была в опасности! Я был с ней! Потому что она была одна, одна на весь этот мир!

Серый застыл, Костян чуть качнулся, Шурка стоял, дышал как бык. А я говорил. Орал. Не им – себе.

– Да, она замужем! Да, я знаю! Но мне плевать на ее мужа, потому что я его убью, слышите?! Я его, сука, лично закопаю! Потому что он ее избивает за каждое слово, за каждый взгляд! Потому что она боится дышать в его доме! А потом смотрит на меня так, как будто я единственный, кто ее еще держит в живых!

Молчание. Только ветер по кладбищу, и воняет свежей землей, и я понимаю, что уже не могу остановиться.

– Да, я влюбился. Я влюбился, как идиот. Как пацан. Как последний придурок. Я знаю, что вы думаете. Что я предал, что я не пришел. Но если б я мог все переиграть… если б я мог поменять ночь, отдать себя… я бы отдал. Себя! Но не их! Я бы не выбирал между ними.

Я замолчал. Все стояли. Не шевелясь. Смотрели на меня, будто впервые увидели. Я сам не знал, что сейчас сорвется – небо, сердце или я сам.

Шурка вдруг, без предупреждения, хлопнул меня по плечу, не сильно, просто будто выровнял дыхание в груди, а потом резко потянул к себе и прижал, грубо, по-пацански, лбом к моему виску, как будто сказал этим: «живи, сука, держись». Я на секунду застыл, думал, снова ударит, снова сорвется, но нет – у него в руках не злость была, а усталость, как будто в нем все выгорело, и я почувствовал, как он дрожит. Не телом – внутри. Пацаны подошли ближе, не говоря ни слова, и сами как-то по наитию закинули друг другу руки на плечи, встали в круг, молча, как стояли когда-то в подвале у Жоры, перед первой разборкой, как стояли в девятом, когда Ваську поймали на районе, как стояли, когда хоронили деда Костяна. Никто не командовал, никто не просил – мы просто встали. Нас осталось четверо.

– Сегодня просто попрощаемся с Рыжим, – выдохнул Костян, не глядя ни на кого, – дальше будет мясо. Показания, менты, свидетели, эта вся хрень…

Он не продолжил. Мы знали. Знали, что это только начало. Знали, что нас потащат, будут копать, вызывать, спрашивать, может, даже давить. И еще знали: мы не развалимся. Не на этом. Я поднял взгляд на крест. Табличка блестела, земля была свежая, пахла тяжело, как железо.

– Царство тебе, небесное, Рыжий, – сказал я хрипло, в горло будто гвоздь встал.

– Пусть земля тебе будет пухом, брат, – добавил Серый, и голос у него дрогнул, но он быстро сглотнул, сжал плечо Шурки.

Мы стояли и молчали. Четверо. Вниз опущенные головы, грязные ботинки, сжатые кулаки. И одно общее сердце, стучащее на пятерых. Только теперь – на четверых.